дланями, полными лилий

Когда на протяжении почти семи десятков лет твоё тело тебе не принадлежит, трудно вернуться к осознанию обратного. В первые две недели после того, как он вытащил Стива из Потомака, то, сколько раз Баки спал и ел, можно было пересчитать по пальцам одной руки, не говоря уже о гигиене. Он бродил по колумбийскому округу всё больше паникуя, чувствуя, что ему становится всё хуже и хуже, но никак не мог понять почему. Только когда Стив привел его домой, как бездомного пса, грязного, воняющего и умирающего с голоду, Баки впервые на самом деле осознал, сколько маленьких действий нужно выполнять ежедневно в уходе за человеческим телом. Многие недели, может, даже месяцы, ему постоянно нужно было напоминать о необходимости выполнять их. Чистить зубы. Бриться. Менять одежду. Стричь ногти. Ему пришлось научиться считывать сигналы своего тела, чтобы знать, когда оно пытается сообщить ему, что ему нужна подзарядка. Даже сейчас он иногда забывает о чем-то менее важном. — У тебя снова отросли волосы, — говорит ему Стив однажды днем, протягивая руку, чтобы потрогать темные пряди, свисающие чуть ниже плеч Баки. Баки рассеянно дотрагивается до волос. Ему не удаётся вспомнить, когда он в последний раз их постригал. Он ни разу не стригся, по крайней мере, если говорить о профессиональной стрижке, с тысяча девятьсот сорок четвертого. За месяцы с возвращения он пару раз обрезал их примерно до подбородка, но ему до сих пор не слишком комфортно подпускать кого-то к своему лицу с острым предметом в руках. — Знаешь, — говорит Стив немного нервно, — я бы мог… Гм. Может, немного их укоротить. То есть… Ничего особенного, но… Мы обычно стригли друг другу волосы, когда не могли позволить себе сходить в парикмахерскую, и выходило прилично, так что… Он замолкает, переминаясь с ноги на ногу с нехарактерной для него застенчивостью, которая Баки кажется обезоруживающей, и прежде, чем даже это осознает, он уже моет волосы в раковине в ванной и садится в гостиной с полотенцем на плечах, а Стив нависает над ним с ножницами в руке, спрашивая, насколько короткую он хочет стрижку. Баки пожимает плечами — на этот раз он не может решить не из-за последствий от ГИДРЫ; просто ему искренне не удаётся собраться с мыслями. Однажды Наташа сказала ему, что смена прически помогает ей контролировать себя, но ему стрижки всегда казались только неудобной помехой. Он настолько привык жить сведенной к минимуму жизнью, что иногда даже самые необходимые вещи кажутся или невыносимой рутиной, или страшным излишеством. После недолгого изучения своего пустого лица в зеркале из аптечки Баки говорит: — Реши ты. Губы Стива немного поджимаются, что, как уже знает Баки, значит, что Стив спорит сам с собой, стоит ли настоять на своём, но в итоге, к счастью, не делает этого. — Ладно, — бормочет он, кажется, сам себе. Затем, теперь точно обращаясь к Баки, он говорит: — скажи, когда захочешь, чтобы я остановился, хорошо? Баки не отвечает. Мысль о том, что он может сказать «стоп» и кто-то правда послушается, почти ошеломляет его. У него мелькает мысль попробовать, чтобы узнать, как это будет чувствоваться, но в тот момент, когда Стив протягивает к нему руку, шанс улетучивается, хотя у Баки не получается понять, почему. Голос разума говорит ему, что у него из-за этого не возникнет проблем, что Стив вне всякого сомнения прекратит всё, что делает, стоит Баки выразить хоть каплю беспокойства, но в его голове есть и другой голос — он не громче, но почему-то намного сильнее, он холодный и неизбежный. Словно животный инстинкт, Баки не может игнорировать его — как и тихоокеанский лосось не может отказаться плыть вверх по течению, чтобы пережить нерест и умереть. Он не понимает этого и ему точно это не нравится, в конце концов это может даже убить его, но Баки бессилен остановить это или изменить. Он закрывает глаза, когда чувствует, как Стив зажимает прядь его волос между пальцами. Он удивлен, что не вздрагивает от резкого щелчка ножниц так близко к своему лицу; его триггерило и меньшее. Возможно, это из-за возвращения той огромной всепоглощающей пустоты, из-за которой всё в его мире исчезает — за исключением тех частей