Божий бал

Она шла по глубоким, тёмным коридорам шикарного, готического дворца. Стены его не отражали света, даже когда она неторопливо зажигала по одному старенькие, почти мёртвые свечи на люстрах и канделябрах. Все поверхности в этом месте имели право быть только гливанцевами, чтобы хоть как-то заставить свет отражаться, подчиняться уже наконец законам физики. Все комнаты здесь уже давно поглотила бесконечная темнота отчаяния, холода и страха. А страданиям местных обитателей не было и никогда не будет конца. Она была одним из тех, кто приложил руку для возвеления этотого гнусного убежища «крыс». Когда-то сей величественное, внушающие не малый страх здание являлось лишь маленьким поместьечком, расположенное на самом холодном конце Санта-Марии, посреди вечно холодного озера, которое никогда не замерло до конца. Моста к этому жилищу не было, поэтому людям остаётся и по сей день гадать как же туда всё-таки попадают люди. А тот кто узнает с помощью какого же чуда это делается — либо бесследно пропадает, либо на следующий же день его голову найдут без глаз, лежащей на кровати бедолаги. Может быть и такое, что вы просто потеряете память, если решитесь таки попытать свою судьбу. Но это маловероятно. От туда целиком возвращались только двое людей в этом мире. Великие врачи мира ощущаемого. Те были отцом и сыном, потому, принято считать, что их род благословили сами обитатели того поместья. Там никогда не водилось крыс, тараканов и прочих нечистот. Ибо сами жители местные олицетворяли собой этих грязных существ. Но никак не внешне. Их плоть была создана руками богов, но они перешили себя сами, как это делают с детскими плюшевыми игрушками, когда они совсем изнашиваются. Заменили ткани своего существа, сменили даже нити и технику пошива, оставив только выкройку. Положили внутрь себя цианид, отказавшись навек от всякого рода сладких деликатесов и даже обычных бедных булочек, отдав предпочтение вечному истощению. Их тела, как и души, злы и костлявы на столько, что при соприкосновении с их пальцами, вы бы почувствовали как вы прикоснулись не то к острому гравию, не то прямо сейчас в вашу душу запустили тысячи быстрых, любопытных игл, которые так и норовят выцарапать всё изнутри. Хотя так оно бы и было. Кожа их не знает нежностей и ласки любых сортов. Она трупно бледна, даже, пожалуй, любой мертвец позавидовал бы такой белизне. Если встретить такое нечто в одном из чистейших полей Санта-Марии, можно было бы спутать его с снежным столбом. Волосы сей господ не знают что такое иные оттенки кроме белого. Весь их род, начиная с неё. А она шагала по чёрным лестницам вверх, оставляя за собой лишь громкий стук тонких каблуков, что был выразительнее любых слов, взглядов и слов. Её шаг ускорялся с каждым пройденным ритмом: цок-цок-цок, цок-цок-цок. Если бы меня попросили описать как выглядит смерть, то я бы описал именно эту женщину: Бледная, почти белая кожа, которая была невероятно тонкая, из-за чего каждую жилку её тела, каждую косточку можно было увидеть. Казалось, даже зубы можно было увидеть через прозрачность её щёк. Яркие, выделяющиеся скулы. Возможно, это были не просто скулы, а уже её череп. Уставшие, тусклые глаза, в которых уже много сотен лет не играли радости и шутки. Её губы были тонкие на столько, что можно было бы сказать, что их и вовсе нет. Прямой, тонкий стремящийся вниз нос, кажется, слишком нежен к силе притяжения этого мира. Её кости, все до одной, были неестественно устремлены вниз. Только её острые, длинные уши нарушали весь её образ идеального стремления вниз тем, что их концы смотрели высоко вверх. Так они не загнуты ни у одного жителя Санта-Марии. При взгляде на неё всегда думалось, что её либо сдует ветром, либо она прямо сейчас упадёт. Но походка её всегда была чёткая и прочная как ни у одного существа. Одеяния её были белы, усыпаны кружевами с мелкими текстами молитв жизни