больше нет

***

— Дань, пошли домой. — продрогший Руслан навис сверху, заглянув в экран телефона. Они несколько часов сидят во дворе, болтая и переглядываясь, когда собирались лишь выйти покурить на 15 минут. Оба были одеты легко для ночи, а балующийся рыжий попросту не разрешал садиться рядом с ним. На свободной половине скамейки корявая надпись маркером: «кто сядет тот пидор». — Времени много. — Иди, — Светлые глаза безразлично смотрят в ответ. Рыжая челка легла на бок под потоком ветра и руки буквально начинали зудеть ее поправить. — Я гулять хочу. — Ну ты же тоже замерз. Я вижу. — длинные ноги плотно сжаты вместе, кожа горела от холода под легкой тканью спортивных штанов. Кашин старательно пытался скрыть дрожь, пробирающую от стоп до ушей. Красные щеки с блеклыми веснушками растянулись под улыбкой обветренных губ. Взгляд цепляется и не дает себя увести ни на секунду. Хочется прикасаться, поправить, убрать, застегнуть, погладить: да что угодно, лишь бы иметь даже самый маленький тактильный контакт. — Не замерз. Думаешь, я тебе врать буду? — Карие глаза мечутся по сторонам и сидящий уже заранее понимает это движение. Тушенцов боязливо озирается, выискивая в пустом дворе знакомые лица, а после и даже обычных прохожих. Их бывших одноклассников здесь быть не могло, однокурсников Данилы — тем более. Вокруг тихо. Звездное небо раскинулось над головами и мутнело от света городских огней, казалось, отражаясь в глазах напротив. — Застегнись блять. — рука тянет замок куртки вверх, пока татуированая кисть не начинает копаться в его кармане. Руслан пытается вывернуться, не думая о том, как чьи-то руки сейчас мажут по его талии, пускай и через ткань. Крупные татуированые ладони с мелкими веснушками и родинками, бледные и холодные. — Мальчик, извини, я милостыню не подаю. Можешь попробовать…– Земля под ногами быстро улетает, прерывая шутку. — Да ты ахуел! — Он возмущенно кричит, сидя на песке, пинаясь в ответ на предательскую подножку. Данила кидает взгляд на смену эмоций этих щенячих глаз, встает и молча уходит, направляясь к своему подъезду. Сжимает кулаки, вдавливая ногти в ладонь до красных вмятин, будто бы до синяков, надеясь сбить этим мысль и представления совсем черных в сумерках глаз Руслана. Нахмурив брови, друг подскакивает за ним, но перед самым носом подъездная дверь закрывается со словами: — Мальчик, извини, шаурмечная дальше. — Даня! — Что говоришь? — писк домофона и снова показывается красное улыбающиеся лицо. — Братан, это ты? Не видел тут чурку? Увязался какой-то. — От чурки слышу. — темнота расплывается от желтого света лампы за углом. Деревянный лифт с дырявым линолеумом стоит с открытыми дверями, показывая выжженные кнопки, вместо которых были переплавленны крышки от пива. Руслан с напускной обидой облокачивается на стену, отворачиваясь в темноту. — Ну Рус, ты че? — Реакции не последовало. — Русла-а-а-ан, эй, — Кашин хватается за куртку, притягивая Тушенцова ближе к себе. — Помогите! Насилуют! Блять среди бела дня! — Не стараясь оттолкнуть, Тушенцов брыкается, упирается ладонью ему в грудь. Отодвигает от себя для виду, не вкладывая даже капли силы. Хотя если бы он хотел, то, конечно, спокойно разбил бы рыжему нос. — Да все придурок, успокойся. — Кашин смеется. Улыбается, как всегда, и привычно окрыляет этим ворох бабочек внутри, которые время от времени начинают прогрызать себе дорогу наружу. Бледное худое лицо в тусклом свете, тени падающие лишь с одной стороны, прищуренные глаза, нашедшие глубину в тени, под светлыми ресницами. Веснушки, въевшиеся в память своеобразной картой звездного неба, расстворились в темноте. Лишь улыбка. Растянутая, разрезающая щеки, давящая на глаза и на сердце Руслана. Тяжелее понимать, что его куртку все еще держат, а руки только