его тела, которыми занимается кто-то ещё. Парадокс, но в таком состоянии ему одновременно страшно и спокойно — ему не нужно обращать внимания ни на что, кроме того, что ему приказывают. Стив давит ему на затылок; Баки наклоняется вперед. Стив наклоняет его влево; Баки поворачивается. Стив дергает за прядь волос; Баки склоняется в сторону потягивания. Это очень простой набор приказов, которым легко и удобно следовать, и на последнем Баки прижимает подбородок к груди, а Стив обрезает пряди волос на его затылке. Он не уверен, как долго не двигается, уставившись в пол, прежде чем слышит, как Стив произносит его имя слегка обеспокоенным тоном, что значит, что он делает это не в первый раз. Баки по-прежнему не поднимает взгляд. — Эй, — снова зовёт Стив, звуча всё более взволнованно. — Я уже закончил. Чего ты ждешь?.. Клянусь, всё не так плохо. Баки не двигается. Только когда Стив говорит: «Давай, посмотри на меня», Баки наконец поднимает голову, а туман в его мозгу начинает рассеиваться. Он потрясенно смотрит на своё отражение, увидев, что выглядит… почти симпатичным. Волосы слегка прикрывают уши, убранные на пробор, и, хотя они все еще завиваются влажными прядями, он вполне может представить, что будет выглядеть хотя бы немного приличнее, когда они высохнут. Человек, смотрящий на него из зеркала, — не пустая насмешливая оболочка того, кто вошел в комнату тридцать минут назад, и не то спокойное мужественное лицо человека, которого прославляют в Смитсоновском институте, но кто-то между. Кто-то, с кем, думает Баки, он мог бы смириться, если бы у него было достаточно времени. *** Времени никогда не достаточно. *** Оба они — люди вне времени, но если Стив просто сместился по хронологии, Баки вне времени, как будто всё быстрее движется к неизбежному концу. Может, это и справедливо, думает Баки, что два призрака вроде них, проживших куда больше времени, чем положено, однажды наконец ощутят давление, хотя он не уверен, что Стив чувствует то же самое, поэтому решает спросить. Однако он понятия не имеет, как сформулировать вопрос, поэтому звучит очень расплывчато: — Тебе когда-нибудь бывало страшно? — Тебе стоит быть поконкретнее, — сухо говорит Стив. Баки сглатывает, с трудом подбирая слова. — После заморозки. У тебя когда-нибудь было ощущение, что тебе здесь не место? — прежде чем Стив успевает дать очевидный утвердительный ответ, Баки быстро уточняет: — я хочу сказать, как будто тебя вообще не должно здесь быть. Как будто… это ошибка. И однажды кто-то тоже это поймёт и вернёт тебя обратно. Стив резко выдыхает. — Тебя это пугает? — спрашивает он тихим и печальным голосом. — Что они заберут тебя назад? (Да. Несмотря на то, что Баки провёл на свободе достаточно долго, чтобы уже быть благоразумнее, не проходит и дня, чтобы он не боялся либо того, что снова окажется в лапах ГИДРЫ, либо того, что на самом деле никогда их не покидал, а всё вокруг нереально, что всё это лишь чрезвычайно сложная программа, предназначенная для того, чтобы только сильнее его сломить. В большинстве случаев этот страх ощущается небольшим покалыванием в глазных яблоках, но время от времени ему приходится обходить квартиру, прикасаясь к стенам, полам и мебели, нюхая полочки со специями, шампуни и лосьоны после бритья, чтобы убедиться, что всё это реально). Баки ничего не говорит. — Бак… — беспомощно начинает Стив. Баки напрягается, ненавидя то, как Стив об этом говорит, будто страхи Баки — это его личные неудачи. Как будто он чувствует, что должен был сделать больше, чтобы помочь Баки чувствовать себя в безопасности, работать усерднее, чтобы помочь ему выздороветь. Баки не знает, как убедить Стива в том, что он ведет себя неразумно; в конце концов, этот человек винит себя в том, что не пошел за Баки, когда тот упал с поезда, хотя он никак не мог знать, что Баки выжил. — Просто ответь на чертов вопрос, — резко обрывает его Баки. Стив долго думает, прежде чем наконец отвечает: — Не совсем. Я никогда не беспокоился о том, что мое появление здесь было чем-то, что не должно было случиться, и я никогда не боялся, что и твоё появление здесь ошибка. Но… — Но что? — Но… Я постоянно боюсь, что однажды ты