демолишн лаверс.

весенний ветер гуляет в волосах, проскальзывая в открытое окно старенького покрытого дорожной пылью красного пикапа. улыбка джерарда такая яркая. фрэнку хочется ее похитить, чтобы было чем любоваться беззвездными ночами. морщинки возле глаз уэя расползаются солнечными лучами, растворяясь на коже и, вероятно, метаморфизируя в веснушки — охровый поцелуй. оливковый, смешавшись с чистым счастьем, отражается в глазах сегодняшним — единоразовая акция — желанием жить, а губы хранят следы недавних поцелуев со вкусом солёной карамели и табака. наконец-то дышится полной грудью. фрэнк выстукивает кончиками пальцев на обшарпанном руле мелодию песни, (не)навязчиво доносящейся из магнитолы. что-то из black flag, кажется, но джерард не уверен. в салоне пахнет солнцем, кофе из дешевого термоса — айеро все ещё немного мутит от его запаха — и расплавившимся шоколадом, который они случайно оставили в нагретом бардачке комфортная тишина разливается вокруг, теплота вырастает жарким огоньком где-то под ребрами, а деревья, одевшиеся в юную липкую листву, двадцать пятым кадром проносятся перед глазами — фрэнк любит быструю езду. останавливаются на светофоре, крадут быстрые поцелуи под недовольный взгляд среброволосой женщины в малиновом платье, переходящей дорогу. джерарду — весело, фрэнку — влюблённо. он смотрит на уэя как на восьмое чудо света, второе пришествие, лекарство от рака. беззаботный, раскрепощенный, до тошноты милый, идеально неидеальный. возможно, айеро слишком романтизирует, превозносит и поклоняется, но ему, если честно, поебать. потому что у него правило: проживать жизнь, выкрутив настройки на максимум. на максимум боль, на максимум радость, на максимум грусть, на максимум привязанность бездомной собаки. но пока его гладят по голове, позволяют настойчиво требовать ласки, не оставляют под холодным осенним дождём надоевшей игрушкой — всё х о р о ш о. фрэнку большего и не нужно. мама всегда его предупреждала — неловко подбирая слова и смущаясь — что нужно быть осторожным: не позволять картинно-красивым девчонкам забрать твоё сердце и на всякий случай носить презервативы в заднем кармане джинс. но насчёт лохматых мальчиков с россыпью веснушек на носу и холодными руками она ничего не говорила, поэтому фрэнк уподобился данко — вырвал ненужный ему орган и, пылающим, вручил уэю, чтобы тот смог наконец-то согреться и спастись от собственных пожирающих роем мух мыслей. хрустальные воспоминания разбиваются о грубую реальность, напомнившую о себе, громким, истеричным, вызывающим, чужим: — стреляй, блять! раз. два. три. бам! и бегемоты сварились в своих бассейнах. руки дрожат: пистолет оглушающе, обезоруживающе — иронично — громко падает на натёртый до блеска беленький хлорированный кафель с каплями крови, разлетевшейся брусничными бусинами. кто, блять, вообще делает такие полы в комнате? мутный, испуганный взгляд фокусируется на таком же ответном — у фрэнка сердце щемит от такого джерарда. ему хочется подбежать, подойти, подползти, чтобы успокаивающим жестом убедить, что всё будет в порядке, что они со всем разберутся. но он стоит как вросший: только и делает, что открывает в тупой бессловесности рот. джерарда трясёт как в лихорадке, в черепной коробке эхом раздаётся только одна мысль: «нам пизда» но к фрэнку, который напоминает потерявшегося ребенка или дементного старика, переставляет ноги шаг за шагом, трупно-холодными руками обвивает и шепчет заевшей пластинкой куда-то в висок: «всё хорошо, он сам виноват, всё хорошо, он сам виноват» всёхорошовсёхорошовсёхорошо. ещё и эти дурацкие костюмы. они вообще-то типа пожениться планировали. не в загсе, конечно, но тоже так, чтобы и в горе, и в радости, и в богатстве, и в бедности, и в болезни, и здравии, пока смерть не разлучит их. маленький семейный ужин на двоих с пиццей в незнакомой забегаловке, дешёвыми пластмассовыми кольцами с картинками из локального детского магазина (у джерарда — с хэллоу-китти, у фрэнка — с человеком-пауком: других, к счастью, не было) и bud'ом, разлитым по бутылкам из янтароподобного стекла. поэтому на фрэнке сейчас — типичный английский сьют (он тот ещё придурок), припасённый с выпускного, а на джерарде — узорчатая цветная атласная рубашка (белый — это скучно), поношенные конверсы, несочетающиеся по материалу брюки и пиджак. а еще мёртвый человек на кафеле