Little by Little

В детстве матушка часто пела Андре на ночь одну и ту же песню. Долгие годы он думал, что та сочинила её сама, но впоследствии выяснилось, что песня эта известна в кабаках как минимум пяти городов, в которых ему довелось побывать уже взрослым.

Прими меня в объятья ясным днем. Уходя — вернись ко мне в бурю. Ты спасешь меня от яркого солнца. Я укрою тебя от дождей и ветров.

Матушка пела нежным, чуть усталым голосом, обещавшим, что все услышанное непременно сбудется; убегавшегося за день Андре мягко несло по волнам этих напевов, беспрекословно, как только в детстве бывает, уверенного, что однажды обязательно встретится ему человек, который спасёт его и которого спасёт он сам. Это обещание и само по себе поддерживало его множество раз: помогало примириться со своей сущностью, когда со страхом он уразумел, что девушку любить не может хоть плачь; помогало не отчаяться духом, когда отец плевался жестокими слова, от него отрекаясь, чтобы после простить, чтобы после отречься снова — раз за разом, один за одним; помогало не сойти с ума на войне, и, когда было совсем туго, он говорил себе «ты не можешь сдаваться, ты не нашёл ещё — тебя ждут, и ты будешь нужен». Но обещание это, столь славно работающее при вышеперечисленных обстоятельствах, оказалось совершенно бездейственным на землях поместья Угодья — как будто утеряло всю свою магическую силу, развеялось дымом над индейским костром. Андре пытался порой проговаривать заветные строки, убедить и убедиться, что все помнит верно, но слова перестали иметь всякий смысл и были теперь лишь набором наивных идей, верить которым может лишь малый ребёнок. Несколько месяцев, прошедших со злополучного разговора у озера, пролетели для Девинетта одной неделей — да и помнить было практически нечего. Он был с головой занят работами, Топфер — своими утопическими планами, которые одновременно и подстегивали его проводить больше времени в поле, и «лечиться» куда сильнее обычного. Господин Майкл то бросал пить волевым решением, то срывался и надирался вновь, с домочадцами почти перестал общаться, но и новых друзей своих в гости больше не зазывал, разругавшись постепенно практически с каждым — был все время один, и все чаще болтал словно бы сам с собой, рассуждая, прикидывая и оспаривая собственные слова. С Андре он делиться идеями перестал, да и держался как будто на расстоянии, заметно меньше на него срываясь, но и задушевные болтания начисто прекратив. Они уже не сидели как раньше допозна в библиотеке или кабинете, отчётность Топфер, избегавший лишний раз смотреть на своего управляющего, просил приносить уже готовой, чтобы он мог лишь утвердить — и возвращал поутру гроссбухи с пометками, согласиями или несогласиями. Словом, шли дела одинаково и как будто даже налаженно. Девинетт, в душе примирившийся с текущим положением дел, ловил себя на мысли, что внутри него было до странности пусто — не больно, но и не радостно. Всё то пылкое волнение, которым пронизаны были первые дни его жизни в Угодьях, надежды, страхи и желания принадлежали иному человеку, иному Андре Приму Девинетту, а нынешний был всего лишь его копией, портретом с портрета. Его, казалось, неутоляемая страсть, пожиравшая тело и мысли, наконец, угомонилась — и все же иногда по ночам прорывалось в нем нечто отчаявшееся, неконтролируемое, пугавшее его самого, заставляющее остаток ночи проводить без сна, с открытыми глазами и колотящимся сердцем. Эпизод, грозящийся нарушить этот устоявшийся, хрупкий, словно корочка на пудинге, мир, случился поздней осенью. Мистер