Избавление
2 мая 2024 г., 16:44
Баджи умудрился впарить Абэ свою заморочку. Прикинулся больным, на самом деле не имея ни малейшего намерения избавляться от своих приступов ярости, которые так и просились наружу каждый день, как пена в бутылке шампанского перед взрывом.
Он дергал медицину за ниточки, утверждая, что он тут для лечения, что эта белая палата — его спасение, это и есть то место, где ярость станет котенком, щедро мурлыкающим на его коленях. Абэ, казалось, искренне верил в добрые намерения парня. Но кто был бы Баджи, если бы шел прямой дорогой, а не залез в самую задницу и устроил хаос?
На самом деле, для капитана первого отряда всё это было просто дымовым заслоном, маскарадом ради Чифую. Он притворялся, ворочался на кровати под бдительным глазом Абэ и медсестёр, искусно прятал таблетки в щель из-под выбитого зуба и делал вид, что борется со своим монстром внутри.
Но это… это было всего лишь для Чифую, его друга и брата по несчастью, затерянного в лабиринте своего сумасшествия где-то в щелях этой проклятой больницы. Баджи, который играл этот фальшивый спектакль, по-настоящему хотел только одного — спасти друга и ничего больше.
Кейске смотрел через свою маску на Абэ, его глаза были полны острого металла, но врач, казалось, этого не замечал. Баджи был готов к любым мерам, чтобы сделать Чифую вновь Чифую. И если для этого нужно было пройти через всю эту больничную пургу, он с радостью примет это.
Брюнет спустя пару кислых дней поиска отвратительных ходов в больничных стенах смог наконец обнаружить палату друга. Не жалея сил, он словно бешеный кабан шарился по этим стерильным коридорам, как будто его жизнь от этого зависела. Он действительно был уверен, что пока мечется в поисках — его друга убивают. Этот оскал Абэ, вот бы разбить ему рожу.
Наконец, на листе сведений пациентов он увидел знакомое имя. Его губы в усмешке скривились, когда он ткнул в имя пальцем. Чифую Мацуно. Единственный человек в этом дурацком мире, который всегда был на его стороне.
С выдохом облегчения Баджи попросил Абэ о переселении в палату к кому-нибудь. Его мотив звучал почти реалистично — он якобы чувствовал себя одиноко. Как будто бы они отрезали его от мира, и ему страшно нужна была компания.
И вот Кейске стоял перед врачом. Абэ с ледяными глазами и неподвижным взглядом поднес формуляр к лицу, словно ища для своих глаз убежище от реальности этого места.
— Итак, Баджи Кейске, кажется, тебе предстоит переезд, — врач провел по бумаге шариковой ручкой.
— М-м, да? — Баджи поднял бровь, скользнувшую вверх, как зацепленная невидимым крючком, — особый знак вопроса, которым Баджи обычно выражал свое удивление. На этот раз — фальшивое удивление.
— Да, — кивнул Абэ, опуская взгляд на документы. — Твой новый сосед — Чифую, не сильно разговорчив. Странный малый, но мне кажется, ты поймешь его. Медсестра тебя проводит.
Баджи едва заметно поморщился. Нихрена ты его не знаешь, уебище.
