can't stop the feeling!

Вонбин стискивает челюсти так, что начинают болеть зубы — спасибо, что не крошатся; он сейчас настолько зол и расстроен, что и не заметил бы этого даже.  В ушах стоит звенящая пустота, хотя Вонбин знает, что на трибунах творится беспредел: он видит это сквозь застилающую глаза пелену слёз. В переносице противно зудит. Вонбин не остаётся на традиционное рукопожатие команд, быстрым, длинным шагом направляясь в раздевалку. Кажется, Таро пытается ухватить его за плечо, чтобы остановить и успокоить, но Вонбин шипит дикой кошкой, грозясь впиться в руку зубами, если его ещё раз попытаются тронуть. Таро не заслужил такого обращения, они все сделали всё, что могли, но этого оказалось недостаточно. Опять.  На третьем году старшей школы проигрывать оказывается больнее, чем обычно. Особенно если учесть, что их команда и состояла из одних только третьегодок — обещали друг другу, что в этот раз будут первыми, пробьются на региональные соревнования и там покажут всё, чему они научились за столько лет, но этому сбыться не суждено.  Вонбин размазывает злые слёзы по лицу, мешая их с обжигающе горячей водой, льющейся на него сверху, но печаль и разочарование она не смывает, к сожалению.  В их раздевалке стоит гнетущая тишина. Даже капитан и тренер не порываются сказать хоть что-нибудь утешительное, зная, что не до этого сейчас — нужно пережить этот проигрыш в себе, принять его, дать ране перестать кровить, чтобы потом уже подуть на неё и зализать. Вонбин наспех переодевается в своей огороженной коморке для омег, потому что обычно в спортивных командах их не так много, хотя это всё равно дискриминация по вторичному половому признаку: омеги заслуживают занимать такое же количество пространства, как и альфы, при этом не будучи вынужденными ещё и пробираться через них к выходу.  Вонбину кажется, будто все на него смотрят — с жалостью. Омеги принимают всё близко к сердцу — стереотип, который, к сожалению, является неотъемлемой частью Вонбина, но он находит в себе силы нацепить на лицо нечитаемую маску, пусть и красные от слёз глаза его выдают.  Пусть успокаивают Таро и Чанёна. Для мелкого это первый проигрыш, ему нужнее. Вонбин потом скажет ему: "запомни это чувство, чтобы в следующий раз надрать всем задницу". У Чанёна есть ещё два года, чтобы суметь выйти с командой на новый уровень, и Вонбин надеется, что это время мелкий потратит с пользой.  На улицу он выходит через запасной выход. Пересекаться сейчас ни с кем не хочется, особенно с болельщиками команды противника — чёртовы школы со спортивным уклоном, иногда Вонбину казалось, что омеги поступают туда, чтобы просто виться стайками на соревнованиях, одаривая вниманием альф и надеясь, что те тоже их заметят и растают от такой поддержки. Бесит. Он морщит нос, обходя сбившихся в кучки людей по дуге; никто не обращает на него внимания — проигравшие всегда находятся в тени, это уже настолько привычно, что даже не делает больно, несмотря на въевшееся желание урвать свой кусочек признания.  Вонбин натягивает на голову капюшон толстовки, почти на самые глаза, опуская взгляд в серый, как и его спортивная карьера, асфальт. Надо было идти в волейбол. В баскетболе слишком много альф, девяносто девять процентов команд только и состоят из них, и смешанной команде, естественно, приходится сложнее, но Вонбин отчего-то верил в себя, считая, что он не такой — он сильнее, быстрее, ловчее; в самый раз, чтобы быть с альфой на равных, если не выше — природа наградила его хорошими данными, во всех смыслах, но против неё всё равно не попрёшь: никакие тренировки не сделают Вонбина таким же выносливым. Не то чтобы он хотел связать с баскетболом всю свою жизнь, но он играл буквально с младшей школы, искренне полюбил и так же искренне возненавидел спорт, и это не дает ему воспринимать всё легко и просто.  