адаптивное мышление

             просто есть люди, которым на роду написано отучиться в престижном вузе, потом стать какими-нибудь дипломатами, жить в квартире с огромной люстрой из немецкого хрусталя посреди гостиной, по утрам пить кофе, разбавляя его сливками, а вечером четырёхзвёздочный коньяк салями закусывать, а есть другие, которым суждено умереть либо от цирроза, либо от пули в голову в парадной собственного дома или на дно пойти с ногами в бетоне, зная, что после смерти ничего от них уже не останется; ни памяти, ни имени, ни тела целого, — разве что, паспорт или рубашка какая-нибудь, если повезёт. пути этих людей обычно особо не пересекаются, а вот его с вовой пересеклись.              он сидит напротив кащея в прокуренной подсобке подпольного тренажёрного зала, которую сам когда-то и обустроил, упирается локтями острыми себе в колени. несмотря на, пусть и формальный, но всё же отказ от алкоголя, пьёт с ним водку, от которой становится непривычно дурно, стопку за стопкой, не закусывая.              в комнате душно, от сигаретного дыма почти физически больно дышать, грудь словно сдавило, но форточку никто не открывает. зима всё-таки, холодно. кащей расстёгивает верхнюю пуговицу своей свободной чёрной рубашки, приоткрывая шею, на которой чуть раньше какая-то из его девчонок оставила едва заметный засос, а вове хочется то ли проблеваться, — не столько от выпитого, сколько в целом, — то ли свернуться калачиком на потрёпанном диване напротив него; прямо там, где сейчас кащей, вытянув ноги, сидит. вместо этого он только смотрит на свой полупустой стакан, оценивает, сколько примерно осталось.              — пей, чё ты? — кащей взглядом указывает на этот же самый стакан, хоть и видит, что его явно не слушают. из принципа прерывает своим хриплым голосом тишину.              вова пьёт, но ничего не отвечает, и тогда кащей наливает ему ещё, после чего отставляет в сторону пустую бутылку. зеленоватое стекло под тусклым светом лампы оставляет на полу едва заметный изумрудный блик, кащей невольно акцентирует на нём своё внимание; может, из, свойственной ему по натуре, любви к блестяшкам или просто, потому что нужно ведь хоть на что-то собственный взгляд бросить, в то время как на стол смотреть — скучно, на вову — тоскливо, вот и остаётся только этот болотный, будто пролитый на пол, блик. меньшее из зол.              выдохнув, кащей подкуривает очередную сигарету от последней оставшейся в картонном коробке спички, пока вова внимательно наблюдает за размашистыми движениями его рук. о чём они раньше вообще говорили? были ведь у них общие темы когда-то; очень давно, ещё до того, как один пошёл служить, а другой поселился на пять лет в казённом доме.       первого при этом так незаметно для всех и так очевидно для кащея, поломало, тогда как его самого, по его же собственному мнению, просто зацепило, существенно ничего в нём не изменив. только привило склонность слушать определённую музыку, говорить определённые вещи и гаситься кустарным героином. в общем-то, ничего серьёзного.              — слушай, так ты, получается, когда сидел, парней трахал? — вдруг спрашивает вова.              кащей в ответ на это впивается в него своим взглядом диковатым, жёстким, таким, каким смотрят прежде, чем хладнокровно пустить кому-то пулю в голову. вова, не чувствуя никакой опасности, лишь ведёт плечами, мол, «а чё такого? просто вопрос», будто не знает, что из-за некоторых вопросов иной человек и убить может.       но не тупой же он, в конце концов. только вид делает, что ничего не понимает, а на самом деле, вполне вероятно, что даже специально спрашивает. намеренно провоцирует. от внезапного осознания этого агрессия, как ни странно, сходит на нет. поддаваться не хочется.              «даже если и трахал, что с того?», — уже намерен поинтересоваться кащей, издав едкий смешок и тут же словив на себе чужой взгляд. вова думает, что знает всё, тогда как в действительности ему совсем ничего неизвестно.       неизвестно, какие вопросы и кому следует задавать, неизвестно, где проходит грань в терпении кащея, и что лично он эту грань уже лет пять как благополучно перешёл и всё продолжает дальше без остановки идти, как и определённо точно, неизвестно, что независимо от того, с кем бы кащей ни спал, с парнями или девушками, и в каком бы состоянии он при этом ни находился, в его сознании в этот момент всегда был лишь один, весьма конкретный, образ.              — а ты с какой целью интересуешься? хочешь, чтобы и тебя трахнул?              взгляд у вовы пьяный, расфокусированный, словно ничего за ним нет, как и за самим вовой. он сглатывает, скопившуюся во рту за время ожидания ответа, слюну, отчего острый кадык резко подскакивает в районе его горла, и только после этого отвечает:              — да, думаю... может и правда хочу?              