***
Утро пришло с тяжелыми каплями дождя, которые стучали по окну. Баджи за ночь не двинулся с места. Он внимательно наблюдал за каждым вздохом Чифую, нервно ожидая его пробуждения. Его взгляд, как у животного, которое чуяло опасность, был прикован к заместителю, лежащему на койке. Тот же лежал, мирно сопя в завораживающем танце таблеточной комы. Танец, где пространство и время растворялись в бесконечно ощущаемой бездне космоса, представляющей невероятное облегчение от боли, а Баджи был единственным свидетелем этого мрачного представления. Он испытывал ошеломляюще бурное чувство заботы и беспомощности одновременно. Ему нужен был Чифую, нужен бодрствующий, готовый встретить любое испытание. Но пробуждение последнего все никак не наступало. Слегка раскаленное закатом стекло окна отбрасывало уродливые тени на лицо капитана, делая его еще более замороченным на фоне стерильного интерьера палаты. Привыкший к обыденности больничной рутины, он со смутным равнодушием наблюдал за тем, как золотистый свет проникал в углы комнаты, делая бледные стены чуть менее угнетающими. — Чифую, — почти нежно произнёс Баджи, позволив себе сломать тишину, — просыпайся. Он тяжелой поступью приблизился к другу, с несвойственной ему аккуратностью разворачивая того к себе. — Вставай, блять, Чиф, — его голос был грубый, как бетон, и в то же время мягкий, как шелк, в нем была и просьба, и приказ одновременно. Чифую медленно открыл глаза, голова была тяжела, как отливное железо. Его взгляд мутный, сонный, пытался сконцентрироваться на чьем-то лице. Сердце стучало, как старый метроном, пытаясь собрать разбросанные осколки сознания. Вокруг него все плавало, словно капли густого масла в стеклянной банке. Но всего через несколько мгновений Чифую начал адаптироваться, с трудом переводя дыхание. Будто старый проектор начинает прокручивать пленку — его сознание включалось, захватывало все его смутные воспоминания, превращая их в живые образы. Все, что в комнате казалось нереальным, каждая деталь, каждый звук, каждая тень — все начало приобретать очертания. Но когда он увидел уверенное лицо Баджи, его сердце начало бешено колотиться, словно ломая ребра изнутри. Он не мог поверить своим глазам. — Баджи?.. — этот вопрос вылетел из глубин его души прямо в утреннюю тишину палаты. Чифую едва мог следить за усилиями своего разума и понять, что на самом деле происходит. — Да, я. — Баджи стоял как статуя, силуэт его на фоне слабого освещения казался нечеловеческим. Его голос был твердым и решительным, стальной глас командира. — Но… Какого хрена ты здесь делаешь? — Чифую все еще боролся со своим сознанием, пытаясь соединить пазлы реальности. — Я пришел за тобой, — Баджи ответил так же уверенно, словно его ответ был определен заранее, ожидая момента, когда он выполнит свое предназначение. Именно в этот момент Чифую осознал, что что-то в капитане изменилось, словно больше в нем не было того весельчака, то и дело озорно улыбающегося при виде любой проблемы. Этот Баджи был серьезным и решительным, словно скала среди бушующего моря. Они смотрели друг на друга мгновение, два, три… словно замерев в игре между действительностью и их собственными смутными ожиданиями. — Но как? Блять, зачем?! — Чифую был шокирован и позволил себе повысить голос. В глубине души было страшно, сам факт, что Баджи здесь, вызывал у него смешанные чувства. — Что? Ты думаешь, мне похуй, когда мой человек пропадает нахуй без следа? Блять, Чифую… — Баджи запнулся, провел рукой по волосам и нахмурился, пытаясь загнать беспорядочные мысли обратно в камеру разума. — Мне тебя ударить что ли, чтобы ты свою соображалку включил? Секунды тянулись, как вязкий сироп из раскаленной на солнце банки, заполняя комнату удушающим приторным воздухом. Баджи смотрел на Чифую пристально, почти с укором, пока тот все еще старался осмыслить озвученные слова. — Ты что, волновался? — Чифую слабо усмехнулся, не веря, что произносит эти слова вслух. — Да, черт возьми, волновался! — голос Баджи зазвучал громче, словно так заместитель стал бы лучше понимать. — И знаешь что? Мне похуй, насколько это выглядит тупо. Кто у нас еще есть кроме нас, а? Он отвернулся и вернулся к своей койке, явно смущенный своим признанием. Эта неловкая тишина, которая заполнила помещение