Надо будет купить себе тонну шоколадного мороженого для успокоения души. Его вес опять скакнёт, конечно, но это будут проблемы Вонбина из будущего, которому придётся бегать по утрам на пару километров больше. Плевать, сегодня ему хочется наесться до больного горла под грустные серии "Наруто". Да, наверное, это время для арки четвёртой мировой войны шиноби. Уже обойдя по краю половину парковки, стараясь шибко не отсвечивать и не распространять на километры вокруг ауру вселенской грусти, он слышит, как его окликают: — Хэй, четвёртый номер, Пак Вонбин. Шаг ускоряется. Никакого Вонбина здесь нет, посылает он сигналы в космос, надеясь, что сможет загипнотизировать и убедить на расстоянии того, кого видеть сейчас хочет меньше всего. Уже насмотрелся на поле. К сожалению, шум за спиной не прекращается — они идут в одном ритме, но поступь альфы не спутать ни с чем. Набитый супрессантами под завязку, Вонбин не чувствует ничего, но ему и не надо. Это уже традиция их игр.  — Небезопасно ходить без сопровождения в таком состоянии. Я могу тебя подвезти. Под кроссовками у Вонбина даже гравий хрустит с какой-то злобой.  — Лучше подумай о своих целости и сохранности, — огрызается он, чем вызывает у альфы смешок. — Я серьёзно буду драться с тобой, если не отстанешь. И закон будет на моей стороне, потому что ты меня сталкеришь и домогаешься.  — Ни разу такого не было, — отрицает поравнявшийся с ним Ынсок, он слегка наклоняется, чтобы заглянуть Вонбину в скрытое капюшоном лицо: противно опухшее; его глаза некрасиво стянуло от всей той вылившейся горечи и разочарования. — Приведи хоть один пример, когда я тебя тронул. Я даже на поле не прессую тебя, чем ты и твоя команда активно пользуются, и я мог бы попросить хоть какую-то компенсацию за это. Как капитану команды, это опрометчиво и неправильно с моей стороны, но мои моральные принципы сильнее. Вонбин закатывает глаза. Он даже не думает над ответом: — Иди к чёрту. У него сейчас вот вообще нет желания выслушивать чужое бахвальство. Ынсок может с чистой совестью развернуться и пойти купаться в лучах славы — сегодня он играл как никогда хорошо, и даже его небольшие заминки во время возможного столкновения с защищающимся Вонбином не выглядели как поддавки. Вонбин знает, что для альфы региональные — возможность пробиться в серьёзный спорт, поэтому эту последнюю игру в их школьной жизни Ынсок отбегал как настоящий профессионал. Сколько у него предложений от университетов с повышенной спортивной стипендией? Даже экзамены сдавать не надо. Вонбин завидует, пусть это и неправильно — он давно не питает никаких мечт, прекрасно осознаёт свои небольшие шансы, мирится с ними, поэтому, естественно, проигрывает. Всё закономерно. Хотелось бы жить ту, другую и правильную жизнь: когда все двери открыты тебе по праву рождения. И ты сильный, потому что должен им быть, даже если с генами не очень повезло.  За ворота спортивного комплекса они выходят вместе, оставляя тачку Ынсока далеко позади. Вонбин бы не сел туда и под дулом пистолета, лучше пусть убьют. Может быть, встреться они в других обстоятельствах, Вонбин бы подумал — секунд пять от силы. Вонбин вздёргивает подбородок, оглядывая альфу. Для пущего эффекта он мог бы ещё и плечи расправить, но сил нет: болит всё тело. И душа тоже. Ынсок улыбается уголком губ, удивительно спокойно принимающий тот факт, что омега, за которым он уже на протяжении трёх лет бегает, ненавидит его чуть ли не всем сердцем. Вонбин готовит злую речь, включающую в себя больше матов, чем нормальных слов, но Ынсок не даёт её вывалить, затыкая одним: — У тебя скоро течка. Ты вообще не должен был играть сегодня. Вонбин захлопывает рот с громким стуком зубов. Откуда..?  