проснешься и решишь, что так оно и есть. — Я не собираюсь… уходить… если ты это имеешь в виду, — говорит Баки сдавленным голосом, не в силах объяснить более конкретно, о чём, как они оба знают, он говорит. Он разочарованно вздыхает. — Не знаю, я просто чувствую себя… Как будто каждую прожитую минуту я беру взаймы и однажды меня за это накажут, может, не сейчас, может, даже совсем не скоро, но однажды. И каждый день, когда этого не происходит, я чувствую… не знаю… вину? Как когда мы жили в том доме, где приходилось перепрыгивать через нижнюю ступеньку на крыльце, потому что она шаталась, и мы задолжали за аренду, но у миссис Колдуэлл не хватало духу нас выгнать. Стив кажется слегка озадаченным, возможно, из-за количества деталей, которые Баки удалось вспомнить, а может, еще и потому, что это самая длинная речь, которую Баки произнёс за последние недели. Именно так обычно он выплескивает всё: взрывами, разделенными огромными промежутками напряженной всё нарастающей тишины. Сейчас как раз был такой перерыв. Пока он не закончится, невозможно сказать, будет это небольшой хлопок или катастрофический взрыв, поэтому Баки может только радоваться, что на этот раз все прошло сравнительно безобидно. А может, и нет, потому что он не замечает, что сжимает кулак так сильно, что ногти впиваются в ладонь, пока Стив не протягивает руку и осторожно не разжимает его пальцы с побелевшими костяшками и покрытыми кровью кончиками. Баки в замешательстве смотрит на раны. Он не знает, что делать со своей рукой, когда Стив отпускает ее, поэтому просто смотрит, как она неуклюже падает ему на колени, и гадает, что же ему теперь делать, чтобы рассеять это ужасное беспокойное напряжение, которое как электрический ток проходит по всему его телу. — Все мы живём взаймы, — торжественно заявляет Стив. — Просто с некоторых людей берут больше процентов, чем с других. Вот и все. Баки издает истерический смешок. — Мне никогда не удавалось управляться с финансами. — Ну смотри, давай подумаем об этом минутку, — предлагает Стив, весь такой здравомыслящий придурок. — Ты чувствуешь, что твоё время на исходе. Что, ты боишься, произойдёт? — Дело не столько в страхе, что все закончится, — признается Баки, — сколько в чувстве, что это… не моё. И я не могу этим пользоваться. Если бы Баки был чуть более сосредоточенным, а не едва справлялся с тем, чтобы оставаться в сознании, он бы понял, сколь много места эта тема занимала в его жизни. Такое ощущение, что у него всё ещё нет права на то, чем он владел, будь то тело, разум или даже что-то столь абстрактное, как время и пространство, которое он занимает. — Конечно, это всё твое, — неожиданно яростно отвечает Стив, протягивая руку, чтобы схватить Баки за плечо и слегка встряхнуть его, чтобы донести свою точку зрения. Баки позволяет верхней части своего тела склониться к объятиям Стива, но больше не может вспомнить, о чем они говорили, что так взволновало Стива, но, кажется, это было что-то важное. *** Баки приходит к выводу, что вещи вокруг могут становиться либо очень сложными, либо очень странными, когда Стив начинает предложение словами «Итак, я поговорил с Сэмом»… Сегодня, похоже, это первый вариант. — Итак, я поговорил с Сэмом, — говорит Стив, — об этом… чувстве ошибки… Он предположил, что с этим можно что-то сделать. Например, найти цель — думаю, это самое близкое слово, которое я могу придумать. Баки скептически приподнимает бровь. — Для меня, — говорит Стив, — одной из самых больших проблем, с которой я столкнулся после того, как выбрался изо льда, было осознание того факта — или того, что я считал фактом, — что я живу в мире, который больше во мне не нуждается. Я чувствовал себя… анахронизмом. То, в чем я был так уверен, что казалось таким правильным и настоящим, внезапно оказалось под вопросом. Даже сейчас мне иногда кажется, что то, во что я верю, больше не вписывается в то, как устроен мир, — на его лице появляется фирменная самоуничижительная улыбка. — Люди продолжают ждать, когда я присоединюсь к программе. Баки фыркает. — Ждать им придётся очень долго. Стив слегка смеется, но его глаза по-прежнему серьезны, когда он продолжает: — Долгое время я не знал, чем