в словах нет никакой эмоциональной окраски; ни сомнения, ни просьбы, ни шутки. просто данность, которую вова констатирует, как нечто естественное, будто давно уже об этом думал, просто только сейчас озвучил. кащей при этом уверен; ему послышалось. вова и сам, должно быть, не верит в им же сказанное, весь скрючивается, словно от удара в живот, глядит прямо перед собой с такой печалью во взгляде болезненной, будто хоронят кого.       кащей впервые за сегодняшний вечер так внимательно на него смотрит, пытается как можно скорее оценить серьёзность услышанного, и, придя для себя к какому-то выводу в один момент говорит:              — я никому не скажу. только винить меня не пытайся потом.              хотя разве ему важно, будет потом его кто-либо винить или нет? он вообще никогда не был склонен задавать себе вопросов касательно своих желаний и отчёта ни перед кем особенно не держал. поступал либо так, как хотелось, либо так, как ему было выгодно и других вариантов никогда не рассматривал.              суворов всегда его раздражал до скрипа в зубах, даже до какого-то бешенства. со временем это глубинное чувство по отношению к нему только усиливалось, всё более укоренялось в его душе, да и не сказать, чтобы причин для этого не было. но всё же, когда вова встал перед ним на колени с таким смиренным видом, слепо отдавая свою судьбу в чужие руки, будто она вообще ничего для него стоит и ему уже было совсем безразлично, что с ним будет дальше, кащей почувствовал себя так, как если бы получил удар прямо в солнечное сплетение. смертельный.       ни перед кем ведь этот человек так прежде не вставал, а перед ним встал. при том, по собственному желанию. едва ли не сам об этом попросил.              вова тянется к ширинке широких брюк кащея, расстёгивает, а пальцы у самого трясутся. почти смешно; когда, не жалея сил, бил кого-то по лицу так, что челюсть оппонента с хрустом ломалась и зубы, словно сахар, крошились на куски — руки не тряслись, когда автомат держал — тоже, но сейчас, пока он стоя на коленях, расстёгивал чужие брюки, всё его тело била мелкая дрожь.       и кащею, буквально долю секунды, почти хочется его пожалеть. приободрить немного, запустить ладонь в мягкие — а он уверен, что у вовы они мягкие, — волосы, погладить по голове одобрительно, провести пальцами по чужой щеке ласково так, как это в фильмах с девчонками делают. настолько непривычно уязвимым вова выглядит в эту минуту. но всё это лишь на миг, остальное время занимает совершенно иное желание: сомкнуть эти же пальцы на чужой шее и сдавить. давить так, чтоб до слёз, до боли, до хрипа. давить так, чтобы задохнулся.       поэтому он старается держать свои руки при себе, не давать им волю, и вова, словно прочитав его мысли, смотрит на него снизу-вверх, сглатывает нервно, слегка приоткрывает рот, чтобы вдохнуть побольше воздуха, и только после лёгкого одобрительного кивка кащея, продолжает то, на чём остановился.              его тело и прежде казалось кащею слишком хрупким для того, чтобы принадлежать чемпиону по боксу, теперь же, когда вова вот так, прерывисто дыша, периодически едва заметно вздрагивал, казалось, что достаточно лишь одного неосторожного движения и весь он просто сломается. впечатление, безусловно, обманчивое, но всё же кащей точно знал, если бы только он умел любить, то в этот момент, пусть и совсем немножко, буквально самую малость, но всё же конкретно сейчас, такого его, он бы почти полюбил. ему даже становится слегка жаль, что он на это не способен.              если бы и могла быть у кащея любовь, то она бы была ржавым ножом, воткнутым прямо в сердце, стекающей по горлу горячей кровью, битым стеклом, впивающимся в кожу, и не оттого, что ему самому так хотелось, просто иначе он не мог. ничего другого он не видел, его не учили, не показывали никогда как «правильно», вот и стало «как есть».       кащей думает об этом, пока вова осторожно проводит языком по уздечке его члена. влажный след протягивается от основания и выше, только затем он берёт головку в рот. взять глубже у него, несмотря на все усилия, не выходит, но даже от этих неумелых попыток, кащей невольно выпускает весь воздух из лёгких, издаёт хриплый стон, вытягивает свою шею и, запрокинув голову, немного отклоняется корпусом назад, к стене.              возбуждение с каждой секундой нарастает всё больше, сдерживаться становится сложнее, а внизу живота, будто затягивается тугой узел, когда он видит то, как ласково на него смотрит вова, не вынимая член из своего рта.       кащей в этот момент осознаёт, что этот человек из тех, кто, наверное, как раз мог бы полюбить «правильно», всем сердцем, нежно, отдавая всего себя. его могло бы ждать не просто большое, а достойное будущее; он бы пришёл к нему безо всякого даже старания, получил бы по щелчку пальцев, если бы только захотел.              что такой человек забыл здесь с ним? в этой прокуренной комнате; в этих бесконечных монохромно-серых дворах, где даже вздохнуть тягостно, потому что вместо кислорода вдыхаешь лишь страх всех перед всем, перед бедностью, перед мраком будущего и нескончаемой жестокостью настоящего; в этой невыносимой действительности, где вокруг тебя вроде «свои», но по сути «чужие», где ты очень быстро становишься подлецом, потому как сам от каждого ждёшь подлости.       