что прошлись по всему торсу из-за «попыток» слабых брыканий. Бабочки разгрызли легкие. Дышать тяжело. Кажется, будто лицо немеет, а челюсть начинает сводить в бок. Опять тики. Кашин не впервые замечает бегающий в панике взгляд напротив, но и сам он ушел от лишних глаз двора не просто так. Что у Руслана «проблемы» с ориентацией все же знали многие их знакомые, а что Даня «полностью нормальный» — все до единого. И не стоит давать даже повод сомнениям где-то за пределами четырех стен и закрытых дверей. Даже если этот бегающий взгляд напоминает ему бродячего щенка, трущегося о ногу с надеждой, и еще сильнее ластящегося от одного единственного прикосновения. — Да сам успокойся. — Руслан поспешно ретируется на лестницу, стараясь перебить этим весь гомон мыслей в голове. Снимает куртку и кидает ее на ступеньки, перегораживая проход на второй этаж. С длинного окна у потолка светит тусклый свет луны, но его быстро загораживает лохматая голова. — Знаешь, напоминает сейчас…– начинается длинный рассказ о друзьях Кашина в его бурный начальный подростковый период. Им обоим нужен перерыв от резкого наплыва мыслей. Разговор о музыкалке, которую тот ненавидел, о переживаниях на счет его таланта. Хождения из угла в угол лестничного пролета и приземление рядом на ступеньку. Первый класс, сольфеджио, музыкальная литература, инструментал, непонятные дисциплины и непонятный трепет внутри от откровений. Боясь перебивать глупым вопросом, Тушенцов тихо кладет руку ему на спину, обнимая и придвигая к себе. Слушает, посмеивается, вставляя свои 5 копеек между отрывками монолога. Они оба были из региональных городов, поэтому обмен детскими историями всегда напоминал друг другу смесь глупых ситкомов и серий «Южного парка». Только закадровый смех был их смехом, даже когда не смешно, даже когда кто-то сказал самую аморальную и стыдную вещь за все годы общения. Никого не напрягают откровения. Кашин не задумываясь опустил голову на плече друга, пока тот все так же обнимал, поглаживая. В головах наступала тишина и плотный туман, пока они могли вот так сидеть. Вдвоем, а все люди вокруг будто вымерли. Никто не ходит и не мешает. В кармане лежала начатая пачка сигарет. Кашин встает и отряхивается, отходя ближе к открытому окну. Затягивается сам и молча передает зажигалку хозяину. Окидывает его всего взглядом, сидящего и съежившегося. Вспоминает недоумевающе поднятые брови, красные щеки и смущенную улыбку — сторону, которую мог видеть только он. Токсичный отстраненный образ наркомана и идиота лопался, как только в нем появлялся Данила. Теперь в очередной раз захотелось проверить эту функцию на потупленном в пол взгляде. Время подходило к часу ночи и Руслан, визуально очень устав, начал собираться и отряхиваться. Тема беседы исчерпалась и закрылась молчаливым перекуром, тело начинало непроизвольно трястись и дергать, а дома его ждала мама и долгожданный отдых. Докурив, Данила подходит вплотную к стоящему на ступеньках другу. — Ты теперь выше меня. Минуты на 2. — Это ты амбал. Я-то тоже не низкий. — Привычное закатывание карих глаз и пренебрежительный тон. Руки в манере младшего проверяют карманы, намереваясь вытащить пару сигарет на дорогу до дома. Прикрывая это разговором, после кармана рука вальяжно остается на талии. — Смелый что ли? — улыбается и подходит вплотную к ступеньке, упираясь носами кроссовок в бетон. Вся бывшая минутой ранее смелость напротив исчезает от неожиданной близости. От тихого голоса у самого лица, от вызывающего взгляда прямо в 10 сантиметрах. Шутки перестали сами по себе формулироваться, а бабочки внутри застыли в неменьшем удивлении. Хочется, но нельзя. Кашин всеми силами борется с желанием поддаться вперед хоть на секунду, разрывая тянущий зрительный контакт. Нельзя же настолько спускать