после его слов, была громче любого вопля. Чифую был почти уверен, что его все еще тащит от таблеток и на самом деле он пускает слюни на подушке. Слова Баджи о его чувствах еще витали в воздухе, именно они были тем искривленным зеркалом, которое заставило Чифую взглянуть на себя. Растерянно хлопая глазами, он посмотрел на спину капитана и понял, что нужно привести себя хотя бы в относительный порядок. В этом молчании он окончательно оправился от сонливости, подошел к раковине, что была в углу палаты, — старый белый монолит, что помнил и более лучшие дни. Молча умылся, ледяная вода даже будто придала бодрости. Оторвав взгляд от своего отражения, закрыл скрипящий кран. Протер лицо полотенцем, каждый шорох ткани звучал для него как шорохи разборок и драк, шорохи его прошлого, а может, и будущего? — Ну, какой план, капитан? — проговорил Чифую, своим голосом заполнив воздух после долгого молчания.***
Время текло неумолимо, надвигаясь с каждой секундой, ускоряя пульсацию сердца у обоих. Будничная лавина приближалась, неся с собой проклятие принудительной медицины. Баджи разглаживал сбитые складки на своей постели, словно разглаживая собственное волнение, и настороженно слушал, что происходит за дверью, словно пес. Он встретил взгляд Чифую — тот еще полусонный, но уже был настроен слушать. — Пока что нам нужно сохранить свою кукуху. Тебе надо прятать таблетки, понимаешь? — Баджи начал твердым тоном. — Мы не будем их глотать. Ты просто держи их во рту — спрячь. Не вздумай их жрать. Он смотрел на Чифую, его глаза были будто нежнее обычного, когда он говорил о своих планах. Но внутри него словно бился страданиями странник, пытающийся указать кому-то путь без обозначенных троп. Мацуно вскинул бровь и заинтересованно наклонил голову: — Как ты хочешь это провернуть? Абэ тщательно следит за пациентами во время приема таблеток. — Да как угодно. В твоем чердаке уже мыши шубу доедают, ты глаза свои видел? — Брюнет будто сказал это с укоризной, но затем тихо рассмеялся. — Единственное, что нам нужно сделать, это сохранить контроль. Чифую кивнул, взгляд его, погруженный в тени, был направлен на Баджи. Тот протянул свою руку, открывая ладонь, на которой лежали две маленькие желтые таблетки. Он взял одну и приоткрыл рот. — Смотри и запоминай, — произнес он, затем аккуратно положил таблетку в рот, кладя ее под язык. Он бы спрятал ее на привычное место — щель от выбитого заднего зуба, но понимал, что у заместителя вряд ли найдется такое же. Чифую, что молча наблюдал за трюком капитана, захлопал глазами. Губы Кейске сомкнулись, но он продолжал говорить, даже с таблеткой во рту, его голос зазвучал немного приглушенно, но все еще отчетливо: — Вот так. Ты прячешь ее под язык и делаешь вид, что проглотил. Потом когда они уйдут, ты спокойно выплюнешь ее. Глядя на эту иррациональную картину, Чифую на мгновение погрузился в темные волны стыда, вспоминая свою слабость. Эти таблетки стали его скалой в непроглядном океане отчаяния, он слишком быстро поддался их притягательной силе забытья. Стыдно, блять, — проскользнуло у него в мыслях, тонко и язвительно, но слова остались не произнесенными. Ведь это была отвратная тайна, которую он твердо хранил в своем сердце — он так легко сдался. Сейчас, когда он видел перед собой Баджи, его непоколебимую волю, его стойкость и силу духа, стыд захлестнул его с головой, заставляя покраснеть. И все это на глазах у Баджи, которому он безмерно доверял. Чифую чувствовал себя слабаком рядом с ним, пустившим корни в комфорт ошеломляющего забвения, которое ему подарили таблетки. — Чифую, блять, не тупи, — Баджи протягивал ему таблетку, его брови сошлись к переносице, задержка ему явно не нравилась. Звук железа, бьющегося о кафель от проносящегося за дверью медицинского оборудования, напомнил Чифую о том, что время ограничено. В его голове все еще плавали останки таблеточных галлюцинаций, создавая зыбкое полотно реальности, пришлось встряхнуться, чтобы прийти в себя. Он взял вторую таблетку с руки друга и попытался повторить трюк, положив ее под язык. Она ожидаемо оказалась очень горькой, рот наполнился слюной и невольно пришлось сглотнуть. Таблетка юрко, по инерции соскользнула к горлу, и Чифую зашелся в кашле, из глаз брызнули слезы. Подбежав к раковине он смог выплюнуть этот яд в овальной форме. Баджи разразился искренним смехом и с улыбкой произнес: — Все с тобой ясно, дебил. Давай просто спрячем её за щекой, окей? Не думаю, что ебанат Абэ будет тебя в чем-то подозревать именно сейчас.***
