Почему опять я?

      Ночь прошла. Юра не смог сомкнуть глаз. Парень просто лежал и смотрел на серый потолок в его палатке. Он уже давно привык к таким долгим мучительным ночам. Парню слишком давно ничего не хотелось. Улыбаться и делать для всех вид, что всё хорошо, на данный момент — лучший вариант. Апатия приходила то постепенно, то резко. Чувства куда-то исчезали, и оставалась только удушающая пустота. Ни единого звука, ни единой ноты. Хотя ещё слегка болел живот. Еду Юрка в себя впихнуть даже силой не смог. Если он не хочет, значит и не сможет этого сделать. К сожалению, еда для него лишь источник топлива, а не удовольствие и приятное время для наслаждения. А иногда он в наказание себе не разрешает есть. Всегда в какой-то момент в голове будет крутиться всё та же мелодия. Кажется, Шостакович... Чёрт, снова музыка! Как бы Юра не пытался себя калечить за привычку настукивать или напевать мелодию, всё равно отвыкнуть не смог. Музыка въелась в глубины его сердца и не собирается уходить даже под угрозой смерти. Конев разрушал себя изнутри с тех самых пор, как в его жизни появился главный кошмар — Вишнёвский.       Одно его упоминание заставляет Юрку чувствовать панику, страх и злость. Все эти эмоции выливались в аутоагрессию, и ситуация приносила к тому же физическую боль. Сигареты в таком случает тоже не помогут, а усугубят. Вот Юра и не курит, а только балуется. Истерики и панические атаки раньше были регулярно. Только одно упоминание о фортепиано могло заставить парня услышать биение собственного сердца и участить дыхание. Как хорошо, что о его проблемах знает только он. Меньше людей знают, меньше проблем будут.       А если подумать... Если я умру, то изменится хоть что-то? Конев же средненький. А таких полно. Занимаю чужое место, да? Неталантливый? Интересно, как вы отреагируете на его смерть? Нет. Юра. Ещё не время. Ещё не время.       — Отряд, поднимаемся! У нас после завтрака сразу будет линейка, — Ирина Петровна начала всех будить, а Юрка только этого и ждал. На удивление, мешков под глазами не оказалось, чему парень был рад.       Конев встал с кровати первый, пока остальные соседи в палатке ныли, что им нужно ещё пять минут. Обычно Юра хотя бы делал вид, что тоже сонный, но сейчас был слишком в своих мыслях и, взяв всё нужное, направился к раковинам на улице, чтобы умыться. У парня слегка болела голова, но он не стал придавать этому значения, так как он вообще не спал. Сейчас ему нужно лишь умыться, почистить зубы, одеться и встать в строй.

***

      Своим "ранним подъёмом" вожатую парень удивил, но Ирина лишь подумала, что он раньше всех лёг. В столовой, как всегда была овсянка, варёное яйцо, бутерброд с сыром и чай. Юрка смог через силу взять бутерброд и съесть его с чаем. Володя, хоть и заставлял кушать октябрят, на Конева тоже обратил внимание.       — Юра, а ты почему не ешь? Одного бутерброда мало, — Володя подошёл к парню сзади, а он, летая в облаках, даже не услышал его. Хотя абсолютный слух не зависит от того, с какой громкостью говорит человек. Не услышав и не увидев никакой реакции, Давыдов обошёл столик Юрки и сказал чуть громче. — Юр, у тебя всё хорошо? — спросил вожатый и только сейчас на него обратил внимание Конев. Он посмотрел прямо в глаза парню и увидел беспокойство.       — А, да, — Юрка уже и забыл, что ночью позади и сейчас у них будет линейка по каким-то организационным вопросам.       — Ты почему не ешь? — сразу же задал вопрос Давыдов, после чего Юра начал думать над ответом.       — Володь, я не голодный, правда, — пытался убедить Юрка, но вожатый стал непреклонным.       — Ты вчера и на ужине ничего не поел. А завтрак — это самая важная часть приёмов пищи за день, — Конев уже не раз это слышал, и всё же ему это повторяют.       — Мне бутерброда до обеда хватит, — завершив диалог, Юрка почему-то начал вспоминать дни, когда Вишнёвский только начал с ними учиться. Все, как по щелчку пальцев, начали его презирать. Относя посуду, Юра с силой сжал тарелку и пустой стакан, при этом сжимая зубы. Чёрт, снова этот... Ублюдок.