это? Ему правда хочется, на уровне любых других взаимодействий, это не кажется чем-то неправильным, потому что…это Руслан? Это всего лишь Руслан. Он не считается. Если бы он хотел поцеловать любого другого парня, это бы считалось. С Русланом не считается. Это же его лучший друг. Они просто балуются. По-крайней мере, Кашин точно. Второй такого не выкинет — побоится. Точно знает, что это уже за пределом дозволенного, даже если ему хочется. Ждет только прощания, пока сердце сжалось под металлическим натиском. Ожидать чего-то более он не имеет права. Сейчас его обнимут в ответ, он включит музыку в наушниках и пойдет через пол района домой. Еще нужно посмотреть хотя бы расписание на завтра, кинуть в стирку вещи. И покурить по дороге, останавливаясь на одном и том же поле, под голыми деревьями и сухой травой. Кашин курил, что попадется, а попадались ему чаще сигареты для дальнобойщиков, вахтовиков с пятью детьми, женой и кредитами. «Русский стиль» они курили на двоих чаще, чем красный «Максим». — Кеды грязные? — застывшую тишину размышлений перебил напряженный голос Кашина. Руслан бы предпочел что-нибудь с кнопкой, а не давиться дымом… — Че? — старший поднимает голову, не помня, когда успел перевести взгляд в пол. …или воздухом от резкого вздоха, когда его лица касаются губы напротив. Оторопев, кайма темных ресниц раскрывается еще шире, а рука, обнимающая за бок друга, поднимается в сторону, лишь бы не касаться. Вся кровь организма приливает к ушам, болезненно зудя в шее, в щеках и носу, сливая лицо с посторонней темнотой. Ему отойти? Это вышло случайно? А что делать вообще? Темные брови недоумевающе поднимаются, но проходит еще пара секунд, а друг не подает признаков случайности произошедшего. — Это единоразовая акция. — тихо говорит он, отстранясь от лица. — Если хочешь, то сейчас, не хочешь — тысячекратно извиняюсь. Кашин напускно смелый, хотя сам не понимает, что делает. Резкий подъем волнения и грохот в ушах казалось отдавались эхом в старом подъезде, а страх подбивал сделать сразу же шаг назад. Отшутиться, сделать вид, что ничего не было, напомнить, что Руслану пора домой. Но даже эта мысль звучит глупо. Никуда Руслану не пора. Данил с радостью остался бы жить здесь, на лестнице, в холод и с первой попавшейся одеждой на нем, если это позволит побыть дольше вот так, в непонятном адреналиновом состоянии, с лучшим другом под руками. Он уже сейчас понимает, что будет, узнай об этом другие друзья. А как он им скажет? Кто-то бы просто перестал с ним общаться на этой почве. — Что? — Смотрит с искренним непонимаем и испугом. Возможно, он ждал этого последние несколько лет, но обработать полученную за 2 минуты информацию мозг все еще не мог. — А-а-а…– Тушенцов сам продолжает начало конца, затыкая мысли, чувствуя после на себе по-хозяйски улегшиеся руки. Чувствуя ощущение непонятного жара по всему телу всю дорогу домой. Он специально шел дольше, петляя дворами и полями. Огромный восторг, вместе с наслаждением случившимся, тем, о чем он думал кучи раз на пьяную и не очень голову. Страх и отторжение происходящего, потому что такого просто не может быть. Никак не может, они перешли лишнюю черту и… да нет, а почему он сейчас себя упрекает? Ему 17 лет, он скоро окончит школу, набьет крутые татухи, как у Данилы, он никому ничем не обязан и должен просто быть рад произошедшему. Перед кем там ему оправдываться? Таким же хвастаются. Его поцеловал Данила Кашин! Сам! Трезвый! Это ведь всегда может перевестись в историю из коллекции «а помнишь, мы были мелкие» и со смехом они будут это вспоминать раз в пару лет, вместе с нелепыми случаями порваных джинс, падений и порезов, выпадавшего телефона на контрольной, курения в туалете на экзаменах и всего-всего, что накопилось за совместные года.

