ТАК хорошо...

— Алтан-Алтан-Алтан... — Эхом в голову ввинчивается голос, тяжёлый голос, вязкий, как гипноз. — Алтан-Алтан-Алтан-Алтан... — Он знает этот голос, ох, нет, откуда он знает этот голос ТАК хорошо?.. — Алтан-Алтан-Алтан-Алтан... — Все мышцы напрягаются, вытягиваются в струну, тело сковано до боли, и он не может пошевелиться, закричать, открыть глаза, липким потом его личный кошмар, его сонный паралич тягуче-мерзко, нараспев зовёт его по имени, кажется, с каждым звуком выпивая все соки, вытягивая жилы. — Алтан-Алтан-Алтан... — Парень стонет, но лишь мысленно, и ощущает как катится новыми каплями пот по разгорячённой коже. Пусть это прекратится, пожалуйста, пусть это прекратится, пожалуйста... — Алтан Дагбаев... — Вечность, эти звуки звучат вечность, шуршат и орут в ушах, в голове, обволакивают. — Алтан Дагбаев... Алтан-Алтан-Алтан... Давай, соберись, ощути самого себя, дыши, Алтан, дыши, чего же ты так боишься? Красноватые глаза Алтана распахнуты, и он не может их больше закрыть, в кулаках скомкана простынь, и вот, сейчас, он ощущает на собственном животе первое прикосновение длинных, и тонких холодных пальцев, заставляющее болезненно сжаться мышцы пресса. Тёмные боксёры влажно липнут от этого леденящего ужаса, больше одежды на Алтане нет, золото татуировки обжигает кожу. Пожалуйста, пожалуйста, пусть это прекратится, пожалуйста... — Алтан Дагбаев! — Голос пощёчиной вырывает из секундного забытья, не позволяя полностью уснуть, не позволяя полностью проснуться. Голос Разумовского. — Алтан-Алтан-Алтан... — Разумовский. Это его бледные пальцы, точно паучьи лапки, снуют по животу Алтана, касаясь кубиков пресса, заставляя их напрягаться. Болеть. Алтан не хочет этих касаний, не хочет происходящего, он вытянут, словно струна, и где-то там, краешком сознания, он понимает, что на собственной постели он один. Но тот спасительный кусочек здравомыслия так безнадёжно далеко, и его собственный ад, его собственное безумие, продолжает мучить, терзать, пытать. — Алтан-Алтан-Алтан... — Мягкие и ледянные подушечки пальцев чуть выше, сейчас они упираются в ложбинку прямо под мечевидным отростком, давят, будто стремясь проникнуть внутрь, под кожу. — Ах... — Это больно, но чуть ощутимый стон слетает с онемевших непослушных губ. Алтан слышит его, или он всё так же ему мерещится. Не надо. Пожалуйста. Только не снова!.. — Алтан-Алтан-Алтан... — Слышать собственное имя сейчас противно. Только не от него, не этот голос, не-ет!.. Сантиметр за сантиметром вверх, и вот, жёсткие и беспощадные пальцы Разумовского сжимают его левый сосок, вызывая яркую волну судорог, горячих, липких. НЕ НАДО!!! Мысленно, внутри себя, Алтан уже орёт в истерике, растеряв все капли самообладания, но голос упорно возвращает в происходящее, требуя, призывая, заставляя чувствовать. — Алтан-Алтан-Алтан!.. — Сам воздух ночи вибрирует в такт голосу Разумовского, и вот, лунный свет выхватывает бледный правильный овал лица, обрамлённый прядями рыжих волос. — Алтан-Алтан-Алтан. Почувствуй себя. Меня. Хэй, я рядом! — И пальцы безжалостно выкручивают уже оба соска Алтана. Боль, пронизывающая, растекающаяся импульсами, заставляющая тело отяжелеть, налиться свинцом, а каждый мускул очертиться максимально резко. — Алтан-Алтан-Алтан... — Вот уже полностью ладони опускаются на плечи парня. Какие же мерзкие, холодные и узкие у него ладони. И какие жёлтые глаза в этом свете луны, а может, пронзительно-голубые. Безумие!.. От плеч и ключиц ладони двигаются по груди, ничуть не нагреваясь от жара тела Алтана, как бы, контрастируя с ним. И сейчас Алтан видит, наконец, Разумовского полностью. Он обнажён. И, чёрт возьми, он красив! Идеальная фарфоровая кукла с фигурой бога, с мрамором кожи, на теле — ни волоска, и внушительный ровный член, с крупными венами, истекающий смазкой. Ой. Алтан ощущает новую боль — его собственный член наливается кровью, становится тоже одной из напряжённых мышц, налитых свинцом этого ощущения собственной подчинённости, подвластности, полной. — Ах... — Теперь он и сам совсем обнажён, и по его собственному члену тоже течёт предъэякулят. Не-ет, он не хочет этого, нет!.. Пожалуйста, пусть это закончится, пожалуйста, пожалуйста... Но он не может закрыть глаза, заорать, или же полностью лишиться сознания, не чувствовать столь остро-болезненно. Не может даже дышать, и, уже, кажется, целую вечность, ему бы полагалось умереть давным-давно, но нет. Причудливая, странная