План должен был быть надежным, как швейцарские часы, блять. Они прячут таблетки, оставляют свой разум при себе и дают знак Тосве, чтобы те смогли их забрать, это все, что понял Чифую. Нужно было украсть телефон у медсестры, либо нарисовать крест на окне, чтобы шестерка, что сторожит психушку днем и ночью, передала Майки, что все готово. — Только морду сделай кирпичом, как обычно под таблетками, — шепнул капитан на ухо Чифую перед построением после завтрака. Мацуно послушно расслабил мышцы лица и смиренно смотрел в пол во время выдачи таблеток. Баджи стоял прямо рядом с ним, также не выражая никаких эмоций. Медсестра, степенная бабушка с засаленными волосами и резким угловатым лицом, приблизилась с подносом. Его глянцевая поверхность отражала в себе уставшие лица пациентов. «Глотай, глотай, хороший мальчик», — эти слова витали в воздухе, хоть и не были произнесены. Парочка послушно сделал вид, что усердно сглатывает. Абэ, что стоял поодаль, казалось, не выразил никакого недоверия и, судя по краткому взмаху руки, — поставил галочку в своих документах. Вернувшись в палату, оба парня синхронно метнулись к раковине. Таблетки, моментально обретшие вкус свободы, приземлились на керамическое дно раковины с щелчком. Звук разбившейся цепи или разрушенной тюрьмы, звук, который смог поднять боевой дух в каждом из них. Подняв глаза, они взглянули в зеркало на свои отражения, на их ответные улыбки, такие редкие и непринужденные, и на мгновение успели поймать взгляд друг друга. Этот взгляд зажег в каждом искру признания: «Твоя улыбка… Мне так ее не хватало». Эта мысль, почти одинаковая в обоих умах, будто эхо, разносилась по помещению, смутно отозвавшись в сердцах. Первым в себя пришел Баджи. Отводя взгляд, он произнес: — Как себя чувствуешь? Бежать сможешь? — Это вряд ли, ноги ватные, — виновато пробормотал Чифую, осознавая, что недели таблеточного анабиоза не прошли без следа. — Похуй, понесу, — решительно произнес Баджи, не испытывая никакого разочарования. Это было не предложение, а обещание, словно он уже обдумал подобный вариант заранее. Баджи, облаченный в мешковатую больничную робу, которая больше походила на накидку для покойника, прошел мимо ошарашенного Мацуно. Тот стоял, как вкопанный, глаза вытаращенные, подобное заявление шокировало. В руке Кейске был сжат кусок мыла, белого и невинного, как сам Мацуно. Он поднялся на кровать Чифую и стал чертить на окне большой крест, но видно его было плохо. Если так плохо было видно с расстояния в пару метров, то шестерка за забором его точно не увидит, поняв это, Кейске выдал ряд нецензурных эпитетов. — Блять, видимо, придется поискать что-то более существенное или спереть мобилу у медсестры, — процедил он сквозь зубы, спускаясь. — Пошли в комнату отдыха. — Это… — замялся Чифую. — Будет подозрительно… — С хера ли? — Баджи недоуменно поднял бровь. — Я ни разу не был там. — Мацуно упорно рассматривал свои тапочки. — Абэ точно заметит. Баджи, водопадом расточая свою недоумевающую энергию, сначала застыл, обработав слова Мацуно, затем поднял обе брови, словно они были поршнями в моторе его удивления, и голос его зарокотал: — Мацуно, блять, только не говори мне, что валялся здесь целыми днями напролет?! — Он злобно указывал в сторону кровати, он был словно злобный прокурор на допросе. — Хоть бы в Го* поиграл со стариками! Чифую молчал, не мог же он сказать, что неделями убивался от безответной любви к нему, к своему другу, к своему капитану. Как обычно, когда осадок чувств пытался взять верх, Чифую погрузился в свои мысли. Будто пловец, чтобы уйти от взрывающегося на поверхности моря шторма, он погрузился на дно, где вода была спокойнее. Чем глубже он опускался, тем больше он ощущал холодную тень самого себя. Его мучила мысль о том, что ответить Баджи. Что сказать ему? Как объяснить ему, что он прятал свои чувства сквозь долгие дни и ночи, прятал их далеко под кроватью, словно монстра? Что упорно делал вид, что этого монстра не существует? — Я… Я просто не знал, что