Определенно. Он не жалеет.

Он жалеет.

Тот самый старый любимый Кашин тем вечером стерся навсегда. Остался лишь «он» — агрессивный, холодный, грубый. Чаще всего попросту игнорирующий, и делающий это уже на протяжении нескольких недель. Несколько сухих ответов в день стали восприниматься с восторгом. Иногда удавалось даже узнать, чем он занят или как его дела. Но это лишь иногда. Сегодня джекпот — рыжему скучно, он решил пролежать все пары дома, потому что не спал ночью. Потому что дико запутался и не хочет видеть никого. Только Руслану знать не надо. — Рус, нет. Я говорил это кучу раз. Нет. — Тушенцов, как обычно в такие разговоры, заладил о чувствах и возможностях, которых у них никогда и не было. — Так в чем проблема? Тебя же устраивает все, что не так? Ответственность? — Братан, а ты как вообще себе это представляешь? А что я по-твоему пацанам скажу? Как мне объяснить? Доброго дня, друзья, я пидор? — Он уже видит эту картину. Видит, как с ним перестают общаться, осуждают и презирают. Как он остается без своей компании, без окружения и уважения в своих кругах. Без уважения от самого себя. Хотя ему безумно хочется. Но нельзя. — Это же друзья, они не могут тебя осудить. — Я могу себя осудить. И сделал бы так же на их месте. — А если бы кто-то из них так сказал? — Не скажут. Они нормальные. — Врет. Своим друзьям, конечно, он бы простил даже это. Не важно, кто они там и с кем чем занимаются. Хотя если бы любой новый человек ему о таком сказал, то общение бы точно не пошло. Максимум, что могло пойти — травля. — А ты? А я? — И я нормальный. А ты, Руслан…ты тоже нормальный, когда молчишь. Вполне себе терпимый. — Как он этого не понимает? Разве в его Ачинске за такое не били? Или гомосексуализм теперь что-то вызывающее уважение? Тем более, он не такой. Точно нет. Просто Руслан слишком активно лезет под руку. — Даже если педик. — Вообще ничего из происходящего не смущает? — Как он этого не понимает? Ничего ведь не поменяется, если они вдруг начнут встречаться. Почему нет? Руслан из кожи вон лезет, стараясь впечатлить, и ему так казалось, что он может. Опять нет и горькая обида, напоминающая вкус желчи на языке. — Слушай. Еще раз. Мне с тобой безумно комфортно. Ты мой лучший друг, я люблю с тобой разговаривать, проводить время и творить хуйню. Я понимаю, что все это выглядит так, будто мы встречаемся. Ну потому что такой бред и сопли делают только пары. И всего этого, честно, я хочу. Правда хочу. Но не отношений братан, неа. Я ж не пидор. Сам понимаешь. Не могу я вот это все. — Усталый вздох и ужасное настроение. Как же с ним трудно. Когда эта тема уже иссякнет? — Единственная разница, если бы мы встречались, это только формальное название этого. Ты только что сказал. Понимаешь, да? — Нет, нет, Руслан. Я сказал не это. Когда ты поймешь? — А когда ты поймешь? — Все. Иди на хуй. — звонок сброшен, но теперь голова загудела еще громче. Что ему делать? Тянет. Тянет невозможно сильно, тянет потрогать, тянет обнять, тянет успокоить встревоженного Руслана с его постоянными жалобами на частые тики и прокушенные щеки, хочется опять курить с ним на лавке с банкой флеша на двоих, смеяться и ни о чем не думать больше. Обращаться с ним, как он того заслуживает, а не показательно грубо. План был умерить пыл друга холодом, но с каждым днем все шло совсем не по нему. «русня» Дань прости Даня Прости пожалуйста меня Давай решим все Пожалуйста Кашин начинал ненавидеть уже их обоих. Невыносимо тяжело решаться на шаг в любую из сторон, ощущая, как он перерезает этим глотку кому-то из них. Нет варианта, в котором кто-то не будет мучаться. Хорошо, что долгое время не видеться теперь не составляет труда, потому что если бы в нос снова ударял запах одеколона Тушенцова, с примесью сигаретного дыма и таблеток, он бы развалился на части. Такими темпами скоро тики начнутся уже у него.

да че там решать

блять хватит

я чет непонятное сказал?

не звони мне

не пиши нахуй

уебище

не общайся со мной

Контакт в чс. Денек тишины без кареглазой истерички пойдет ему на пользу. И, например, сон. В самый раз.

***

— Привет, Данила? — телефон зазвенел посреди пары. — Да. — Это Макс. — Максим, с которым они не виделись второй год со времен школы, друг Руслана. С ним Кашину раньше приходилось иногда контактировать. Без важной причины не побеспокоил бы. — Ты не знаешь где Руся? Просто он в школу не пришел, обычно консультации не пропускает. — Вчера они в очередной раз поругались с Тушенцовым, а молчание в обиде после таких вечеров стали нормой. Скорее всего другу сейчас тоже нелегко и он просто лег спать под утро. — Да думаю он спит. Напишу ему сейчас, конечно. Ты звонил? — Звонил. Не отвечает. — Ну вот говорю спит наверное, не ссы. Сейчас поднимем. Пара шла дальше.