себя занять. Рупоры пропаганды больше никому не были нужны, даже то, как сейчас ведут сражения, мне было незнакомо, так что я, скорее всего, был бы бесполезен как солдат. Затем появился ЩИТ, и я снова нашел цель в жизни. — Да, вышло просто отлично, — Баки растягивает слова. — Ладно, иногда я слегка ошибался, — добродушно признает Стив. — Но тогда это дало мне столь необходимую цель. А затем… затем я нашел тебя. — Я, черт возьми, не благотворительный проект, — рычит Баки. Стив кажется подавленным. — Нет! Боже, нет, нет, я… нет, я не это имел в виду. Я просто… — Нет, стоп, извини, — бормочет Баки. Пристыженный вспышкой гнева и боящийся встретиться взглядом со Стивом, он начинает сжимать в руках подушки на диване. Тканевые, конечно, — Стив пожертвовал всю свою кожаную мебель благотворительному фонду Гудвилл, как только стало ясно, что Баки никогда не сможет жить, чувствуя её запах (еще одна вещь, от которой Стив был вынужден отказаться из-за него, с горечью думает Баки). — Все в порядке, — мягко говорит Стив. — Думаю, я просто пытаюсь сказать, что важно найти то, что будет для тебя что-то значить. Давай начнем с малого. Что делает тебя счастливым? Баки просто непонимающе смотрит на Стива. Он не особенно об этом задумывался — примерно как тому, кто умирает с голоду, всё равно, что будет на десерт. Не то чтобы у него было много времени, чтобы думать о счастье, не тогда, когда ему зубами и когтями приходится держаться за каждый дюйм здравомыслия. Не тогда, когда иногда ему требуется каждая капля сил, чтобы просто помнить, что он здесь забыл. Все, что выходит за рамки примитивного существования, кажется ему невозможным, недостижимой роскошью, которую он только видит у других, но не способен осознать, что это. — Ничего страшного, если ты не знаешь, — быстро говорит Стив, когда Баки слишком долго молчит. — Честно говоря, у меня тоже не было ответа, когда Сэм спросил меня о том же после нашей первой встречи. Может, сознательно мы об этом не задумываемся, но это неплохая идея, чтобы попробовать. Итак. Что первое приходит на ум? То есть, когда ты думаешь о том, что значит быть счастливым. Баки на мгновение задумывается. — …Когда не больно? — в конце концов пытается он, надеясь, что всё верно понял. Потрясенный взгляд Стива мгновенно подсказывает ему, что это был неправильный ответ. — Черт возьми, Бак, — выдыхает Стив, и кажется, что он вот-вот заплачет. Автоматически Баки произносит: «Извини». Стив снова чертыхается себе под нос, притягивая Баки к себе, чтобы неловко обнять его прямо на диване. В спешке он обхватывает Баки поверх его рук, а не просовывает свои под них. Баки заставляет себя оставаться расслабленным, несмотря на страх, нарастающий в животе от ощущения, что руки прижаты к бокам. Он хочет сказать Стиву, что тот не обязан его так удерживать, что даже если Стив отпустит Баки, он не будет биться и вырываться, он даже не закричит, он обещает, что будет послушным (хороший мальчик, он хороший мальчик), даже если ему что-то вкололи, даже если чувствует себя так, словно его залили напалмом (он хороший хороший хороший хороший), даже если они решат снова вскрыть его… Он просыпается лёжа. — М?.. — пытается спросить он. В поле зрения появляется испуганное лицо Стива, склонившегося над ним. — Баки? О, слава богу. Как ты себя чувствуешь? Ты упал в обморок. Всего на мгновение, но даже после того, как ты открыл глаза, ты был как будто… оцепеневший. Баки говорит «Дерьмо», потому что это кажется ему наиболее подходящей реакцией. — Может, мне позвонить кому-нибудь? — нервно тараторит Стив. — Может, надо кого-нибудь позвать. — Нет, — быстро возражает Баки. — Нет, все нормально. Я… м-м, я, наверное, просто мало ел сегодня. Извини. Ложь повисает в воздухе, как неоновая вывеска. Голод мог стать причиной потери сознания, но он мало объясняет то состояние, в котором, по-видимому, находился Баки, когда пришел в себя, и они оба это знают. Вопрос в том, готов ли кто-то из них встретиться с этим лицом к лицу, или они оба готовы ухватиться за предложенную отмазку и продолжить притворяться. — Пойду, приготовлю тебе суп, — говорит Стив в конце концов. Он встает и направляется на кухню.