Моя сильнейшая зависимость

и ноет под ребром моё тепло

Снова открывая глаза, холод никуда не пропадает, так же, как и боль. Головокружение не позволяет нормально осмотреть помещение, но понятно, что это какой-то старинный подвал. Бетонные стены, обшарпаная штукатурка, потрескавшиеся тёмные плитки на полу, серые клубки пыли повсюду. Такое сейчас встретишь действительно редко — будто сюда не заходили лет двадцать, не меньше. Выход всего один, — железная дверь со следами ржавчины — и он на другом конце помещения, а прохладный воздух пахнет сыростью и спиртом. Единственный источник света — узкое, грязное окно у самого потолка, по нему, и по собственным ощущениям понятно, что сейчас утро. Явно не то место, где он хотел бы сейчас оказаться, но это не главное. Куда важнее то, что он лежит на старом, изпятнанным кровью и чем-то не понятном матрасе почти без одежды, а незнакомый мужчина затягивает швы его животе. Резко приходит полное осознание ситуации, и Рейн дёргается, тянется назад, вскрикивая от боли во всём теле. Чувствует, как кожу на спине что-то тянет, и левой рукой нащупывает большой пластырь, снова вздрагивая. Болит всё, от боли тошнит, и с мельчайшим движением становиться только хуже, даже дышать неприятно. Незнакомец синими глазами внимательно осматривает раненого, наверняка не радуясь тому, что тот пришёл в сознание, но ничего не говорит, и в очередной раз ловко протыкает иголкой кожу, затягивая нить в крепкий узел. Беловласый откидывает голову назад и стискивает зубы, пытаясь не завыть. И решает пока что ничего не предпринимать, дабы не ухудшить своё положение. В попытках отвлечься он рассматривает человека напротив. У него тёмные волосы средней длинны, слегка загорелая кожа, простая, официальная одежда — обычный человек, но Рейн, как всегда, замечает и детали. Он видит спокойно-внимательный взгляд, небольшие шрамы на шее, длинных пальцах и костяшках, аккуратные швы на своей ране. Возможно, служил военным медиком и участвовал в схватках, но, как утверждают все новостные каналы, никаких военных действий в стране не происходило уже четверть века, минимум. Значит, либо этому человеку около сорока, что мало вероятно, либо новости лгут и про эти факты, что вполне возможно. Заканчивая работу, брюнет убирает всё ненужное в сторону, и, в одной руке держа марлевую салфетку, пропитанную каким-то лекраственно пахнущим веществом, тянется к ладоням Рейна. Тот только сейчас замечает кровь, засохшую на глубоких царапинах, и заметно опухшую правую ладонь, в которой кости так и остались повреждёнными, но не позволяет их осмотреть. Ему ничего больше не нужно, он не хочет давать этому человеку больше повода для жалости. Самое опасное ранение ведь уже залечено, жизни ничего не угрожает, и боль в ране немного слабеет — сказывается анальгетический эффект от всем известного средства, которое используют при дезинфицировании почти любого ранения. Купить его можно в любой аптеке — если бы в тёмных районах города были аптеки. Этот человек выглядит всё загадочнее. Хриплым от боли и пережитого страха голосом Монтгомери спрашивает: — Ты кто такой? — Аналогичный вопрос к тебе. — Незнакомец безразлично произносит, откладывая в сторону марлю. Он совсем не похож на добряка, который помогает потенциально опасным людям. — Гордость не даёт ответить на вопрос нормально? — Крайне нелогично наезжать на того, кто пошёл против закона ради твоего же спасения, но Рейн плюёт на логику. Чувство вины и бессилия давит слишком ощутимо, из-за чего возвращается раздражительность и злоба. Мужчина нисколько не меняется в лице. — Я тебя спас, мне ничего не стоит вырубить тебя и сдать властям. В твоих же интересах отвечать на мои вопросы. Напоминание о собственной беспомощности подливает масло в уже бушующий огонь, и становиться трудно дышать. Монтгомери старается объяснить себе, что злость сейчас не поможет, и ещё раз осматривает помещение. Его одежда валяется около кровати, броня разбросана в спешке, тёмные штаны, очевидно, использовались для отмывания крови. Надевать эти вещи уже явно не возможно, они как минимум изорваны пулями, а значит, он не может от сюда уйти. И придётся ждать, пока мужчина сам его не отпустит. Ощущать физическую зависимость от другого человека, как оказывается, неприятно. И очень хотелось бы избавиться от этого ощущения, но выбора нет. Прохладный воздух гонит по коже мурашки, вот только никакого спасения от холода не найти. Обречённо вздохнув, мужчина прикрывает глаза, и говорит: — Хотя бы имя назови. Всё тем же безразличным тоном незнакомец отвечает: — Можешь звать меня Фусао. Возмущённо открыв глаза, светловолосый неверяще дёргает бровью. Поверхностных знаний японского достаточно для того, чтобы понять значение имени. Фусао. Щедрый. Морщясь от боли, Рейн отползает подальше, и ложиться поудобнее. У Хаято невозможно было отнять позитив, а у Снежного волка — высокомерие, так