временные трудности

Подъездная дверь громко ударяется о стену, а растрёпанный парень выбегает на улицу, практически спотыкаясь, запутавшись в собственных ногах. В лицо тут же ударяет холодный воздух ранней весны, а ноги сами несут к парню, что стоит смирно, наблюдая приближение к себе темного силуэта. Руки тут же крепко обнимают, а тяжесть чужого тела резко ощущается на себе, отчего руки сами на автомате вцепляются в бедра чужие, на весу крепко удерживая. И ноги в джинсах рваных вокруг собственной талии сжимаются, пока где-то в районе шеи дыхание тяжёлое кожу обжигает. Они стоят так с полминуты, а потом на землю опускает, на ноги ставит, и вот теперь они стоят друг напротив друга, смотря в глаза. Так всегда происходит, всё будто по сценарию каждый раз, но обоих будто всё устраивает. Кашин к лицу напротив тянется, ладонь на щеку впалую кладет, большим пальцем поглаживая свежий синяк на коже, а потом и губами тянется, целуя еле ощутимо. Теперь в объятиях сжимает уже он сам, но это отличалось от тех, что он получил слёту: Даня лишь осторожно за шею обнимает, голову чужую пряча в рукавах кофты, будто стараясь от мира всего этого скрыть, спрятать насовсем, чтобы не видел никто. Он хотел бы так сделать, будь у него на это воля. Руки на талии не заставили себя долго ждать – Руслан жмется ближе, будто пытаясь раствориться сейчас в руках сильных, что каждый раз держат крепко, не дав ни разу упасть в пропасть. Бредут по тёмной улице, пока руки их соединены в прочный замок. Молчат всё ещё, но эта тишина не была давящей или напрягающей, даже наоборот. Руслан несколько раз отвлекается на телефон, что разрывался от звонков и сообщений, которые парень успешно игнорировал. Отключенный гаджет улетает в карман задний. До квартиры Дани идти около получаса, и можно было бы доехать на последней маршрутке, но денег не было ни у кого. Да и такая прогулка была лучшим способом отвлечься и успокоиться от произошедшего ранее. Перешагивая порог, Руслан руку чужую отпускать не спешит вовсе: на себя тянет, губы чужие собственными накрывая, получая ответные действия. И в такие моменты было всё равно на то, что происходит вокруг и по какой пизде идёт жизнь. Совершенно неважно, потому что уже меньше, чем через десять минут, Тушенцов будет сидеть на кровати у Дани в его футболке в позе лотоса, а потом сон в обнимку лицом к лицу и сопение на ухо. Он бы отдал всё, лишь бы это происходило каждый день, и если бы он остался в этой квартире навсегда, ведь, признаться честно, одному тут одиноко. Курят прямо на кухне, открыв лишь окно, пока чайник электрический закипеть должен вот-вот. У Руслана нет выбора – он курит сигареты Дани, они у него неплохие вроде.       — Отчим уёбок конченный, — наконец начинает, стряхивая пепел в импровизированную пепельницу в виде банки от кофе, — сука, убью его когда-нибудь. А Кашин будто бы только и ждал этого разговора – молчит, внимательно смотря на шатена, что голову рукой подпирает. Да, он ждал, когда юноша сам заговорит, потому что в душу с вопросами лезть не собирался. Так установилось у них с самого начала. Даню попросили прийти – он пришёл, и неважно, что на улице уже глубокая ночь; и неважно, что на следующий день Руслан получит в два раза больше за то, что сбежал из дома в очередной раз. Завтра он снова пропустит учёбу, потому что до вечера просидит тут. И Даня не против, правда, и никто не думает о том, что будет потом.       — Ему правду в глаза скажешь, а он в ебло бьёт, — пальцами по кружке, что перед лицом оказывается, ритм тихий отбивает, — ещё и мать его покрывает… Кашин понимает его полностью, и сам был в похожей ситуации когда-то в прошлом, и именно поэтому каждый раз он рядом, ведь в его время ему никто не помог. Руслан разбитый каждый раз, и это видно всегда, как бы он не пытался это скрыть под маской своих шуток и яда напускного, лишь бы только себя во всей красе показать. Даня знает, что на самом деле происходит внутри. Тяжелый вздох разносится по небольшой кухне, а пальцы татуированные в волосах темных зарываются, оттягивая у корней. Смотреть на чужие терзания сложно, невыносимо сложно, но помочь ничем не может. Не убьет же он его отчима? Хотя, наверное, было бы и правда неплохо.       — У тебя есть выпить?, — только не это. Кашин вздыхает тяжело, грузно поднимаясь со стула и, открыв холодильник, находит лишь бутылку водки. От карих глаз ничего не спрятать, именно поэтому бутылка оказывается на столе вместе с красивыми рюмками гранеными. Он не хочет его спаивать, знает, чем это кончится, но кто он такой, чтобы учить парня жизни? Первые пять стопок уже позади: Тушенцов устало трёт глаза красные, вновь изливая душу о том, как же ему хуёво в квартире родительской, и как бы он хотел к Дане переехать, пропасть для других, но не для него. Вновь все детали раскрывает: и о том, что мать каждый раз бежит к своему мужику, забивая на сына; и о том, что парень снова думал о том, насколько заманчиво окно в его комнате; о том, что вены на запястьях выглядят очень привлекательно, настолько, что хочется рассмотреть их изнутри. И таких рассуждений от шатена Даня боится. Он верит, что до такого точно не дойдет, но каждый раз так страшно однажды просто не дозвониться в течении дня, а потом узнать, что он в собственной комнате счеты с жизнью свёл. На десятой стопке они уже на диване сидят, прижимаясь друг к другу, а потом Руслан оказывается сверху. Кисть сразу же ползет под собственную футболку на чужом теле, оглаживая кожу горячую пальцами, тут же чувствуя влажные губы на шее. Слышится тихий полустон после того, как рука умело скользит в расстегнутую ширинку.

***

      — Будь на связи, — это единственное, о чем Данила просит каждый раз перед уходом Руслана.       — Буду, — зашнуровывает кроссовок, после чего по рыжим волосам проводит, пытаясь гнездо на чужой голове пригладить, улыбаясь при этом слабо. Кашин напоминал котёнка: такой домашний и пушистый, что хочется в ту же секунду приласкать его, обнять и никуда не отпускать, — я пойду. Данила головой в знак согласия кивает, к входной двери подходя, чтоб закрыть ее за шатеном, что уже порог перешагивает, но в последний момент останавливается и, развернувшись, по скуле губами мажет, после чего скрывается в лестничных пролётах. Отпускать Руслана не хотелось никогда, особенно туда, где спокойствием и безопасностью не пахнет совсем. Проблемы в семье – это всегда тяжело, всегда сложно отстоять свои права, ведь ты буквально зависишь от других людей. Даня помочь искренне хочет, но не лезет сам, пока его не попросят, потому что Руслан слишком гордый; считает, что справится сам, но каждый раз не вывозит. И Кашин видит это. Он давно знает, что помочь Руслану просто так не выйдет, обязательно придется дожидаться какой-то точки, когда он буквально приползет, будет утыкаться в плечо и говорить всё, что накопилось за то время, что они не виделись. Они знакомы чуть больше двух лет, но такие отношения начались только год назад. Как-то само получилось: сначала пьяные душевные разговоры на кухне у общего знакомого на хате, потом какие-то просьбы и обещания, а потом Руслан попросил уйти вместе с Даней к нему. И нет, между ними действительно ничего не было. Мальчишку правда было по-человечески жалко, и хотелось хоть как-то помочь, утешить, хотя бы сейчас. На вторую встречу никто не рассчитывал, по крайней мере Даня, но каково же было удивление, когда в один из поздних вечеров раздался стук в дверь, а за ней стоял побитый Руслан, больше походивший на бездомного пса с глазами на мокром месте. Он впустил его тогда, и впустил не только в квартиру, но и, как оказалось, в свою жизнь. На любые попытки разговорить, Руслан лишь молчал, отмахивался, мог даже огрызнуться, но быстро осекался, виновата губу кусая. Он не извинялся никогда, но Даня и не просил, он все и без слов понимает. Порой Кашин чувствовал себя отцом, который из семьи всё-таки не ушёл, и на фоне чужих проблем – свои он успешно игнорировал, не придавая им значения. Нет, он не