09:03

ЕБАНЫЙ РОТ ПОДЪЕМ

ЧТО С ТОБОЙ

ТЕБЕ МАМА БАТЯ ЗАЧЕМ ТЕЛЕФОН ПОКУПАЛА

братан мне аж максим твой звонил

я тебя убью нахуй если ты что-то натворил

Ответа не последовало, но такое бывало. Тот мог попросту наглотаться своих «таблеток от тиктоника», как они прозвали между собой противосудорожные препараты и снотворное, и лечь спать. А это уже второй вариант отсутствия.

09:14

чечня на связь выйдет нет

Преподаватель монотонно читала про кукурузу, перестройку и голод. Пожилая женщина была совсем невидимой с последней парты, тем более за спинами одногруппников. Время тянулось невыносимо медленно, жарко и тревожно. Руки мокли и липли, а вибрации от ответа все никак не было.

10:17

пиздец

ты в школу проснись хотя бы

Но тот не вставал. Ни через час, ни через два. Еще одной глупой попыткой было спамить всеми смайликами и первым приходящим в голову бредом, просто буквами, в надежде, что вибрация или уведомления на телефоне друга сольются в один долгий звук. В один момент телефон все-таки зазвонил, и радостный рыжий, не спрашивая, вылетел в коридор. — Слушай, Данил… Данила? Я сходил домой к нему. Его мама сказала, что Руся с утра еще в школу ушел. — Резко начали подкашиваться ноги. Шум в ушах перекрыл любые звуки в длинном коридоре. — Карпел там вчера над тетрадками какими-то, даже не ел пару дней. Я ей не сказал ничего, конечно. Вдруг он решил прогулять просто. — Хорошо, говори если что. Я пока строчу ему. — Губы еле шевелятся, а пальцы уже немеют и не могут самостоятельно сбросить вызов. Что мог делать этот придурок пол дня? Где? Что с телефоном? Решил проучить его? Даже если так, то почему не предупредил своих же друзей, не общих? Глаза забегали по стенам и окнам, подоконникам и цветам на них. Руки трясет и звонок с пары скрывается где-то за стуком внутри головы.

15:10

тебя макс придушит потом ты в курсе?

придурок блять

и я тоже убью

Ноги плелись по асфальту в сторону дома. Почему он вообще так тревожится? Всему есть спокойное объяснение. Третий вариант событий: Руслан убежал гулять. Просто гулять. Обиделся на Данилу, не захотел объяснять эту проблему своим друзьям и просто сбежал в тишину. — Привет еще раз, прости, что беспокою. Мама Руси сказала, что он не взял какие-то там таблетки с собой. Ну и школьная форма тоже на месте. Дома все еще его не было, она думала он с нами. Уже вечерело, а ни одной хорошей новости не всплыло. Что делать? Руслан носил с собой только все те же противосудорожные, транквилизаторы да витаминки, на случай сильных приступов. Рисковано было уйти куда-то без них. Но чтобы он кого-то послушался — это еще надо постараться.

19:25

пожалуйста, скажи, что с тобой все в порядке

где ты весь день пропадаешь

и не в школн и не дома

блять, рус

может к ночи хотя бы выйдешь

набирайся сил, надеюсь на тебя

Хотя своих сил уже почти нет и тревога начинает накрывать с головой, когда закрадываются мерзкие, ужасные мысли. Он ведь мог что-то такое учудить. Но думать о таком не хотелось. На место паники начала приходить агрессия, полностью замещая собой, будоража кровь и наливая ей лицо и уши. Еще хуже стало, когда на телефон, стоящий теперь на зарядке просто постоянно, поступил еще один звонок. Теперь уже, к сожалению, не от Максима. — Данька, здравствуй! А Русик не с тобой? Что-то он меня не предупредил, что не дома спит. — И что ему говорить? Надо прикрыть может? А если что-то случилось? Руслан домосед и заучка, но если вдруг его куда-то звали в ночь, конечно он получал на это разрешение. Это не трудно, когда мама молодая. — Нет. Сам не могу до него дозвониться. — наконец признается Кашин. — Могу помочь Вам как-то? — Данечка позвони, если он тебе скажет что-то. Может он у ребят. — Конечно. — У каких ребят? Друзей у Руслана узкий и ограниченый круг, который не может его нигде выловить. Ему просто негде сидеть с утра до ночи, и тем более не с кем. Просидеть на улице просто не похоже на него.