агония. — Алтан-Алтан-Алтан... — Теперь ко всему прочему примешивается ещё и стыд. За всё, что здесь и сейчас происходит. — Алтан Дагбаев! — Улыбка Разумовского кривится, ладони хищно подползают к низу живота. Не надо!!! Как же холодно, как же жарко, как же больно, как же мучительно... Алтан пытается дёрнуться. Но нет. Лишь по телу новая очередная судорога. — Х... — Всё. Максимум звука, и то, нет уверенности в том, что это вырвалось наружу. А бездушная рыжая тварь всё продолжает свою дьявольскую игру. Тонкие пальцы начинают оплетать член Алтана, ложась от основания, выше, к головке. И теперь страх совсем-совсем ощутим, он сконцентрирован чуть выше лобка леденящим комом и нитями тянется оттуда, оплетая весь организм изнутри, запуская свои щупальца в сердце. — Алтан-Алтан-Алтан... Ты чувствуешь, что тебе со мною хорошо? — Очередная издёвка. Пальцы левой руки Разумовского излишне крепко сдавливают слишком чувствительно-возбуждённый член Алтана. Нет, нет, пусть это закончится. Бо-о-оль!.. Всё сильнее отчаяние, всё ярче безумие, им полностью овладевает рыжий бездушный демон по имени Сергей. Алтан вспоминает ещё и его имя, будто ему страданий и терзаний мало и без того. И имя Разумовскому тоже идёт. — Алтан-Алтан-Алтан!.. — Качаются звуки, тело выгибается в дугу, Алтан толкается членом в жёсткую холодную ладонь, делая себе лишь хуже, больнее, и это словно не он толкается, а новая судорога выгибает и подкидывает парня, чтобы жёсткой холодной ладони двигаться, даря боль возбуждённой и горячей зажатой в ней плоти, столь трепетно-живой. — Ха...Х... — В груди нескончаемо-тесно, мышцы-канаты, и боль-возбуждение-пытка терзают, сводит с ума. Алтан заложник собственного тела, собственного разума. Лицо Разумовского совсем близко. Он всматривается в распахнутые глаза поверженного распластанного парня, похожего на что-то вроде препарируемой лягушки, его тонкие губы изгибаются в улыбке, и Алтан ощущает длинные пальцы левой руки Сергея у себя между ягодиц. Ох, нет!.. Анус болезненно сжимается, но пальцы всё равно проникают внутрь, сразу два, отвратительно жёсткие и холодные. Алтан напрягается всё сильнее, хотя, казалось бы — куда уж сильнее... Пальцы внутри, даря холодную боль, пальцы на члене, продлевая мерзкую постыдную агонию, смазка, пот, мешаются в какое-то мерзостное нечто, как и страх с болью, напряжение с желанием. — Алтан-Алтан-Алтан... — Этот тошнотворный голос не даёт тонуть. Пожалуйста, не надо, пожалуйста, пусть это прекратится... Но бёдра ощущают вес тела Разумовского, в дополнение к его рукам и пальцам повсюду. Хватит, хватит, хватит! Сколько ещё можно вынести?! Воспалённое сознание мечется, бесится, не то, ища спасения, не то, затягивая глубже в безумие. Скорее, второе. Пальцы выскальзывают хотя бы изнутри Алтана, и тот обмякает, но лишь на миг, его ноги грубо разводят, и в тело грубо вторгается излишне большой для этого, истекающий соками член Разумовского. Горячий. Его член горячий, разрывающий всё изнутри, по щекам текут слезы, из анального отверстия, кажется, кровь, а член всё так же в плену леденящих пальцев. — Алтан!.. Алтан Дагбаев!.. — Сейчас Разумовский стонет его имя, ритмично вдалбливаясь глубоко в Алтана, растрахивая парня под себя, порождая сотни отголосков мерзости и боли. Стонет! Он стонет его имя, и это становится чем-то уже совершенно липко-тошнотным, от этого тянет блевать. Весь выгибаясь в дугу, Алтан терпит, бесконечно терпит. Всё. Этот взгляд, улыбку, касания, голос, стоны, горячий твёрдый член в себе, холодные жёсткие пальцы на члене собственном. А потом... Разумовский сделал самое страшное — наклонился и поцеловал Алтана в губы. Пылко. Страстно. И Алтана затопили эмоции, ощущения, чувства, горячая сперма Разумовского наполнила его истерзанный зад, и по члену Алтана так же текла сперма, собственная сперма, и... О, ДА! Он с шумом и дрожью смог выдохнуть. Выдохнуть. Вынырнуть, проснуться, и заорать, заорать, кончая так сильно, так мощно, как никогда до этого ранее. — СЕРГЕЙ!!! А-А-А, ДА-А, СЕРГЕЙ!.. ДА-А... Алтана трясло. Сердце билось гулко и мощно, мокрая простынь липла с спине, саднило от стонов горло, и мерзко холодили кожу вымокшие насквовь от спермы боксёры. Жадно хватая губами воздух, Алтан впивался взглядом в тёмный потолок, с омерзением осознавая, насколько ему сейчас хо-ро-шо... А в голове всё ещё эхом раздавался голос: — Алтан-Алтан-Алтан... Откуда же он знает его ТАК хорошо?..