что он передвигает боль на второй план. Хочется любым образом пробить это холодное отречение. — Как по мне, имя Ёваи подходит тебе гораздо больше. Ёваи. Слабый. Скорее всего, это выглядит по-детски глупо, но холодное отрешение этого человека действует на нервы. — Ты меня совсем не знаешь. Рейн довольно хмыкает. — О, правда? Я в шоке, это такая поразительная и неожиданная новость! Брюнет отвечает вопросительным взглядом. Эта реакция совсем слабая и почти не заметная, но уже гораздо лучше каменной маски. Самоуверенность светлоглазого растёт в геометрической прогрессии. — Слушай, а долго ты меня тут держать собрался? И где мы вообще? Ещё один взгляд и тихий вздох, полный неодобрения. — Ты в таком состоянии никуда не уйдёшь, так что ещё неделя, минимум. Что за здание, не знаю, рану нужно было срочно обработать. "Закрытый, но полагается на логику, хорошо анализирует ситуацию." — Воу, ну ты герой, ну медаль тебе, я бесконечно благодарен тебе — Монтгомери произносит самым неблагодарным тоном, который позволяет ситуация, медленно поворачиваясь лицом к стене. — А стоило бы. Я действительно спас тебя. Рейн закрывает глаза, легонько прижимая не поврежденную ладонь к ране. –А я, разумеется, просил тебя об этом. Я просил тебя пойти против закона, которому ты, очевидно, очень следуешь, ради незнакомого преступника? Или ты в своей бескрайней доброте принял меня за обычного гражданина? –Обычные гражданины редко оказываются проткнутыми чем-то посерьёзнее кухонного ножа. "Скорее всего, разбирается в оружии. Не смотря на строение лезвия, не знающий легко может спутать след от Скорпиона с ножевым ранением." –Ну мало ли, какие ситуации бывают. Но всё-таки — для чего? Тебе заняться нечем? Вопрос остаётся без ответа, но мужчина не собирается отступать — хотя бы потому, что другие развлечения пока что недоступны. — Ей, ты настолько преисполнился в своём добродушии, что у тебя отказали уши? Мне, вообще-то, внимание нужно! Ты хочешь, чтобы я от скуки подох? Ноль реакции. — Слушай, ну это уже не смешно. Какими бы не были твои моральные ценности, странно спасать человека для того, чтобы чтобы его игнорировать. Тихий звон металла хирургических инструментов, которые раскладывают по местам. — Тебя девушка бросила, или это возрастная депрессия? — Немного зажмурившись, он обдумывает сказанное. — Скорее всего, первое. С таким-то отношением к людям, неудивительно, что ты ей надоел. На тебя смотреть невозможно, портишь такое прелестное личико своим недовольным взглядом. Ей наверняка было страшно с тобой общаться, бедняжка думала, что ты её убьёшь за малейшую ошибку. –… — И вообще, я уверен, что тебя люди стороной обходят, и коллеги избегают по всякому, поэтому у тебя работа и бесит. Звон прекращается. Рейн может представить, как незнакомец сейчас выглядит — сжатая челюсть, отрешенный взгляд, — и довольно ухмыляется. Читать людей он умел с детства, и сейчас тоже не ошибся. И, пусть это и глупо, но старания раздражать спокойного человека — удивительно хороший способ потешить подбитое самолюбие. — О, я угадал? Тебя избегают коллеги, и, вне зависимости того, как много ты работаешь, все равно никакого признания ты не получаешь. Тебя это всё раздражает, и становиться только хуже. Как бы ты не старался, ты не можешь достигнуть успеха, и остаётся лишь смотреть, как коллеги, делающие на половину меньше, получают премии и благодарности. В воздухе зависает напряженное молчание. Через пару минут следует ответ: — Тебя это не касается. — А мне плевать. Ты мог просто отвечать на мои вопросы, как любой нормальный человек. Но ты не смог, а всё из-за твоей нелюбви к людям, неспособности общаться, и каким-то невозможным образом возникнувшей самоуверенности. Ты просто продолжаешь жить так, будто все тебе обязаны, пытаясь игнорировать собственную бессмысленность, но это так не работает, тебе то от этого не лучше… Снежный дух всегда обожал действовать другим на нервы, это приносило удовольствие посильнее, чем вкусная еда, алкоголь или дорогие сигареты. Ему редко встречались люди, которые продолжали с ним общение даже после подобных обвинений. Но этот человек явно никуда не денеться, явно не хочет оставить его тут умирать. "Или хочет." Один из инструментов падает с звонким лязгом. Что-то внутри незнакомца ломается с треском, это ощущается в резко возникнувшим в воздухе напряжении. За спиной слышатся спешные шаги, а затем громко захлопывается тяжелая дверь. И в помещении воцаряется тишина. Рейн затихает, и поворачивает голову назад. Никого. "Не выдержал. Значит, не такой уж холоднокровный." Впрочем, это лишь подтверждает его догадки. И находиться рядом с этим человеком действительно неприятно, особенно, когда он раздражён. Если он из тех, кто способен пойти против здравого смысла и закона ради помощи другим, то через пару-тройку часов вернётся, наверняка, сгорая от стыда и злости. А до тех пор можно и отдохнуть.