с размозженный башкой. блять. цепочка событий, приведшая к настоящему моменту, довольно прозаична: пилот. фрэнк с шумной сценой увольняется из затхлого ресторанчика, наскучившего ему за три года. смену он так и не дорабатывает. выбегает из стеклянных дверей заведения с кричаще-яркой желто-красной наклейкой «вам здесь всегда рады», скидывая по пути фартук, кастомизированный пятнами кофе и кетчупа, набирая на автомате дрожащими от переизбытка адреналина пальцами номер джерарда. именно с этого всё и началось. эпизод первый: джерард в общем-то отлично ладил с детьми и крайне неплохо — с их родителями. когда фрэнк предлагает сбежать вместе куда-нибудь подальше из этого города, парень возвращается от пшеничноволосой девчонки, которая весь день в качестве развлечения заплетала уэю косички — парочка всё ещё покоится на его голове. эпизод второй: джерард, конечно же, соглашается. «знаешь, я всегда хотел побывать на море. и во франции. и в россии.» — электронно-шипяще доносится на другой конец бесплотного провода, сопровождаясь мягким смешком. эпизод третий: около трёх месяцев они колесят по стране, закидываясь кислыми конфетами, окрашивающими язык в разные цвета, останавливаются в грошовых хостелах с неоновыми вывесками — блять, ну прямо как в кино! — мимолётно пререкаются по мелочам, встречают рассветы, сидя на остуженном ночью капоте, раскуривают один на двоих, громко подпевают трекам нулевых и нахально расстаются с собственными сбережениями. эпизод четвертый: рай создается собственными руками, потом трескается по швам, ярко и быстро распадается на миллион калейдоскопных осколков где-то в небольшом городке штата нью-джерси, а еще — обвивается колючей проволокой вокруг сердца из-за невозможности склеить всё обратно без мешающих трещинок. начало конца — решение искупаться в прямоугольном глянцевом бассейне какого-то богатого дяди, не подающего признаки жизни в своём корбюзьевнообразном доме. джерард тогда ещё пошутил, что в таких обычно живут маньяки. ага. дядя оказывается психопатом или кем-то вроде. пытается напасть на фрэнка. джерард аффектно его убивает. вот так просто и лаконично. и вот они в той точке своего существования, где правильного решения просто не существует. реальность разбивается на вечную пустоту, состоящую из одинаково ошибочных выходов. из проигрывателя — кто и когда его вообще включил? — льется винтажная мелодия, а бархатный голос исполнителя достраивает происходящее до еще более сюрреалистичного образа. лужа вязкой бордовой крови под мертвецом — пиздец — растекается, словно подстраиваясь под ритм песни, из-за чего джерард истерично хихикает, пока по его левой щеке медленно спускается слеза из уголка глаза. страшно. фрэнк, к своему удивлению, берёт себя в руки первый: его мелко колотит, а голос — механический, ледяной, безэмоциональный раздаёт указания, делегирует обязанности. джерард просто подчиняется. айеро и сам не знает, откуда у него такие познания в сфере избавления от улик, но активно ими пользуется и вообще-то совсем не возражает. перекись, тряпки, ванна, моющие средства с дезинфицирующими компонентами, плотные резиновые перчатки, полное отключение чувств и — всё готово. тело закапывают на заднем дворе. курят одну сигарету на двоих в полной отупелой тишине и эмоциональном одиночестве на краю бассейна, свесив ноги в прохладную воду цвета неба, увиденного через прозрачное мутноватое стёклышко от разбитой бутылки. общая трагедия, кажется, связывает их навеки, закрепляет нерушимый союз на небесах и бла бла бла. джерард обессиленно роняет голову на острое плечо фрэнка, закрывает глаза, пытаясь представить, что с ними будет дальше. чужая сухая ладонь, успокаивающе поглаживающая его собственную, в визуализации картинки будущего не помогает, но остается маяком в этой бессолнечной темноте внутри головы. джерард лезет целоваться, а потом его тошнит чуть ли не на фрэнка — нервы. ещё бы. он же, блять, убил человека. уэй всегда твердо был убеждён, что он не смог бы кого-то лишить жизни. даже в критической ситуации. он был законченным пацифистом и думал начать веганить, насмотревшись на фрэнка, ему было трудно убить паучка или муху, не говоря уже о человеке или животном. казалось же, что его морально-нравственные каркасы — не дешевые спички, вспыхнувшие от одной яркой искорки. какой-то там умник из восемнадцатого века (джи