Он отшатывается. Обычно не злоупотребляющий таблетками, Вонбин перед последними своими соревнованиями выжрал их столько, что вместо нормальной еды ему всё это было, — его течка действительно должна была наступить, но в момент региональных. Он действовал на опережение, всей душой желая победить сегодня и пробиться дальше, но всё зря. Теперь ещё неизвестно, каким боком всё выйдет: морально Вонбин готовится к жесточайшим побочкам и сбитому гормональному фону. Но пока что он лишь чувствует себя чуть более раздражительным, чем обычно. Хотя с Ынсоком он всегда превращается в искрящийся провод, который убьёт кого угодно разрядом в миллион вольт. Кроме этого самого альфы с, видимо, иммунитетом к электрическому току. — Ты не имеешь права указывать мне, что я должен делать, а что нет, — сдавленно хрипит Вонбин, трогаясь с места. Ему не нравится то, куда идёт этот разговор, поэтому он пытается сбежать.  Ынсок заметно тушуется, его образ уверенного альфы трещит по швам, и Вонбин испытывает ехидное удовольствие, через толстый барьер блокаторов ощущая, как в запахе Ынсока проявляется вина.  — Я лишь беспокоюсь о твоей безопасности, это не... Я не хотел, чтобы это прозвучало так, как прозвучало. Ты ничего никому не должен, особенно мне, это правда, но ты у себя один. Мне бы хотелось, чтобы ты заботился о себе больше.   Тц. Какой там счёт? Триллиард против жалкой сотни? На каждую проваленную попытку Вонбина уколоть приходится слишком много удачных попыток Ынсока пробить брешь. Отрицать давно бесполезно: его внутреннюю омегу радуют эти слова и она была бы не против, чтобы о ней позаботился Ынсок — Вонбин сам не справляется, слишком требовательный к себе, желающий добиться невозможного, но спотыкающийся о свои же сомнения: это американские горки от "я всё могу" до "всё, что я могу, это просто сдаться". Бедный организм. Вонбин ощущает стыд за то, что собирался еще и переесть сегодня сладкого, прекрасно осознавая, что к вечеру станет плохо.  Ынсок снова его нагоняет, тревожный и тихий.  — Бинни?  Ещё одна причина, почему Вонбин решился на мощную дозу супрессантов — это чтобы не дать Ынсоку его прочувствовать. Чуткий и внимательный, он всегда знал, что именно ощущает Вонбин, а иногда и мысли будто читал, и Вонбин просто хотел на сегодня выстроить между ними такую толстую стену, какую только можно, но. Ынсок доводит его до дома, выпуская целое море успокаивающих феромонов, кажется, они заполоняют весь квартал, в котором живет Вонбин. Он пытается меньше дышать, не желая поддаваться, злясь на то, что альфа глушит его чувства, не спрашивая, а надо ли и можно ли, но в груди неспокойный пылающий жар сменяется штилью слишком быстро. Такое влияние пугает. Вонбин не хочет думать, почему всё так происходит между ним и Ынсоком, отрицая очевидное.  — Извини, — говорит альфа, когда Вонбин шарит по рюкзаку в попытках побыстрее отыскать ключ и закрыться не метафорически. Видимо, Ынсок замечает скользнувшее по лицу омеги непонимание, потому что добавляет: — Я тебя всегда только расстраиваю. Если бы я мог, то отдал бы тебе все свои первые места, но ты бы всё равно злился, да? Поддаваться это жалко. Я надеюсь, ты мне дашь шанс, когда между нами не будет командного соперничества. Ты хорошо играл сегодня, ты самый удивительный омега, которого я знаю. Брови Вонбина сводятся к переносице. Это что, попытка польстить? Он поджимает губы, сверкая недобрым взглядом. Сейчас он уж точно не верит в свою удивительность, поэтому хмыкает показательно, но такая пустая растрата воздуха заставляет его сделать лишний вдох — ветер путается в светлых, мокрых волосах Ынсока. Он ощущается так, будто спешил и принял душ за минуты две, потому что на его коже всё ещё лежит запах резины и пота, будто он в любой момент готов ринуться снова играть. Вонбин морщится, сжимая в руках ключ. Только соль на рану сыплет. Он точно знает: больше никакого командного соперничества не будет, как и всего остального, чего там от него ожидает альфа.  