Топфер непогожим деньком скатался в город «по делам», что собой подразумевало присесть на уши какому-нибудь незнакомцу в салуне, но вернулся куда раньше обычного, необычайно тихий, словно чем-то ошарашенный. Днем он был крайне рассеян, отвечал невпопад и как будто через силу, потонувши в собственных невеселых мыслях. Вечером следующего дня он затребовал Девинетта к себе в библиотеку. — Я тут узнал, что вы ищете себе новое место. Это так? — забормотал Топфер с порога, на гостя, однако, не глядя, лишь пристально впершись взглядом в какую-то книгу в руках. Андре удивленно покачал головой. — Не ищу, мистер Топфер. Где это вы такое слышали? — Где слышал, там и слышал, — отрезал Топфер, — Отчего вы…вам не хватает вашего жалования? — Хватает, сэр. Я ничего не… — Я ведь теперь вас не задеваю никак, — Топфер поднял глаза со страниц — взгляд его пылал, — Не трогаю…мы и вовсе почти не разговариваем. Отчего вы решили… — Ничего я не решал… Андре запнулся. Услышанное Топфером было правдой — но лишь отчасти. Девинетт и впрямь пару раз в Мэрриэнтауне спрашивал о местах — подпив виски в салуне, расслабившись и дав волю тщательно подавляемым обычно фантазиям. Вот он уходит из Угодий, становится управляющим в другом поместье, встречает человека с добрым сердцем, а после Топфер видит их вместе, все понимает — и ему становится чертовски стыдно за все его дрянные слова, а, быть может, он чувствует досаду…нет, не досаду, а ту дикую потребность быть рядом с Андре, какую он сам… — Не торопитесь принимать иных предложений, — медленно произнес Топфер, прервав ход мыслей Андре, — У меня для вас тоже есть предложение. Мое будет наилучшим. Слушайте. Если останетесь здесь, то я оставлю вам Угодья. Когда я умру, то оставлю все это вам. Детей у меня нет и не будет, а место это заслуживает человека, который за ним хорошенько присмотрит. — Что? — Андре едва не подпрыгнул от удивления, — Спасибо, но мне не нужно… — А что же вам, черт возьми, тогда нужно? — мгновенно вызверился Топфер, — Я не коробок с лягушкой предлагаю, мистер Девинетт, и не кувшин компота — я предлагаю вам одно из лучших в штате поместье! — Я понимаю. Но не нужно…это слишком много… — Это не много, а в самый раз. Все, что нужно мне — чтобы вы остались здесь. Вы хороший управляющий. В дальнейшем станете хорошим владельцем, вот и все. И дело моей жизни не уйдёт с торгов какому-нибудь янки. — Да вам же не сто лет, — простонал Андре, — К чему вообще все эти разговоры? — Вы истинно верите, что я планирую дожить до ста лет, мистер Девинетт? Андре внимательно посмотрел на него, прятавшегося привычно в сумерках и тенях — и увиденное его поразило не меньше свежего предложения. Он ведь и впрямь не замечал, как в волосах Майкла за эти месяцы прибавилось седых прядей, а в чёрных блестящих глазах притушилась искра. Топфер был небрит, лицо осунулось, загорело пятнами — и все равно он оставался породисто красив. Девинетт моргнул. — Если вы думаете, что получите право каждую минуту жизни говорить о своей скорой смерти только потому что что-то мне наобещали, то я отказываюсь сразу от вашего щедрого предложения. Я не искал иного места, а если и спросил, то…лишь ради того чтобы спросить. — Стало быть, все же спрашивали, — Топфер тяжело откинулся на спинку кресла, — Все одно — вы будете наследником. Настоятельно рекомендую подумать и принять верное решение. Помирать от своей же руки я не планирую, тут уж извините — но природе противиться не стану. Каких-нибудь пару лет — и получите… — Это бесконечно отвратительный разговор. — О, не