00:26

вот так даже?

придурок

На кухне горела одна лампочка, дым медленно тянулся в открытое окно, обнажающее блеск неба. Очередная еле подоженная сигарета тлела в руке, пока Данила забывал о ней. Он продумал десятки вариантов и сценариев, что можно сделать и что могло случиться, хоть ему и тяжело понять творящееся у Руслана в голове. Порой ему казалось, что он его совсем не знает, или же знает, но не его. Раз в какое-то время он все-таки выдавал что-то странное и это прощаемо для мальчика, который рос в Ачинске, еле выклянчил выйти с домашнего обучения и время от времени молится на безболезненную смерть, скорее в шутку, чем с серьезными намерияниями. Таким он его знает.

03:23

очень пугаешь

до ужаса

За окном скоро должен вставать рассвет, а ответа все не следует. Ни звонков, ни хотя бы прочтения его сообщений. Ничего. Тишина, выедающая все внутри. Все равно, пусть лучше бы Тушенцов опять сидел рядом, нес бред и подкалывал, кривился улыбкой и смеялся на всю кухню. Пусть делает все, что угодно, но тут, рядом, на расстоянии не больше полуметра.

08:36

ты может прочитаешь хотя бы

придурок

08:50

пожалуйста

— Привет, это Максим. — опять звонок в учебное время, опять вылет из кабинета с громким грохотом двери. — Да-да, я понял. Что надо? — Сбивающая тревога каверкала слова и в голове Даня даже не был уверен, что он произнес именно это. — Мы хотим с пацанами пройтись поискать Руслана. Дома не был, с утра не пришел, никому ничего не говорил. Никто его не видел несколько дней, но на связь выходил хотя бы. — Когда? Куда? — перебивая и придумывая причину прогула дня, он уже направляется к кабинету. Сейчас схватит рюкзак, пробурчит что-то из разряда «извините, мне плохо» и побежит по лестнице вниз, запетляет дворами, с надеждой добраться до их бывшей школы за 15 минут вместо всех 40. Как назло, на звонке перестали идти гудки и даже пробовать дозвониться до Тушенцова было напрасным трудом. На месте встречи стояло человек 9, половина которых смутно всплывала в памяти. Конечно, Кашин знал того же Юлика из бывшей параллели, Илью — с ним у них тоже было когда-то хорошее общение, но после выпускного оно ожидаемо сбавилось. Максима и Антона, которые и были инициаторами сбора. Пару лиц, с которыми они вместе выпускались, но трудно вспомнить даже имена. — Я думаю, можно пройтись до парка, и так по району. Руслану было бы лень с него уходить. — Надо разделяться по сторонам дороги. Так логичнее.

10:15

руслан придурок

Кашин бегал со всеми, но не мог остановить себя от постоянной проверки телефона. Надежда умирала последней, а мысли, что ему вот-вот ответят, не уходили.

11:15

ты придурок ебаный

Первая выкуренная за день пачка. Ком подступающей рвоты в горле, только непонятно, что подталкивает больше: режущий комок тревоги где-то в животе или количество никотина. По всему телу будто проходил ток, а ноги пружинили, пока он обходил улицу за улицей.

13:34

это нихуя не смешно братан

Поиски не кончались, они обходили одни и те же места, множество раз перепроверяя и предлагая, как расширить их территорию проверки. Некоторые из своеобразной группы уже ушли домой от усталости и веры в глупость происходящего, к вечеру появилась идея сходить к матери Руслана. Узнать, как она, нужна ли ей помощь, может случилось что-то новое, но только когда их останется совсем мало. Оказалось, совсем мало — это двое. Уставших, голодных, с болью в теле и страхом в глазах. Дома никого не было.

20:24

ну ты что творишь то блять

придурок ты блять

какой же ты идиот

только вернешься я тебе ебало набью

честное слово

Вторая пачка дошла до середины и запах дыма начал проедать волосы и одежду, кожу, все окружение. Ничего больше не волновало, ничего больше не было важно, пока Тушенцов Руслан Сергеевич, собственной персоной не удостоит его чести постоять рядом. Если только он увидит его щенячьи глаза и улыбку.