забил на себя, просто в какой-то момент захотелось почувствовать, что ты кому-то нужен, важен, пусть и в таком ключе. Руслан первый признался. Банально: вечер, одна сигарета на двоих, глаза в глаза и тихое «я люблю тебя». Это был единственный раз. Контакт Руслан был(а) в сети вчера в 19:48 В сети он так и не появился. Значит, нужно подождать ещё. Возможно со стороны он похож на собачку, что каждый раз ждёт, когда его пальчиком к себе поманят, пусть будет так. Пусть все знакомые говорят, что это – хуйня идея, что Руслан ещё ребёнок, и ему нужен не парень, что старше на пять лет, готовый спрятать у себя в съёмной квартире, а психологическая помощь, может, даже, реабилитация. Парень не слушает чужие советы, хотя бы потому, что никто на его месте не был ни разу. Возможно, он правда поступает неправильно, но не будет же он возвращать Руслана родителям за ручку? Руслан, 22:03 ьы дома? Руслан, 22:03 я приду щас дань это пмздец По опечаткам он уже понимает, что чужие руки сейчас трясутся, а сам шатен наверняка уже выбегает на улицу в лёгкой олимпийке и своих драных джинсах. И он был прав. Уже через полчаса в дверь активно стучат, а на пороге стоит такой потерянный, как никогда, Руслан. Он явно был пьян, но не настолько, чтобы не суметь устоять на ногах. Видеть его таким было тяжело, даже очень. Он часто приходил выпивши и подавленным, и таким его видел не только Кашин, но и другие, никогда не придавая этому значения.       — Мать выпилиться хотела, — прямо так, прямо с порога в лоб выдаёт, не скрывая трясущихся рук и такого же голоса, — он довёл её. Опять. Глаза Кашина округляются. Смотрит в упор на шатена, что дыхание старается выровнять, но получаются лишь рваные вздохи. По стене скатывается на пол, руками колени обнимая. Даня напротив парня садится, начиная того за плечи тормошить, чтобы хоть как-то в чувства привести.       — Смотри на меня, — голос его спокойный, хоть и не без нотки тревоги, — Руслан, смотри на меня. Дыши.       — Он сказал, что это моя вина, — взгляд карих глаз бегает по лицу напротив, а на щеках своих он чувствует ладони горячие, что держат осторожно, не давая голову опустить, — своим поведением довел, хуйню творю, домой не прихожу, не учусь, бухаю. Он до этого отпиздил ее сначала, а потом меня. Ощущает чужую дрожь собственным телом, пока ком в горле противный глотает. Молчит, пальцами по щекам гладит, мокрые дорожки слёз вытирая, зрительный контакт не разрывает. Руки опускает на талию чужую, пока к себе прижимает, голову в грудь собственную вжимает, слыша тихие всхлипы и мычание. Неизвестно, сколько они так просидели в коридоре, но в конечном итоге Руслан уже лежал на даниной кровати, замотанный в одеяло с головой, словно в коконе. Кашин лицо напротив рассматривает, а рука так и тянется по щеке впалой провести.

***

      — Я всё равно не понимаю нихуя, — отпив из своего стакана, обращается парень к другу, — что ты с ним, как курица с яйцом, носишься? Ему ведь не десять лет. Да, так каждый раз, когда Кашин выпивает в компании, где каждый считает своим долгом высказать мнение о его личной жизни. Приятного было в этом мало, но слышать Даню никто не хотел, к сожалению. И как объяснить, что не может поступать по-другому? Что чувства сильнее оказались?       — Это не твоё дело, — вздыхает тяжело, понимая, что в такой обстановке долго он ещё просидеть не сможет, — мы это уже обсуждали, я не хочу повторяться каждый раз.       — Дань, ты же понимаешь, что лучше не будет? Я просто хочу, чтобы ты понял весь масштаб проблемы, я хочу как лучше, — на плече чувствуется тяжелая рука, что осторожно опустилась, чуть сжимая через футболку, — ты не спасательный круг, Дань, это пора заканчивать. Ему нужна другая помощь, а не просто поглаживания по голове.       — Не учи меня жизни, я не же не говорю, как жить тебе. Я не буду его бросать, — и руку чужую с себя скидывает, со стула поднимаясь, чтоб из квартиры чужой уже уйти скорее. Ему на сегодня точно хватит. А за Даню банально переживают; не заметить чужое подавленное временами состояние просто невозможно, а связь с мальчишкой, что нашел себе укрытие в виде чужой спины, осуждалась каждым другом дани. Может, он и не такой плохой рядом с ним, но то, как он живёт и какой образ жизни ведёт – известно всем почти. Трудный подросток, не более, и ему нужно помогать не сном в одной кровати, выпивкой или чем-то ещё, а реальной помощью специалистов. И видно, что Дане тяжело, но слушать никого он не хочет, и оно было понятно, почему. Любовь. Но таким словом всё это язык не поворачивался назвать. Это, скорее, созависимость, по нескромному мнению окружения Данилы. На улице свежо после недавнего дождя. Кашин по асфальту влажному ступает, даже не обходя лужи, размеренным шагом направляясь к дому. Интересно, как там Руслан? Они не виделись дней пять, и это не было чем-то новым. Его хотелось видеть чаще, да, но насильно держать возле себя тоже не собирался. Если Руслан не появляется – значит сейчас ему нужно побыть одному. Руслан, 00:31 ты дома? Оказалось, что Тушенцов уже на лавке около подъезда давно знакомого сидел, и сообщение написал лишь потому, что дверь в квартиру ему никто не открыл.       — Снова пил?, — в голосе нет упрёка или неприязни, лишь чистый интерес, хотя по чужому состоянию и так всё видно. Взглядом ловит лишь слабый кивок головой. Руслан выглядеть лучше не стал, казалось, даже наоборот: круги под глазами, пустой взгляд и некая заторможенность. Он не показывал, но Кашин точно знает, что под кофтой скрываются синяки яркие, оставленные совсем недавно, и наверняка болючие. Шатен смотрит на парня, что рядом на лавку садится, закуривая. Губу кусает, теребя пальцами край толстовки, пока голову опускает, рассматривая грязные вансы. Рука сама тянется к чужой, осторожно кончиками пальцев проводя по коже холодной, а после чего проскальзывает под ладонь, переплетая пальцы, превращая в замок прочный. Голова сама падает на чужое плечо, а глаза тут же прикрываются. Теперь спокойно и хорошо, и никакие мысли ненужные в голову не лезут. Оба скучали. Уже в теплой квартире Даня стягивает с тела худого кофту на два размера больше, взглядом зацепляясь за перебинтованные запястья, которые шатен старается от глаз чужих спрятать, но делать это уже поздно. Нет, он не будет его отчитывать, говоря, что так делать нельзя; устраивать истерики и разборки, называя глупым или как-то ещё; он не будет говорить о том, что, на самом деле, переживает, когда видит подобное. Единственное, что он сделает – принесёт новый бинт и перекись, чтобы раны чужие обработать, осторожно перемотав белым бинтом, который потом снова придется менять; проведет невесомо по шрамам, которые перекрыты татуировками бессмысленными; проведет по новым порезам с замиранием сердца, чувствуя всю чужую боль на себе. В благодарность Даня получает крепкий поцелуй в щёку и горящие карие глаза, что смотрели точно в голубые, без слов говоря всё, что чувствует, и его понимают. Сегодня Руслан снова сбежал из дома сюда, и он ни о чём не жалеет совсем. Он бы и правда отдал всё, чтобы остаться тут, спрятаться, чтобы все про него забыли и никто его не знал, кроме одного Дани. Интересно, а что их ждет в будущем? Есть ли оно у них вообще?       — А давай свалим?, — хриплый голос заставил засыпающего Даню разлепить веки, пытаясь понять смысл слов чужих, а Руслан тем временем голову медленно к лицу чужому поворачивает, — ну, типа, вместе от всех съебемся?       — Давай, — он не может не согласиться. Просто потому что чувства сильнее здравого смысла; потому что хочется. Худая нога тут же оказывается закинутой на бедра Дани, после чего на шее чувствуется дыхание горячее, что кожу обжигает приятно. Руки сами собой обвивают талию, к себе прижимая как можно ближе, пока в тёмную макушку губами тычется, глаза прикрывая. В такие моменты забываются все проблемы; будто ничего вокруг не происходит и время остановилось, и теперь можно вдохнуть полной грудью.       — Я тебя люблю.       — И я тебя тоже.