будьте вы таким щепетильным! Это всего лишь разумная сделка. Вы получаете Угодья — я получаю уверенность в том, что поместье попадёт в хорошие руки. Уговорили, минимум десять лет обещаю честно стучать вам в висок своими придирками. Вам же это нравится, верно? «Мистер Девинетт, почему не триста, а триста восемь? Ах, это выписан ноль…так учили писать ноль в Чалметте, я полагаю?». Андре негромко рассмеялся. Редко когда Топфер был настолько самоироничен. Господин Майкл тоже улыбнулся — совершенно по-детски, подкупающе наивно. — Соглашайтесь, Андре, — доверительно промолвил он, — Каким бы вы меня не видели чудовищем, вам-то уж точно я не желаю зла. Вы многое делаете для этого места. Вы терпите меня, в конце концов. Девинетт в ответ грустно улыбнулся. — Терпеть вас мне, поверьте, не так в тягость… — Да ну бросьте… — Не в тягость, — упрямо повторил он, — Но правильно ли я понимаю, и поправьте, если не так — коли я подпишусь на эту…сделку, то привести в этот дом человека, которого люблю, я все ещё не смогу? Лицо мистера Топфера застыло. — На территории поместья связи…– начал он отрывисто. — Тогда я вынужден отказаться, — Андре покачал головой, — Простите меня. Простите, правда. Мне бы не хотелось обещать вам того, чего не смогу исполнить. — Вы…вы разве кого-то нашли? — нервно спросил мгновенно побледневший Топфер. — Нет. Но и не желаю терять этой возможности. — Вы отказываетесь от надежного предложения ради какой-то эфемерной возможности? — Что такое «эфемерной»? — Шаткой! Ради шаткой возможности! — Почему же, по-вашему, это такая «шаткая» возможность, мистер Топфер? Вы все ещё считаете, что меня настолько невозможно любить? — в голосе Андре, как он не пытался сдерживаться, проступила горечь, — Почему так, в конце концов? Если я…если я не нравлюсь именно вам, то отчего вы думаете, что так будет для всех и всегда? Девинетт с вызовом посмотрел на Топфера. Тот молчал. — Я вовсе так не думаю, — негромко произнес он после пары тягостных секунд, и вдруг быстро забормотал: — Вы не спите до утра, и в окошке вашем горит свет, вы смеётесь над шуткой про даму из Даама, у вас родимое пятно в виде… Он тяжело выдохнул, встал и нервно зашагал из стороны в сторону. — Сядьте, — указал он на кресло. — Я вполне могу… — А я не могу. Да сядьте вы, ради бога, мистер Девинетт. Мне нужно вам сказать…многое. Андре сел, не зная, чего ожидать. — Сразу скажу — это ничего для вас не меняет, — начал Топфер, все так же слоняясь из стороны в сторону и подергивая рукава своей рубашки, — Завтра я уезжаю в Новый Орлеан. Там живёт моя тетка, миссис Балтимор…старая карга. — Завтра? И насколько же вы уезжаете? — Месяца на три. Может, на четыре. — Четыре? — изумлению Андре не было предела, ему ощутимо перестало хватать воздуха, — Но как же вы…поместье… — На то у меня есть отличный управляющий, чтобы следить за делами. Впрочем — дайте договорить. — Да какая вам вожжа…у нас нет денег на это! — в отчаяньи вскричал Девинетт, — Вы нужны…здесь… — Вы порой не спите до утра, и в вашем окне горит желтый свет, вы смеётесь над шуткой про даму из Даама, у вас на спине родимое пятно в виде кленового листа, чем больше вы подымаете брови, тем больше вы скучаете…– Топфер произнес это скороговоркой, и так резко, словно сорвал с языка, как репей, — Я…все это мне нравится в вас. Тысячи тысяч иных мелочей — все это мне нравится в вас. Как вы щуритесь, когда смотрите на небо, пытаясь увидеть, есть ли ласточки к дождю. Как поутру от вас пахнет мазью, потому как вы лечите ногу. Как вы хмуро спрашиваете «где эти болваны?», когда