Ынсок машет ему рукой. Наверное, идёт обратно, потому что машина так и осталась на парковке спортивного комплекса.  Больше Вонбин его не видит. Они живут в разных концах города, и единственное, что их объединяло всё это время — баскетбол. Вонбин уходит из клуба, чтобы взяться за учёбу, самое то за несколько месяцев до выпускных экзаменов, а Ынсок уезжает на региональные, где команда их школы занимает четвёртое место. Вонбин это узнает от Таро и почему-то весь тот день не находит себе места. Ночью он даже отыскивает альфу в соцсетях, долго просто пялясь в раскрытое окно пустого диалога, испытывая странное, иррациональное желание утешить. Вернуть должок, ага. Вонбин пытается убедить себя, что только это чувство справедливости заставляет его писать всякий бред, но разум в этой битве побеждает — это всё побочки от супрессантов, на самом деле ему всё равно, кто там проиграл или победил. Когда его эмоциональность спадёт, Вонбин будет жалеть.  Если он всё для себя решил, то надо придерживаться своих целей.  Хотя даже после сданных вступительных экзаменов Вонбин продолжает крутить со всех сторон в голове "ты удивительный омега", вспоминая то, как это было сказано — тон, звук, лёгкое "съедание" букв. Он раскладывает фразу на мельчайшие нити, чтобы потом собрать вновь. И с каждым разом она словно начинает иметь ещё более внушительный вес, пока наконец не трансформируется в источник, из которого Вонбин черпает силы двигаться дальше. Куда бы он ни шёл. В следующий раз они пересекаются уже на тренировке в университете.  Вонбину надо держать себя в форме, а баскетбол — это то, что он любит и умеет, так что он записывается в клуб, пусть это происходит не сразу: месяц он вливается в новый учебный ритм, а после сомневается, но, благо, недолго — учит себя меньше думать и больше делать, особенно, если в глубине души решение кажется ему верным. После большого перерыва восстанавливаться тяжело, почти что как начать заново, в ускоренном режиме, конечно, но это не отменяет того факта, что мышцы Вонбина застоялись, хотя базовую ежедневную разминку он не пропускал и иногда ходил с Минджон на танцы за компанию. Но баскетбол — это совершенно другое: выматывающее, заставляющее тело гореть, но продолжать двигаться дальше, хотя кажется, что уже кончилась вся выносливость. Вонбин солжет, если скажет, что не скучал по этому. Его ладони подрагивают, когда он получает свой мяч — обычный, ржаво-коричневый, потрёпанный жизнью, он отскакивает от пола с трудом, но это самое подходящее сейчас, чтобы снова начать проникаться контролем.  В его новой команде оказываются ещё две омеги — Сончан представляется как капитан и зыркает так, что не возникает сомнений: он порвёт и на поле, и в жизни любого, кто решит поставить его статус главного под сомнение. Вонбин мгновенно проникается к нему, за своим восхищением едва замечая, как в метре от него, сбоку, скрипят кроссовки. Ынсок всегда старается обозначить своё присутствие, но Вонбин только сейчас понимает: это не потому, что он альфа, требующий к себе постоянного внимания, это всё ради Вонбина, терпеть ненавидящего, когда тихо подкрадываются сзади. Он оборачивается. — Привет, — говорит Ынсок. У него отросли волосы, и теперь макушка забавно тёмная по сравнению с остальной частью, выкрашенной в белый. Он не должен быть здесь, это всё, что знает Вонбин, впериваясь в него удивлённым взглядом. Таро рассказывал и про национальный спортивный университет, и про тренировки чутт ли не в сборной. На региональных Ынсока отметили, Вонбин даже и бровью не повёл, когда ему всё это доносили с должным уважением в голосе. Таро умел объективно оценивать своих оппонентов, тем более, что им ничего не оставалось, кроме этого.  