***

Просыпается он в полной тьме. Из окна падающий сероватый свет позволяет видеть лишь примерные очертания подвала. Холод пробрался под кожу, мурашки переросли в крупную дрожь. В голове странный туман, но Рейн всё равно понимает, что прошла уже большая часть дня. А незнакомец так и не появлялся. Становиться страшно. В горле пересохло, и рана болезненно пульсирует. Почему-то внутренности скручивает в боли, резко поступает тошнота, и он зажимает рот рукой, чтобы его не вырвало. Это всё странно, даже сквозная рана не должна была приносить столько проблем. У Рейна появляется стойкое ощущение, что он забыл что-то очень важное. Мужчина со стоном расправляет конечности, и двигается ближе к краю кровати. Раненую ладонь он немного приподнимает, чтобы случайно не задеть. Она вся опухла, кожа покрылась тёмными синяками, пальцы не двигаются. Выглядит это, мягко говоря, неприятно, а ощущается куда хуже. Он на миг думает о том, что стоило позволить тому брюнету обработать кисть и наложить хотя бы повязку, но тут же гонит от себя эту мысль, концентрируя все силы на попытку встать с кровати. Не важно, вернётся незнакомец, или нет, Рейн больше здесь оставаться не намерен. Опираясь локтем о матрас, он ставит ноги на пол, и переносит вес на них, медленно становится прямо. И сразу же колени подкашиваются, он громко падает на бетонный пол, отбивая рёбра и плечо и ощущая необычную слабость во всем теле. Поломанные мелкие косточки в кисти двигаются, соприкасаясь друг с другом, и нервы будто взрываются, заставляя не сдержанно вскрикнуть, тут же зажимая рот второй ладонью. Ситуация становится всё страннее, ведь он уверен, потеря крови не была столь серьёзной. Тело истощено, словно после нескольких часов беспрерывных тренировок. Он не помнит, было ли ему когда-то настолько плохо. Монтгомери прекращает попытки. Он не старается встать, или лечь как-то по-другому. Попросту нет сил двигаются или думать. В добавок ко всему, начинает болеть голова, возможно, от удара об пол, а вызванная болью тошнота усиливается. Бетон холодный, его уже прилично трясёт от холода, но это как-то не важно. Рейн лежит на спине, смотря в тёмной потолок. Из окна не видно ничего, на улице поздний вечер. Большинство людей уже видят десятый сон. А он тут лежит и умирает. Вот только почему умирает, он так и не понял. Мозг отказывается мыслить разумно, и воспроизводит воспоминания битвы и лица наверняка погибших подчинённых и друзей. Ему противно от собственной жалости. И страшно, до ужаса. Как может лидер незаконной организации, человек, буквально каждый день рискующий всем, что имеет, сейчас трястись от холода где-то в подвале? Как может после стольких битв и ранений быть при смерти из-за небольшой, пустяковой раны, почти царапины? Где вся его стойкость, где былая невосприимчивость к боли? Куда всё это делось? Только вечная, не нужная никому гордость не позволяет завыть от боли, слабости и обиды на весь мир. С потресканных губ срывается поверхностный, хрипучий стон, не совсем от боли, а скорее от безысходности, и мужчина закрывает глаза. Тело словно лихорадит, но где-то в просторах затуманенного разума проявляется одно давнее воспоминание. Резко становиться ещё страшнее, ему вспоминая все детали того разговора лет пять назад. Широ, нынешний заместитель Рейна, рассказывал тому о пользе и недостатках разного оружия, и про Скорпион рассказал особенно много, почти нахваливая тот. Упомянул и остроту, и удобство при использовании, и ещё одну значимую деталь, о которой светловолосый подумал только сейчас. Он снова открывает глаза, видя лишь темноту, и прыгающие перед ними мелкие, светлые пятна и моменты прошлого. Глаза, горящие интересом. Старая кладовка с запахом пыли и травяного чая. Голос, увлечённый рассказом для нового знакомого. Рассказом, с которого и началась череда тяжёлых тренировок, стремясь достигнуть идеала в владении оружием с таким количеством преимуществ. И одно конкретное из них. — Эффективность Скорпиона в основном держится на способности пропитать лезвие ядом, которого хватает на десятки смертельных ударов.