Быть может

      — Здесь холодно.       Рома не спрашивает, а утверждает, стоит ему только перешагнуть через балконный порожек. Два раскрытых настежь окна и одна белёсая макушка, исчезающая в пелене туманных сумерек. Действительно, ужасно холодно.       Саша не отвечает, но на Рому всё же смотрит. Тяжело, пусто, отрешённо. В его глазах смешались ртуть и серые безбрежные луга, блеск лезвия и пена утренних волн. И Рома тонет в них до ужаса по-детски, до истомы просто и будто бы правильно, хотя и каждый у виска покрутил бы, стоило лишь узнать. Рома тонул в глазах утопающего.       Но отчаянно желал вырваться из недр чёрной глубины вместе. Только с Сашей.       — Здесь прозаично, — всё же уклончиво говорит Саша и улыбается краешком губ. Но он дрожит от холода. Пальцы ног — он отказывался носить домашнюю обувь — поджимаются от длительного контакта с ледяным полом. Саша воробьём нахохлился, опираясь на голую оконную раму, мёрз, но оставался непоколебимо упрям.       — У тебя слабый иммунитет.       Рома подходит ближе, по случайности как-то особенно осторожно, будто Саша и впрямь зимней птицей мог упорхнуть в окно и скрыться за дальними тяжёлыми тучами. Но Саша не отстраняется, когда плечо Ромы касается его собственного. Вместо этого он вдруг доверчиво льнёт в ответ, согреваясь о тёплое тело, так кстати предложенное в качестве живой грелки.       — Может быть я хочу умереть на твоём балконе. У тебя на руках?       — У меня нет денег на твои похороны, — Рома сам не понимает, почему отвечает Саше, поддерживает парад его ночных бредовых мыслей.       — Похорони меня сам. В лесу. На опушке? — Саша снова использует этот странно-вопросительный тон, а в потухших глазах вновь играют лучинки погоревшего пламени.       Рома крепко обнимает его. Тянет за плечи на себя, а Саша падает податливо, будто ничего и не весит. Его не хочется отпускать. С ним не хочется разлучаться — не по обязательству, не по воле случая. Удобно перехватывая его в своих объятиях и стараясь не разрушить на миг воцарившуюся идиллию, Рома берёт Сашины ледяные руки в свои. Сжимает, потирает костяшки, с несоизмеримой тягой проходится по кольцам и пластинкам ногтей с почти облезшим чёрным лаком.       — Может я не хочу с тобой расставаться. — Рома шепчет в путаные белые волосы, бегло и загадочно, словно рассказывает секрет. Он целует Сашу в щёку, так быстро и невесомо, что сухая холодная кожа практически не ощущается на губах. Собакин запоздало реагирует, тянется, чтобы поймать его губы ответно, но терпит неудачу. Рома с улыбкой опускается к его тонкой шее, запечатляя на ней долгий в этот раз поцелуй. Волосы лезут ему в лицо, но всё пустое и незначимое такое, пока Саша ёрзает в его объятиях не с намерением отстранится, а с желанием устроиться удобнее.       — И что ты нашёл во мне? — печально спрашивает Собакин, но продолжает улыбаться, пока родные-чужие руки гладят его собственные. Вероятно, он хочет услышать в ответе о конкретных моральных качествах, возможно, даже сейчас напрашивается на комплимент своей внешности, но…       — Успокоение.       Успокоение, умиротворение и отражение собственной боли, которую хочется погасить бережными касаниями, долгими разговорами, бессонными ночами. Источник непрекращающегося серотонина, а не быстрого дофамина от рутинных наскучивших вещей. Нашёл причину возвращаться домой, причину лишний раз купить недешёвую сладкую гадость, чтобы Саша, его потухшая, казалось бы, мёртвая звезда, вновь просиял благодарной улыбкой. В ничтожно малых размерах в реалиях всей Вселенной Рома нашёл весь свой мир, а теперь ласково баюкал его в горячих объятиях.       Он не знал, нашёл ли что-нибудь в нём сам Саша.       — Ты можешь меня позабыть, Как жалкий облик прошлого знакомства. Можешь прямо сейчас меня убить, а я приму это за естество — твоё беспечное, но долгое упорство.       — Плохо рифмуется, — Рома мягко сжимает Сашу, худого и бледного, холодного, но такого драгоценного. Нравится ему и рифма, и стихи, и хриплый добрый голос.       Саша беспечно откидывается в его руках, и, подставляя к губам палец, шипит протяжное «Тс-с».       — Но коли жизнь моя покажется тебе дороже, Чем гнусная стекающая кровь, Я подарю тебе хорошее, быть может. И имя этому, наверное, любовь.