и смерти, которые разбавлялись редкими снежинками. Из-за её полностью белого образа, эта женщина казалась всегда абсолютно голой, вопреки тяжёлой в пол юбки из парчи. А её синие, лазуритные глаза, что она подарила всем своим детям, всегда горели ярким, предупреждающим об опасности пламенем. Она уже сорвалась на бег, теперь уже второпях зажигая по свечушке, открывая себе обзор в темноту. Бесконечный холод бывшего когда-то поместьем дворца холодил не только её тело, но и душу. Телу её было уже никогда не почувствовать тепла. Потому что она была холодом. Она была воплощением самого льда во всех сердцах людей. Поэтому она без всякого страха схватила одну из холодильных свечей, что использовала вся страна. Это были вечные свечи, они же «холодильные свечи», они таят, но их можно обратно заморозить. Они работают исключительно на холоде, пусть и на необычном. Холодильные свечи при расстаивании, так же не становятся горячими, не теряют своей температуры. Они не боятся ветра и прикосновений. Потушить их можно только с помощью заклинания, которое стоит произносить, чуть оттягивая фитиль свечи, но последнее не обязательно, если вы умело управляете холодильной магией. Эти свечи так же не боятся тепла и солнца. Поистине гениальная технология, которую открыл великий врач и алхимик не только Санта-Марии, но и всего мира ощущаемого. В наши дни он уже мёртв, но тогда он ещё был жив и совсем недавно покинул проклятый дворец. Белая женщина стояла на самом высоком балконе своего творения. Она плакала. Без всяких эмоций на лице, как и всегда. Только ледяные слёзы бессмертного горя. Чем-то опечаленная, женщина вдруг за много сотен лет показала эмоции. Её белое лицо злилось, передавая и оттенки боли, утраты и разбитых надежд. Её длинные пальцы рук что-то старательно втирали в свечу, какой-то золотой порошок. Теперь холод от чуда технологии стал ещё более ярким, и почти невыносим даже для такого существа как белая женщина. Она стала быстро поедать свечу. Гневно, резко, как давно оголодавший зверь, её зубы отрывали большие куски от толстого воска, не прожёвывая. Горло так же с удовлетворённой тоской по хоть какой-то еде, глотало, явно давно позабыв как это делается. Рот её не боялся подавиться, ведь знал, что его хозяйка не умрёт, если сделает это. Слезами запивая, её тонкие губы причмокивали в горьком удовольствии. Язык чувствовал вкус соли, свежей минеральной воды, и шершавость кусков поедаемого. Когда с свечой было покончено, женщина не медля, быстрыми и ловкими движениями открыла маленький чёрный бутылёк с ноготок. Поднесла к своему носу, чтобы понюхать — пахло смертью. Выпила — на вкус было как смерть. Постояв потом некоторое время в тишине, белая женщина, вдруг начала становиться старушкой. Её прямой, стройной, крепкой осанке наступал конец. Она оперлась руками на широкие содалитовые перилла балкона и стала напевать какие-то явно давно заученные слова:

–"Простите же грехи нам наши, да пустите же нас к вам на роскошный бал, про который вы так воспевали. Да простите же нам грехи наши, позовите же нас на танец обещанный. Коль не сбылись молитвы наши, пусть же сбудутся прощанья ваши… О обещанный божественный балл…"–

Седая, дряхлая старуха, от которой, казалось, устала сама жизнь, наконец-то улыбнулась. Улыбка та была больше похожа на оскал, потому что в ней были все те сотни лет, которые она успела прожить. Руки её внезапно раскинулись как кресты, на которых когда-то нашли трупы давно погибших богинь. Ноги её оставались в форме, потому легко, одним лишь шагом, смогли встать на широкие содалитовые перилла. Случился ещё один шаг, уверенный, полный своего намерения и согласия на происходящее. Белая старушка летела вниз, а когда прилетела, оставила после себя лишь печально лежащую оболочку. Тело её обмякло, и, кажется, нашло тот покой, тот рай, тот «божественный бал». Имя той старушки было — Александра.