именно таким был мир кащея, где он стал тем, кто он есть, и где для вовы не должно было быть места.              ведь, говоря начистоту, вову было сложно представить среди окровавленных лиц хватающихся за арматуры «пацанов», прыгающих у кого-то на голове ввиду каких-то «понятий» и с пугающей беспечностью ломающих друг другу не только носы и рёбра, но и жизни.        эта действительность была гадкой, мрачной и не несла в себе ничего хорошего. кащей всю эту грязь видел, казалось, с самого своего рождения; она въелась ему под кожу, стекала с кончиков пальцев, стала его неотъемлемой частью. стала им самим.       и вова тоже, конечно. её видел, но по собственному желанию, добровольно. и если кащей всё хотел взлететь, подняться над этим болотом, но реальность вечно всеми возможными способами, — иглами, драками, сроками. — пригвождала его обратно к изначально предназначенному для него месту, то с вовой и тут всё было иначе; он был рождён летать, но сам выбрал ползать.              «так пусть ползёт», — мысль резко возникает в голове кащея, провоцируя неконтролируемый импульс в его теле. он опускает свою руку на затылок вовы, убеждаясь в том, что волосы у него действительно мягкие, надавливает, заставляя взять в рот глубже, по самое основание.       вова широко раскрывает глаза, давится, старается не касаться ствола зубами, сдерживает рвотный рефлекс, когда член толкается в стенки его горла. ладонями он упирается в колени кащея, пытается отстраниться, и через некоторое время, когда ему это всё же удаётся и кащей спешно, словно от раскалённого прута, отдёргивает от него свою руку, он только хрипло закашливается.       несколько секунд он лихорадочно хватает ртом воздух, пытается отдышаться и привести в порядок сбившееся дыхание. челюсть немного сводит, горло саднит и побаливает. глотать становится больно.              «ты в порядке?», — вова только кивает.              прежде он никогда не слышал, чтобы кащей говорил с кем-либо с подобной интонацией. голос звучит обеспокоенно, почти ласково, вкрадчиво так, совсем ему несвойственно.       кащей берёт его за подбородок, буквально принуждает сфокусировать на себе затуманенный взгляд и сам при этом внимательно вглядывается в чужое лицо.       глаза у вовы слезятся, губы распухли и слегка покраснели, слюна стекает по его подбородку, и кащей, не задумываясь, стирает её с его нижней губы большим пальцем своей левой руки, который вова обхватывает ртом, придерживая дрожащей рукой чужое запястье, не отводя при этом взгляда, посасывает, чувствуя при этом горьковатый вкус табака на своём языке. кащей замирает, смотрит на это заворожённо. ему отчего-то вдруг очень хочется прикоснуться губами к этой руке, которая сейчас так крепко хватается за него. на секунду он думает, что стоит ему это сделать и дороги назад уже точно не будет. стоит это сделать, — и он, такой, каким он является сегодня, будет мёртв.       думает, но всё равно перехватывает чужую ладонь своей рукой, оставляет поцелуй на длинных пальцах и затем спрашивает:              — всё?              — нет, — дыхание вовы выровнялось, стало более размеренным, но всё ещё толком не пришло в норму. слова звучат немного иначе чем прежде; сипло и тихо. он продолжает почти шёпотом, — я хочу попробовать ещё...              — тогда попроси.              в этот момент зрачки вовы расширяются. он снова вздрагивает, как если бы вдруг получил звонкую пощёчину, хотя, вполне вероятно, что как раз от пощёчины он бы вовсе не дрогнул. задумывается о чём-то, склонив голову и стиснув зубы, устремляет свой взгляд в пол, растерянно хмурится и совсем тихо просит:              — пожалуйста.              кащей гладит его по волосам. он уже не сдерживает себя, когда вова сам старается как можно глубже взять в рот его член, двигая головой вверх и вниз, периодически смотря ему прямо в глаза.              всё в этом было не просто «не по понятиям», а совсем неправильно по каким-то высшим законам жизненного порядка, где есть «белое» и «чёрное», «хорошее» и «плохое» или о чём там ещё в детских песенках поют?       «если ясный день — это хорошо, а когда наоборот — плохо. если добрый ты — то всегда легко, а когда наоборот — трудно», так ведь?       для кащея мир всегда был серым. он не выбирал сторон, стороны сами его выбирали, но с вовой всё было иначе. оттого, может, и было так погано на душе, когда невольно становился свидетелем его выбора.              потому что никто в здравом уме не выберет ни эти улицы, ни эти дела, ни кащея. и когда кащей видит, как после того, как он кончает вове прямо в горло, тот только сглатывает и смотрит на него всё также мучительно-нежно, как на него никто бы никогда в жизни не посмотрел, он вдруг осознаёт: для вовы было бы лучше, если бы их с кащеем пути никогда не пересекались.