02:05

люблю тебя

руся

прости не говорил такого раньше

придурок ты конечно редкостный

но ты все еще мой придурок

03:48

прошу тебя что угодно

ты всех нас очень напугал

и меня напугал

очень плохо без тебя

пожалуйста руся

все что захочешь

Слезы текут по веснушчатым щекам. Наверное, давно бы следовало обратиться в полицию, вера в свои силы и случайность пропажи окончательно уходят. Просто больно. До ужаса страшно и выматывающе. Нормально спать не получается. Вообще сон уходит на последний план, появляясь на полчаса разве что под утро, но исчезает мираж так же быстро. Некогда отдыхать. Он сможет отоспаться, как будет уверен, что все в порядке.

5:54

хорошо

хочешь мутить будем

только вернись

умоляю тебя

6:08

русик правда

все что захочешь

я тебя придурка хоть всего исцелую

ты только домой вернись

Учеба сегодня отменяется — сил нет никаких. Кашин лежит на кровати, дырявит потолок взглядом и не может вспомнить даже число. День недели? Время? Сейчас утро или вечер пошел обратно? Телефон под подушкой провибрировал под шквалом сообщений. Стоило глазу лишь уловить на панели уведомлений имя контакта, как слезы вновь покатились сами собой.

Абонент «русня» снова в сети.