***

      Все отряды уже стояли на линейке. Конев медленно подходил к этой толпе. Да ладно, и без него начнут. Не беда. Все так красиво стояли, очень ровно и на удивление тихо. Неужели что-то произошло? Парень решил всё-таки поторопиться и не прогадал. Как раз искали его. И не абы кто, а сама Ольга Леонидовна.       — КОНЕВ! БЕЗДАРЬ, СЮДА ЖИВО! — такой злой Ольгу Леонидовну ещё не видел никто. Ирина Петровна тоже выглядела недоброжелательной. Что Юрка снова сделал?       — Ольга Леонидовна, что произошло? — Конев вправду не понимал, что происходит, но краем глаза заметил Володю, который смотрел на него как-то не так.       — За старое взялся?! Да ещё и притворяешься, что не делал ничего! Как тебе не стыдно?! Фамилию свою позоришь.       Снова его вписали в какую-то группу хулиганов. Он чисто физически не успел бы что-то сделать. Он помогает Володьке с детьми и постановкой.       — Юр, зачем ты Машу ударил?       Машу? Что за бред? Ирина Петровна, разве вы уверены? Юрка в целом не дрался, кроме случая с Вишнёвским, а ударить девочку? Это слишком низко для него.       — Что? Я этого не делал, — парень был на пределе. Ещё чуть-чуть и гнев разорвёт его на части.       Конев начал глазами искать Машу и увидел её стоящей с ПУКами. Девочки вроде как её поддерживали, но зачем? Маша же явно улыбалась. А где ссадина или синяк? Они ей на слово поверили? А почему Юрка? Взгляд перешёл на Володю, который стал подходить ближе, и не было понятно, он верит Коневу или нет.       — Ну да, не делал! А Машка просто так прибежала заплаканная! — слушать это парень больше не смог. Дрожащие руки пришлось сжать, чтобы успокоить себя хоть как-то.       — Конев то! Конев сё! Конев один раз ударил задиру Вишнёвского, который жизнь у него забрал и уже стал хулиганом! ТАК ПУСТЬ ВО ВСЕХ БЕДАХ БУДЕТ ВИНОВАТ КОНЕВ! ДАВАЙТЕ КОНЕВ БУДЕТ ВИНОВАТ И В ТОМ, ЧТО ДОЖДЬ ИДЁТ! — на крики обернулись все отряды.       Ольга Леонидовна, конечно, тоже кричала и не слабо, но Юрка её тут превзошёл. Парня начало трясти. Голос срывался на крик и одновременно дрожал. Ирина Петровна и Ольга Леонидовна удивились, и глаза их с копейку стали. Конев смотрел на людей вокруг и понимал, что они смотрят на него как на животное. Они не считали его таким же человеком. Он для них монстр. Глаза парня заслезились, а самому Юре хотелось что-то сломать или сделать себе больно. Так бы и произошло, если бы не голос среди толпы.       — Ирина Петровна, Ольга Леонидовна, вы переборщили. Мы ещё не разобрались в ситуации, а уже обвинили Юрку только из-за слов Маши, — Володька подошёл к Юре, и когда их взгляды пересеклись, Давыдов не мог больше терпеть. — Я отведу Конева в медпункт. Начинайте линейку без нас. Ирина Петровна, последите за моим отрядом и скажите, что без вас они ни ногой, — не дожидаясь ответа, вожатый приобнял Юрку и начал вести его в медпункт. Конев это очень смутно помнил. Дрожь во всём теле. Какие-то обрывки пути. Голова кружится. Кажется, Юрка теряет сознание.