***

Полупустая бутылка летит в окно второго этажа, после чего разбивается вдребезги на мелкие осколки, а содержимое расплескивается в стороны, оставляя на чистом стекле разводы. Из соседнего окна тут же высовывается чья-то макушка, а по двору разносится отборный мат, эхом отдаваясь от стен панельных домов.       — Я щас ментов вызову, чтоб тебя, выродка, прикрыли, — ненавистный до мозга костей голос в памяти отпечатывается ещё надолго, — взрослым себя почувствовал? Но Руслан уже не слушает – поднимает обе руки с вытянутыми средними пальцами, выкидывая в ответ какие-то ядовитые фразочки, пока спешно удаляется из двора, скрываясь в темной ночи. Соседи явно не в восторге от таких выступлений, пару раз даже вызывали полицию – всё без толку. Хотелось бы, конечно, чтобы как минимум мамкиного ухажёра выкинули из их квартиры, а ещё лучше отправили на нары, но реальность оказалась куда жёстче и несправедливее. Сплошное разочарование. Только сейчас почему-то на глаза наворачиваются незваные слёзы, которые подросток отчаянно пытается игнорировать, пока идёт по давно знакомому маршруту. В какой-то момент дыхание совсем спирает, из-за чего приходится остановить. На корточки опускается, хватаясь за колени собственные, пока губы дрожат от всех накопившихся эмоций. Хочется к Дане. В какой-то момент чувствуется что-то горячее под носом, и рука машинально принимается по коже елозить в попытке это убрать. Кровь тонкой струйкой стекает по губам и подбородку, продолжаясь вниз по шее. Видимо, от сильного перенапряжения сдаёт уже всё, что только можно. Но и на это быстро забивается огромный болт, потому что истерика накрывает новой волной. Сдаёшь позиции, Руслан. Кажется, что в один момент его будто выдернули из своего розового мирка, выбросив в чёрно-белую реальность. Только вот розовых очков не было никогда, с сознательного возраста, с приходом нового хахаля матери, жизнь резко приобрела совершенно другие краски. Руслан мать любит, но отчасти винит ее во всем происходящем, и связь с ней вызывает настолько смешанные чувства, что порой он сам себя не понимает. Ничего не остаётся, кроме как к подъезду, уже родному, плестись, чувствуя, как неприятно стянуло кожу на щеках от слез засохших. Тело бьет мелкой дрожью, пока рука судорожно вбивает в домофон заученные две цифры. Дверь открывается. На плечах одеяло тёплое, что согревает тело промерзшее, что прижимается к чужому, пока голова нашла место на груди широкой, что то и дело вздымается от дыхания глубокого.       — Меня в наркологичку сдать хотят, а оттуда в психушку, — слишком безжизненно слетает с обветренных губ, пока где-то над головой слышится тяжёлый вздох, — этот выблядок на себя много берёт, а мать ему потакает во всём. Вариант, где Руслану окажут помощь — не кажется таким ужасным. Признавать это тяжело, но, быть может, ему правда станет легче? Даня переживает, потому что шатен действительно выглядит и чувствует себя неважно, но заставлять никогда бы не стал. Он не считает его больным, нет. Ему не нужна психиатрическая больница, но сеансы психолога действительно были бы к месту, хотя бы потому, сколько Руслану пришлось пережить за свои семнадцать. Даня боится за него; боится, что однажды он зайдет дальше порезов на запястьях.       — Что, тоже считаешь, что я ебанутый? Че молчишь?, — и вмиг чужое лицо оказывается в паре сантиметрах от собственного, пока карие глаза пытаются ответ в голубых отыскать, но видит лишь бегающий взгляд и невинно прикусанную нижнюю губу, — вот, значит, как. Я для тебя тоже просто сгусток проблем?       — Руслан, я…, — но не успевает он и договорить, как подросток тут же срывается с места, направляясь в коридор, — подожди.       — Да пошёл ты нахуй, — голос дрожит, но Руслан старательно пытается это скрыть, пока наспех шнурует левую ногу, — а я все думал, в чем подвох. Кончено, нахуя тебе я? Нахуя тебе таскаться с малолеткой. Всё правильно, Дань, все правильно. Кашин понимает, что всё это – последствия сдержанных в себе эмоций, что копились долгое время. У него сейчас в висках стучит обида на весь мир, на всех вокруг, и Данила его понимает, конечно. Не подаёт виду, что слова чужие ранят, потому молчит, не зная теперь, как поступать. На месте мнётся, руку пытаясь всё протянуть к чужому запястью, но в ответ получает лишь шлепок.       — Не трогай меня, нахуй, просто не приближайся больше. Дверь захлопывается, а Кашин нервно выдыхает, зарываясь пальцами в волосы рыжие, оттягивая их. Не нужно было молчать. Даня, 02:12 Русь, вернись Даня, 02:15 Я не считаю тебя больным, но я переживаю за твое состояние, пойми, прошу. Я не согласен с мнением твоего недоотца, но мы можем справиться со всем вместе, я буду рядом, обещаю Руки дрожат, а парень нервно перебирает в голове слова, которые бы могли звучать более убедительно. Он боится, что прямо сейчас шатен дошел до точки невозврата, когда уже ничего не остановит от глупой, страшной идеи. Данила знает, что на такое подросток способен. Сообщения успешно остаются проигнорированными, как и звонки, а паника уже подступает к горлу, неприятно сдавливая его. Где теперь искать Тушенцова – одному богу известно. Прошла неделя, и всю эту неделю Даня около подъезда чужого тёрся, даже около школы караулил, спрашивая одноклассников о местонахождении Руслана или хотя бы о том, что с ним вообще сейчас, но все в ответ лишь растерянно разводили руками, сами не понимая, что с парнишкой вдруг случилось. Вроде заболел, а вроде просто не приходит. Точно, руслан уже неделю не светился нигде. В голову закрадываются самые ужасные мысли, самые худшие исходы и самые страшные картинки, каких Даня не видел даже в кошмарах. Вопрос оставался открытым – где искать Руслана? Квартиру ему никто не открыл, не помогло даже то, что он караулил сутками – ничего. Всё это время места себе не находил, а сон не спасал от слова совсем – мальчишка и там не давал покоя. И Дане кажется, что в один момент он проебал абсолютно всё, отчего становится мерзко от самого себя. Помощь нужна не Руслану, а людям, что называют себя его родителями, и самому Дане. Друзья лишь подбадривали, как могли, но от их слов не становилось лучше. «Значит, это не твое» «У него всё нормально, он просто обиделся на правду» «Наигрался» «Нашел кого-то другого» Становилось тошно от такой «поддержки», и каждый раз хотелось только одного – заткнуть уши и прогнать всех. Не хотелось ничего. Хотелось только знать, что с Русланом всё хорошо. Где-то ещё через пять дней Кашин просыпается от того, что кто-то с особой силой стучит в дверь, будто за этим кем-то бежит стая собак. На пороге стоял он.       — Дань, — глаза красные от слёз, а тело дёргается от приступов, что в стрессовых ситуациях проявляются особо сильно, — Дань…, Данечка, Даня… Данила перепуганными глазами скользит по чужому лицу, и только сейчас он замечает заляпанную футболку и ладони, что залиты засохшей кровью. Что? Парень своим глазам поверить не может, но тут же в квартиру затаскивает, дверь захлопывая. Шатен же на колени падает, раздирая их, после чего руками плечи собственные обнимает, сгибаясь пополам. А Данила стоит столбом, впервые не зная, как реагировать на все это. Из ступора выводят всхлипы громкие и мычание судорожное, что эхом отдаётся не только в стенах квартиры, но и в голове. Данила боится спрашивать, боится лишний раз шелохнуться или как-то прикоснуться к парню, что по виду будто в агонии бьётся. Таким он не видел его никогда. Парень осторожно, без резких движений, присаживается рядом, аккуратно касаясь чужой дрожащей спины, пока сглатывает противный ком, что встал поперёк горла.       — я убил его. Слова звучат как отрезвляющая пощёчина. Теперь начинает трясти уже Кашина. Нет, нет, нет, этого не может быть. Убил? Кого? Руслан ведь шутит? Он просто перепил, просто устал, ему приснился кошмар; а может кошмар снится как раз-таки Дане?       — Я… Я случайно, я не знаю…, — он заикается, давясь собственными слезами, пока сжимается сильнее, — я хотел его оттолкнуть, он.. Он лез ко мне, что мне оставалось делать?, — от неприятных воспоминаний и, будто фантомных ощущений чужих грубых ладоней на собственном теле, вдруг вызывают новый поток слёз, из-за которого не удаётся даже дышать, а не то, что говорить. Хотелось содрать с себя собственную кожу ногтями, вырезать ее ножом – что угодно, лишь бы больше не чувствовать себя перемешанным с грязью. Кашин чувствует, как сердце разрывается на куски, потому что он даже не мог себе представить, насколько всё было плохо. Он не хотел верить, что когда-то такое случится с его Русланом. Теперь к нему и правда было страшно прикасаться, но и одернуть руку было невозможно. Не верится в то, что какой-то недочеловек посчитал себя богом, раз решил, что может делать такое с юным телом. Не хотелось знать, что тогда чувствовал Руслан. И Даниле бы лично хотелось достать мудака из под земли, чтобы собственноручно отправить на тот свет второй раз самым изощрённым способом.       — Он руками мне под футболку, потом… Блять, я до сих пор это чувствую, — задыхается, пока истерика и не думает прекращаться. Вспоминать события, случившиеся около часа назад, было невыносимо, но слова будто сами друг за другом срывались с губ, давая волю эмоциям, — я не знал, что делать, я.. Мне страшно, Дань.. Даня. Зовёт истерично, пока всё также сжимается на полу, никак не меняя позу, а Дане кажется, что у него сейчас ломаются кости, осколками врезаясь в органы. Он видит, с какой силой сжимаются пальцы на собственных хрупких плечах. Чувствует, как по лбу стекает капля пота, а у самого глаза от всего происходящего накрываются пеленой, что мажет картинку перед глазами. Хотелось верить, что это очередной кошмар; что никакого Руслана он ещё не нашёл после той глупой ссоры, когда он сбежал. Ему правда хочется верить в это.       — Всё хорошо будет, слышишь? Я рядом, Русь, ты не виноват ни в чём, ты сделал все правильно, — голос у самого дрожит предательски, и не звучит так твердо и убедительно, как того хотелось бы, — я с тобой, слышишь? Я не брошу тебя. Теперь же обмякшее тело стискивает в объятиях крепких, к груди прижимая как можно ближе, да голову держит осторожно, пока чувствует, как чужие ладони сжимаются у него вокруг торса, намертво прижимая к себе; как короткие ногти режут даже сквозь ткань футболки.

***

Легкий ветер треплет волосы, из-за чего те красиво разлетаются в стороны, залезая в глаза. Парень их рукой зачесывает, нервно топчась на одном месте, пока докуривает уже вторую сигарету. Он стоит тут где-то около часа, изредка поглядывая то на время, то на забор высокий прямо перед своим носом. Момент, когда сердце останавливается от резкого и противного скрипа железки массивной, что бьёт по ушам. Кашин разворачивается в ту же секунду, а перед глазами стоит он. Карие глаза смотрят точно в голубые, и никто из них двоих не смеет сделать шаг вперёд. Просто вот так стоят в паре метрах друг от друга, рассматривая, вместе с тем чувствуя, как по телу пробегает табун лёгких, приятных, мурашек, а тело слегка подрагивает. Очень волнительно почему-то спустя два года увидеть друг друга не в охраняемой комнате для встреч под строгим надзором смотрящего; до дрожи в руках понять, что теперь не придется ждать по несколько недель, чтобы просто увидеть друг друга; до солёной влаги на глазах понять, что больше не нужно общаться письмами, чтобы просто рассказать, как прошел день. Больше не нужно ничего. Сумка падает с глухим звуком на асфальт, а Руслан тут же подлетает к Дане, вжимаясь в тело, по которому скучал очень. И сейчас они стоят так, как стояли когда-то около подъезда Руслана в его семнадцать – под колени придерживает, пока шею руками обвивают, а лицо утыкается в плечо родное, запах вдыхая, вновь ощущая себя подростком с кучей проблем.       — Я скучал, Русь, — шепчет на ухо, после чего губу собственную прокусывает, чтобы прямо сейчас не разрыдаться на месте. Он и правда очень скучал.       — Я люблю тебя, — слова, что отдаются особенным ударом в сердце, — прости, что я не говорил тебе этого раньше, — голос тихий, басистый. Руслан вырос. Теперь даня чувствует, как начинает щипать глаза от подступающей влаги, — спасибо, что дождался.       — Я не мог иначе, — тихо, настолько тихо, что Руслану еле как удается расслышать фразу, но он слышит. Улыбается искренне, опускаясь ногами на землю. В глаза смотрит в упор, замечая их красноту и влажность, пока держит руки на плечах напряжённых. Теперь и правда всё будет хорошо.