«русня» Даня, знаю ты наверное не заметил моего отсутствия Прости меня пожалуйста за слабость Прости, что мешаюсь Я правда хотел быть хорошим другом Прости пожалуйста что не хватило сил Люблю тебя Балбес блять Слов не было. Ни одного. Слезы катились градом, все тело впало в дрожь, пока глаза десятый раз пробегались по сообщениям. Запоздало понимая, Кашин нажимает кнопку вызова, но звонок отклоняют. Легче добежать до его дома, чем мучаться с телефоном, и думая об этом, он со всех сил мчится через дворы, не обращая внимания на машины и людей. Сколько страха и злости у него накопилось за эти несколько дней, мыслей о том, как лицо Руслана будет в синяках и красноте, какой поднимется крик и как бы они разругались. Это же надо настолько пугать! Убьет, он его убьет, не иначе. Воскресит и привяжет к себе чем угодно. Если только он еще хоть раз услышит что-то похожее на «прости», точно не выдержит и ударит. Или заплачет от того, что это говорит Руслан. Рядом. Живой, здоровый Руслан, с грустными глзами и недовольным лицом, снова рвущий дырки джинс от волнения. Домофон в подъезде отключен, по лестнице вразвалку спускался постоянно шугающий их сосед. Мужчина остановился по середине ступенек и загородил путь, всматриваясь в веснушчатое лицо. Смущенно хмыкнул, уставившись в пол, покачал головой из стороны в сторону. У Данилы не было огромного запаса терпения и воспитания, поэтому ждать он не собирался вообще. Прижался к стене и, двигая рукой тушу, протиснулся дальше, почти спотыкаясь. Наконец-то нужная дверь в узком подъезде, стук и тишина. От перевозбуждения и тревоги парень начинаеь буквально прыгать на носках. — Да? — дрожащий женский голос из маленькой щели. — Э-э-это Кашин Даня. — Еле выпаливает, перекатываясь на носках и выкручивая край кармана. — А, Данечка. Ох, проходи. Придется мне рассказать тебе первому. — дверь открывается, и привычная теплая уютная квартира выглядит безжизненной. Свет выключен, лишь в коридоре освещен уголок от света кухни. — А Руслан? — на кухне стояло две кружки, от стола отодвинута табуретка и, главное, у чашки с печеньем лежал телефон друга. — А Руслан… — Женщина заходится плачем и сейчас, под желтоватым светом люстры, видно, что она тоже очень уставшая. Красные заплаканые глаза с тоской смотрят на него, а рука тянется потрепать по голове. — Он больше…не тут. — В смысле? — Внутри все мгновенно напряглось. Казалось сердце перестало стучать и кровь в венах остановилась. — Сядь, сядь пожалуйста. — Она тоже садится и старается запить слезы чаем. — Приходил участковый, отдал Русин телефон. — Как… А зачем? — Вчера вечером мне позвонили из полиции, спросили, я ли мать Тушенцова Руслана Сергеевича. Я уже подумала, что натворил мой дурачок что-то. Лучше бы, конечно, просто натворил. Мальчишки на мотоциклах катались по полям и… Предполагая, чем закончится фраза, Кашин застыл окончательно. Не моргая смотрел прямо, сгорбившись, чтобы упереться локтями в колени. Все мысли, что крутились вихрем в голове, потухли. Он не хотел слышать продолжение. Хотел знать, но не хотел его слышать. — Повесился. — Что-то под сердцем лопнуло. Лицо болезненно перекосило. Он что? Он? Нижняя губа поджалась и задрожала, как у пятилетнего ребенка. Светлые ресницы намокли и слезы одна за другой потекли по бледным щекам. Трясет до костей, и руки, подпирающие лицо, словно начали испускать импульсы. Казалось, что затряслись даже органы, ноги перестали ощущаться, как часть тела. Вообще все перестало ощущаться, как часть его тела. У него есть тело? У него есть хоть что-то? На опустившуюся голову вновь легла рука, поглаживая рыжие волосы. — Хорошо ребята не испугались и позвонили в 112. Пока установили личность прошло полдня, пока началось выявление полной причины. Позвонили, сказали приехать. Я надеялась, что это не мой мальчик. Мой, как видишь. Выдавить из себя хоть слово не получалось. Все что сейчас мог Данила — быть плачущей, болящей массой. Бледное до этого лицо начало багроветь, а всхлипы переростали в откровенное рыдание. Впервые за долгое время слезы оказываются настоящей истерикой. — Тише, тише. — она подходит к нему, встает вплотную, чтобы макушка парня упиралась ей в живот. Гладит по голове, по шее, широкими мазками оглаживает спину, тихо плача, чтобы не было ощутимо и слышно. Ужасная боль укоренилась внутри, но когда перед ней в таком состоянии сидит ребенок, а по другому воспринимать Данилу она не могла, в первую очередь захотелось его успокоить. Даня часто бывал у них, не уходил из рассказов сына, иногда отмечал с ними праздники или забирал на них Руслана к себе. Если она сейчас правильно помнила, он еще и младше ее сына. Точно ребенок. Даже если внешне он серьезный, высокий, широкоплечий парень. — Мы бы не смогли что-то… как-то изменить это. Установленное время намного раньше забитой тревоги. Похоже он с утра вышел и сразу пошел к выезду. Телефон выключенный был. Я вот сама включила. Состава преступления нет, признаков насилия тоже. Дело заводить не стали. Руся, Руся, Руся, его Руся. Почему? Как? Зачем он это сделал? Почему ничего не сказал? Что же теперь делать? Как он без него будет? Может он мог ему помочь, если бы пригляделся? Может он мог бы предугадать? Почему никто ничего не заметил? Все силы организма тратились на слезы и резкие вопросы в какой-то момент просто остановились. Внутри что-то умерло. Что-то умерло и начинало гнить, когда он стоит в комнате Тушенцова, на кровати как всегда валяются вещи, где на компьютерном кресле стоит гитара, а простенький компьютер словно вот-вот выключили. Будто хозяин и не уходил отсюда надолго. Так, выскочил на улицу на 10 минут, скинув домашнюю одежду на спинку, выдернув шнур из розетки наспех, вынув учебники из рюкзака. Все было на месте. Все было его, пропахлось его запахом одеколона, лекарств и сигарет. Гниль двигалась по его телу и заполняла все место, когда ему звонили и писали общие друзья, подтверждая правдивость ситуации. Когда ему пришлось искать черную водолазку на похороны, когда ехал рядом с мамой своего друга в почти пустой машине, потому что многие родственники не захотели прилетать. Когда у подъезда на трех шатких табуретках стоял гроб, бордовый внутри, с белой простынью и цветами. Когда внутри него был его Руслан, бледнее, чем обычно, с ровно подстриженными волосами и аккуратно уложенный на маленькую белую подушку. Совсем как живой, рядом, но холодный и твердый. Он далеко не скромной комплекции, горячий и жаркий в обычные дни, порой сидел рядом, как личная грелка. Теперь не сядет. Никогда. Не согреет ни в один из промерзлых вечеров, не пошутит, не будет молча прижиматься. Не ударит в плечо, не пошутить глупость, не обнимет.

Теперь ничего не будет. Без Руслана. Без смысла.