ищете наших болванистых братьев по всему поместью. Все это мне нравится в вас. Я мог бы осмелиться сказать, что мне нравится в вас абсолютно все, но слукавлю лишь потому, что всего вас я просто не знаю — и даже это мне нравится в вас, хотя обычно люди закрытые раздражают меня неимоверно…впрочем, кто меня не раздражает, тоже новости, — он слабо усмехнулся, прикрыл на мгновение рукой глаза, после чего, чуть запинаясь, продолжил, — Если я дал вам повод думать, что никто и никогда вас полюбить не сможет, то мне должно быть стыдно за собственную глупость, и я прошу прощения — хотя бы во имя справедливости, ведь сам же… я вас полюбил. Я вас люблю. Вы первый человек в моей жизни, кому захотелось это сказать. И, вероятно, единственным останетесь. Обязывать вас своим…чувством я не стану. Не скрою, мне бы желалось взаимности, но в силу многих обстоятельств…я понимаю…в общем, я все ещё предлагаю вам оставаться моим управляющим. Я планирую быть в разъездах какое-то время, вас, стало быть, никак не потревожу. Если же вы вдруг кого-то найдёте и захотите уйти, — он выдавил кривую улыбку, — О, я хотел бы быть добрым самаритянином, мистер Девинетт, хотел бы сказать, что отпущу вас с лёгким сердцем и благословением, но коль у нас случился день честности, то не буду рисоваться добрее, чем есть — одна мысль об ином человеке в вашем сердце заставляет меня гореть изнутри, словно в вены заливают плавленый металл. Любого, кого вы полюбите, я возненавижу так сильно, как способен лишь истинно добрый христианин. Однако…однако препятствовать, разумеется, вам не стану. Всё, чего я хочу — просто быть подле вас столько, сколько это будет возможно. И чтобы вы видели меня не только злобным волком, воющим на луну в невозможности ухватить от неё кусок. Мне жаль, что от меня вы не получили иного обращения…я думал, что раз больно мне, то стоит разделить…я так много и глупо думал… Он отвернулся, прервавшись — плечи его вздрагивали. Длилось это лишь мгновение, и, когда Андре, вскочивший с кресла, подошёл к Топферу, тот был довольно спокоен — лишь глаза его блестели чуть больше обычного. Он упрямо выставил подбородок. — Не нужно утешать меня, мистер Девинетт… — И не подумаю! — взвился взволнованный, не в силах до конца поверить в происходящее Андре, губы которого то расползались дрожащей улыбкой, то собирались упрямой складкой, — Почему вы решили мне все это сказать…и тотчас ехать в Новый Орлеан? Какого дьявола вы там забыли? — Какого дьяв… Чем же так плох Новый Орлеан? — поинтересовался Топфер, поглотившее недоумение которого, кажется, даже слегка отвлекло от неловкости всего им сказанного. — Чем он хорош? Вы же утверждали, что желаете быть подле меня — и тотчас уезжаете? — Я и буду подле — так вы останетесь моим управляющим и не покинете Угодий, — Топфер посмотрел на него слегка поблажливо, как будто объяснять подобное нужно лишь малому ребёнку, –Чем меньше мы общаемся — тем меньше я вас задеваю, не так ли? — Нет, — Девинетт с силой покачал головой, — Нет. Нет. Если все, что вы сказали — правда, то…не уезжайте. Не найти человека счастливее меня…если вы будете подле. Я и сам хочу этого со всей силой своего сердца. Сказав это, он с некоторой опаской посмотрел на Топфера, все ещё не позволяя до конца хрупкой надежде разростаться в душе пышным лимонным деревом — но она уже дозволений и не спрашивала. — Правда? — тихо спросил Топфер, — То, что вы сказали сейчас — это правда? Андре кивнул, не имея возможности больше промолвить ни слова. Топфер вдруг порывисто схватил его за руку, прижал