забыл его имя, как только вышел с пары по философии — даже не записал его ручкой на полях тетради или внешней стороне ладони) утверждал, что в человеке преобладает животное начало, которое постоянно нужно усмирять. эмпирически было выяснено, что, кажется, этот мудак оказался прав. homo homini lupus est и всякое такое. айеро думает, что сам он тоже мертв. остался где-то здесь на заднем дворе вместе с этим сумасшедшим. а, может быть, даже сам и занял его место. он теперь ни в чём не уверен. фрэнк молчит, не моргая пялится в одну точку, желая отмотать время вспять карандашом, словно плёнку на кассете. в голове беспрестанно прокручивается одна и та же картинка, стремящаяся свести с ума: звук выстрела, испуганные глаза джерарда, острый, ледяной страх и накатывающая паника. юная бродячая юродивая мысль проскакивает в напряженной голове: а, может, им теперь стать бонни и клайдом двадцать первого века? терять всё равно уже нечего. джерард оказывается немного рассудительнее и заземлённее: предлагает сжечь их одежду и по возможности изменить внешний вид. поэтому теперь волосы уэя цвета пылающей осенней листвы с неровными прямыми прядями, контрастно-неброские темные вещи и неудобные новые кеды. у фрэнка — молочные кудри, кофта с длинными рукавами, скрывающая многочисленные татуировки, и джинсы без рваных коленок — как же непривычно. решение уехать куда-то далеко крутится у обоих на кончике языка, не пытаясь быть озвученным. они вообще мало говорят, все слова неуместны: не вписываются в обновившуюся реальность, так как заставляют осознавать её действительную величину. дни линяют в ночи, одни дорожные пейзажи с их многочисленными деревьями, однотипными кафешками и заправками при них перетекают в другие. теперь джерард и фрэнк вдвоём против целого мира — это, оказывается, страшно, неуютно, не так романтично, как кажется, и крайне небезопасно. развязка их истории теперь почти очевидна: они окончат жизнь рука в руке под градом пуль, что, вероятно, не так уж и плохо, потому что — вместе. они практически отрезаны от мира, потому что телефоны пришлось выбросить, новости — только по радио, разговоры — исключительно друг с другом. за одним преступлением чуть не последовало другое — в какой-то момент им действительно показалось хорошей идея украсть машину в маленьком городе, где каждый друг друга знает, а незнакомцы с их выразительными бледными лицами остаются в памяти горожан, словно следы потных отпечатков на глянцевом фото. в один знойный июльский день, когда раскалённое солнце по ощущениям болталось в зените примерно вечность, джерард копается в своём сердце, раскинув руки на горячем остывающем под морскими волнами песке, и находит в нём слишком много любви к парню, непринуждённо сидящему рядом с ним в неудобной позе — уэй в целом не перестаёт удивляться, как фрэнк так легко умудряется складываться в позы, угрожающие среднестатистической физической оболочке. возможно, дело в росте. голова аейро покоится на коленях, которые оплетают татуированные руки, взгляд задумчив и строг, но теперь он практически всегда такой — отпечаток того дня, который навсегда останется с ними. множество маленьких любят прямиком из сердца уэя бегут мурашками по коже, заставляют подняться и ткнуться своими губами в иссушенные солнцем губы напротив. джерард говорит: «я тебя люблю» джерард говорит: «если бы я мог, я бы вышел за тебя по-настоящему» восковая маска на лице фрэнка трескается, уступая место тягучей, как сироп от кашля, нежности в глазах и слепящей мягкой улыбке. фрэнк говорит: «я бы на тебе тоже» фрэнк говорит: «у тебя стало больше веснушек» айеро вглядывается в лицо напротив, изучает его в тысячный раз, но всё равно не перестаёт восхищаться. в детстве мама водила его в музей, в котором он часами разглядывал одну и ту же картину, не желая от неё отходить. с джерардом то же самое: фрэнк в их первую встречу понял, что уэй — произведение искусства со всеми его фактурностями, неуместностями и угловатостями. ни один из них не знает, как закончится жизнь: в глубокой старости от безопасного инфаркта или же в святые тридцать три в тюрьме от ножевого. самое главное, что есть момент, ощущающийся до сводящего с ума р е а л ь н о, правильно и необходимо, а остальное — неважное будущее, способное измениться под влиянием мельчайших, словно осколки толчёного стекла, обстоятельств.