сделать, — прошептал он наконец, не в силах поднять взгляд. Его голос дрожал, обычно мягкий и успокоительный, сейчас он был лишь тенью от себя. В лучах утреннего солнца, всегда нежных и призрачных, Чифую казался еще более беспомощным. Будто в стене водопада эмоции Баджи наконец прорвались. И в стремительном потоке, как река во время наводнения, они сметали всё на своём пути. Возможно, это была реакция на вид своего друга, заместителя капитана его корабля, что плыл по жизни с ним, которого он всегда считал достаточно сильным, чтобы держать свои чувства под контролем. Но сейчас, при виде Чифую, такого беззащитного и потерянного, он почувствовал, как что-то трещит внутри его. В тот момент темные глаза Баджи превратились в черную морскую пучину, глубокую и полную бьющихся волн. Он резко подошел к другу и, словно спасая его от утопления в обманчиво спокойной воде, прижал к себе. Его объятие было крепким и нежным одновременно — удивительной комбинацией мощи и нежности, которая с течением времени их общения стала только крепче и серьезнее. — Все в порядке, — тихо успокаивал он Чифую, прижимая к себе, чьи глаза заливались слезами. — Мы вместе справимся, — добавил он, голос незаметно дрогнул от эмоций, бьющих через край. Чифую, погружаясь в объятия Баджи, будто бы поддался своему молчащему желанию, все его тело зажглось. В нем пробудилось притяжение, которым обладали только те, что видели лицо любви и испытали глубину ее ярости. От угла глаза скатилась слеза, оставляя мокрый след на скуле и испаряясь на его горячей коже. Он уткнулся в шею капитана лицом, дыхание его на коже вызвало столь знакомый ему жгучий запах — запах Баджи. Резкий, но цепляющий, заставляющий колени дрожать. Вдруг всё внутри Мацуно изменилось, словно землетрясение вывернуло его изнутри наружу. Путь к его сердцу был открыт и необратим, и он уже не мог ничего поделать с безответной любовью, что будто змея обвивала его сердце. Баджи не мог не заметить реакции Чифую. Его тело дрогнуло от того, как дыхание друга коснулось его шеи. Безмолвное признание вызвало мурашки на его коже, что побежали вниз по спине, оставляя за собой ровный след. Это была одновременно мучительная и прекрасная эмоция, столько страдания и желания скрыто в этом моменте между ними. Вдруг, как молния, ударившая в темную ночь, Баджи понял. Все крупицы пазла после долгого времени собрались воедино в углубленной части его ума, который долгое время отказывался от этой истины. Что Чифую, молчаливый и скромный Чифую, испытывает к нему нежные чувства. И что он испытывает то же самое и уже давно. Чувства, которые были слишком сложными и едва уловимыми для его циничной души. Но это был вызов, которому он не мог отказать. В его сердце вспыхнула безграничная теплота, пронзила его до самого ядра, оставив его опустошенным и ошарашенным во всей своей полноте. С этим откровением Баджи не мог больше отрицать своего желания, своего притяжения. Он поднял руку и взял лицо Чифую в свои шероховатые пальцы, мышцы его руки напрягались от необычайной нежности этого прикосновения. Он притянул его ближе, глаза их встретились, и в этом взгляде было столько чувств и искренности, что они оба ощутили это до самых кончиков своих пальцев. И вот, тихо и нежно, как падение снежинки, губы Баджи прикоснулись к губам Мацуно в поцелуе. Обращаясь к нему с такой нежностью, которую только сердце могло знать, Баджи превратил поцелуй во что-то гораздо большее. Это был стих и молитва в одном, тихий шепот сердец, которые передавали друг другу чувства в тесном танце притяжения их губ. Губы Чифую были удивительно теплыми и мягкими, а изнутри из него доносился сладкий вкус, который, похоже, содержал в себе всю сладость и тяжесть его непроклюнувшихся чувств. Поцелуй был глубоким, искренним, и в нем выражались все мучительные чувства, которые они оба так долго скрывали друг от друга. Когда их губы наконец отделились, Баджи посмотрел на Мацуно с глубокой любовью и испытывающим замиранием сердца. Он достиг нерушимого соглашения со своим сердцем: его любовь и привязанность к Чифую были такими глубокими и искренними, что он не мог спрятать их больше. И в этот момент в глубине своего сердца он знал, что ничто не сможет развести их. — Я тебя вытащу отсюда, — прозвучало обещание в тишине.