его ладонь к своей щеке и прикрыл глаза. Девинетт осторожно, исследуя границы дозволенного, провел пальцами по хмурой складке на лбу, погладил скулу, убрал тонкую прядь волос с виска, тронул кончик носа. Топфер в ответ мягко ткнулся губами в раскрытую, доверчивую ладонь. Девинетт легонько выдохнул… Так стояли они то ли минуту, то ли вечность, касаясь друг друга, обмениваясь неловкими, полными вселенского облегчения улыбками. — Я бы хотел…подарить вам более весомый поцелуй, — пробормотал, наконец, Топфер. — Для этого вам надо будет открыть глаза, — не удержался от смешка Андре — и тут же натолкнулся на островатый взгляд. — А вам — глаза закрыть, Андре. — И не подумаю. Хочу видеть все… Майкл. Топфер покачал головой, словно бы досадуя, но в чёрных глазах его заплясали искорки. Он слегка наклонился — и коснулся губ Андре, который так был растерян, что ощутить успел лишь влажное, нежное тепло, и то, как чужие губы расползлись в мягкой, одному ему посвящённой улыбке. — Ещё. Этого мало. Ещё! — выдохнул Андре. И Топфер едва ли не впервые исполнил его просьбу беспрекословно и без лишних споров. В груди Андре, как казалось ему, больше не было сердца — вместо него теперь билась птицей матушкина старая песня, покалывала кончики пальцев, наростала в ушах, звенела триумфом и все новыми, ещё более крепкими обещаниями. На следующее утро, едва проснувшись, Андре не вышел — выбежал из своего домика. Ему отчаянно нужно было убедиться, что все произошедшее вчера — признания, поцелуи, касания без возможности оторваться друг от друга — все это не было обманчивым сном, когда реальность не в пример сладким грезам оставалась такой же горькой, какой и была. — Ух, куда же вы так летите, мистер Девинетт? Чуть не сбили всю, — всполошилась выходящая из дверей Эрика. В руках её была высокая плетёная корзина. Андре чуть придержал двери, помогая служанке пройти. — Прости. Нужно срочно повидать хозяина, — губы нехотя, сами расплылись дурковатой улыбкой, — Мистер Топфер у себя? В столовой? — Господин Майкл еще на заре уехал. — Как это он уехал? — вздрогнул Андре. Ему мигом припомнился Топфер вчерашнего дня — непривычно ласковый, чуть смущенный несвойственной ему открытостью — как и дня не вылупившийся из яйца цыплёнок. И вспомнился Топфер иных, куда более длительных времен — желчный, гневливый, насмешливый. Кого из них он знал лучше? И кому из них стоило доверять? «Господи, какой же я непроходимый дурак». — Так и уехал, как обычно вы, жентмуны, уезжаете. На лошадь вскочил, ни на кого не глядя — только пыль столбом. — Лошадь? — Андре тряхнул головой, — Это он, что же, на лошади хочет до самого Нового Орлеана скакать? Отчего не экипажем до вокзала? — А господин Майкл разве собирается в Новый Орлеан? — удивилась Эрика, — Первый раз слышу. Ох, коли поедет, то пусть бы про мою Мегги там расспросил! От бедняжки никаких весточек уже почти… — Если не Новый Орлеан…то куда же он направился тогда? — Вот вы скажете всегда так хорошо, смешно, — служанка, вмиг забывши про золовку, довольно расхихикалась, — Других мест и нет как будто. Он в Мэрриэнтаун поехал. Какие-то подарки, говорит, хочу… Какие подарки? До праздников ещё как в озере тонуть — долговато выйдет. Ну это, знаете, — Эрика легонько покрутила рукой у головы, — Как что взбредет… — Знаю, — кивнул Андре и с шумом выдохнул, — Я-то знаю. «Ну и стыдник-трус же вы, Майкл Юлиус Топфер. Подарки, право… Все, что угодно, лишь бы в глаза не смотреть следующим днем! Ну вы только вернитесь, только вернитесь — покажу я вам ваши подарки… Только вернитесь».