***

      Конев открыл глаза, и его ослепил яркий свет из окна. Через пару секунд, привыкнув ко свету, Юрка приподнялся и пытался понять, где он.       — Юр, лежи. Тебе сейчас вставать нежелательно. Ты устал, — знакомый голос. Кажется, это...       — Володя? — схватившись рукой за голову, которая болела, Конев лёг обратно из-за настойчивой вожатской руки. Давыдов положил руку ему на плечо, заставив обессиленного Юрку упасть обратно на кровать.       — Да, это я. Маша призналась, что это не ты и её вообще никто не бил. У тебя случился нервный срыв и ещё сильное переутомление. Ты уснул на три часа, — сначала до Юрки не доходили слова вожатого. Они превращались в набор букв и звуков, которые невозможно разобрать. Но спустя пару секунд до Конева слова доходят.       — Как три часа? Почему ты ещё тут? А как же твой отряд? Что произошло? — Юра вскочил, как умалишённый, даже перестал замечать боль и усталость.       — Юр, скажи честно, ты сегодня спал? И почему ты не ел вчера и сегодня? — проигнорировав вопросы пионера, Володя задал свои, боясь услышать подтверждения его догадкам. Конев не знал, с чего начать, но, кажется, рассказать стоит. Иначе он так себя измучает до смерти.       — Я не смог уснуть. Да и в целом я практически не сплю. Есть не хочется даже сейчас. Вообще ничего не хотелось. Я устал, Володь. Почему всегда виноват во всём я? Я же ничего не сделал. А пришёл Вишнёвский и... — Юрка замолчал. Ему было плохо от этой фамилии. Человек, носивший эту фамилию, забрал самое дорогое, что было в жизни Юрки. Смысл его жизни, его отдушину. Музыку.       — Так объясни мне. Чем тебе так Вишневский насолил? — Давыдову, наверное, такое не понять, но раз начал, надо закончить.       — Я раньше учился в музыкальной школе при консерватории, хотел пианистом быть. Кроме обычных школьных предметов, там преподавали музыкальные. Так вот, первые экзамены после четвёртого класса я сдал на отлично, но с восьмого всё пошло под откос. В конце восьмого всегда проводится экзамен, и на него, помимо наших учителей, пришли преподаватели из консерватории. Они смотрели и заранее выбирали музыкантов, которых возьмут после окончания в консерваторию, — Юрка рассказывал это с горечью в голосе. Сам он опять начал дрожать, и вожатый не смог на это мирно смотреть. Во время рассказа он молча подошёл и взял Юрочку за руку.       — И как? — Володя понимал, что ничего хорошего ожидать не стоит. Раз он рассказывает это через силу и держал всё в себе.       — Я провалился.       Юрка не стал продолжать. В его глазах не было ничего — пустота и безразличие. Словно он уже закопал все надежды и смирился с этим. Володе стало больно. Сердце кольнуло, и он не знал, что сказать. Пару минут тишины убивали обоих, и Юрка преодолел неловкость первым.       — Остальные полгода меня мешали с грязью, гадости говорили. А когда окончательно вбили в голову, что я ничтожество, я ушёл. Сам. Бросил всё. С тех пор к инструменту не прикасаюсь, — так безразлично говорить о себе. Володя не понимал, почему? Неужели ему так всё равно на себя?       — А Вишнёвский? — Володя боялся переспрашивать, но всё равно это сделал. Юрка заметно сжал руку Давыдова, и послышался скрип стиснутых зубов.       — Учился у нас Вишнёвский, сынок главы горисполкома. Школу прогуливал, но в консерваторию поступить хотел. Вот его и продвинули на моё место. Он же талант! Хотя какой там талант? Он даже не понимает, что играет, — прилив гнева резко остановился из-за Володи, который начал гладить руку парня. На удивление, Юрка от этого успокоился.       — А провалился тогда чего? Ты же, я думаю, лучше его играешь и в целом... — Володе не пришлось завершать мысль, Юрка понял, что он хотел спросить.       — Мне сказали «средненько».       — Так не неуд же. Тогда почему с тобой так...       — Володь, ты не понимаешь. В музыке «среднячков» терпеть не будут. Ты либо лучший, либо никто, — Юрка пытался держаться, но до истерики ему было недалеко.       Искать слова в такой момент лучше не стоит и Давыдов это понимал. Володя лишь подошёл ближе к Юре и обнял его, нежно прижав к себе. Что это за чувство? Неужели он всё-таки влюбился? Снова... Ну и ладно. Главное сейчас помочь Юрке. Ему и так очень тяжело. А остальное оставим на потом.