Вонбин кивает в ответ, но, несмотря на единственное знакомое лицо в отчего-то слишком большом коллективе, Вонбин предпочитает прилипнуть к Сончану, разминаясь вместе с ним. Тот от такого неожиданного и уважительного внимания тает моментально, на самом деле оказываясь вовсе не грозным. Он поясняет: — Товарищеский матч между университетами. А-а, тянет Вонбин, вот оно что. Это везение или проклятие, он не знает. Большую часть тренировки он проводит на трибунах, заняв место поудобнее: с небольшой высоты ему видно всё поле и всех игроков, так что можно абстрагироваться от мыслей о "своей" команде — отдалённость помогает увидеть всё так, как оно есть на самом деле. Да и Вонбин здесь впервые, для него все эти люди — просто фигурки на шахматной доске, по большей части. Немного странно лишь смотреть и не иметь возможности как-то повлиять на исход. Вонбин кусает внутреннюю сторону щеки, слишком часто думая: "Здесь надо было сыграть не так". Хотя команда Ынсока тоже лажает. Это не сложно понять: в командах в основном новички, которые ещё не особо состыковались друг с другом, поэтому товарищеский матч выходит топорным и кончается ничьей. Вонбин испытывает… смешанные чувства.  Он поднимается со своего места, медленно спускаясь вниз, к раздевалкам, где невольно становится свидетелем не самого приятного разговора: забрав рюкзак, мешкается, остановившись возле двери в дополнительную раздевалку. Обычно она используется для омег, рассказал ему Сончан, но во время каких-то запланированных игр с другими командами приходится потесниться. Естественно, за счёт самой малочисленной и без того незащищённой группы лиц. Впрочем, Сончан лишь смеётся, когда Вонбин выражает своё негодование по этому поводу.  — Поэтому на юридическом учишься? Будешь защищать права меньшинств?  — Вообще, план был в том, чтобы прижучивать альф в любой ситуации. Сончан зовёт его забавным, почти что ласково трепля Вонбина за мягкую щёку. Он точно не заслуживает того, что о нём болтают всякую ерунду —  про то, что омега не может быть капитаном, это заведомо ставит команду в невыгодное положение. Вонбину не впервой сталкиваться с таким мнением, но он всё ещё не понимает, как на такое реагировать, если вообще надо. Проще гору сдвинуть, чем переубедить альфу, особенно если его мировоззрению потворствует общество. Вонбин старается не закипать, но он уже представляет, как в следующий раз надерёт задницу хоть самой сборной; вредность — слишком эффективное топливо для него. Далеко на этом, правда, уехать не получится. Вонбин уже собирается уходить, у него ещё отработка, университет не щадит никого и пропуски даже по уважительной причине не прощает, хотя поблажку последнее дать может. Вонбин сжимает в руке справку от врача, подтверждающую, что он был на приёме — мнёт её во влажной ладони неосознанно, когда слышит: — С таким мышлением много вы не добьётесь, — голос Ынсока звучит приглушённо, но он всё равно разбирает его, будто его слух создан для того, чтобы улавливать эти особо низкие частоты.  Странно слышать такое, зная, что Ынсок всегда играл исключительно среди альф. Не то чтобы Вонбин узнавал, но когда вертишься в спортивных кругах, всегда в курсе того, как жили и живут "будущие звёзды". Но это всё равно добавляет Ынсоку очков уважения в глазах Вонбина. Хотя, может быть, он специально сказал это, чтобы произвести впечатление, чувствует же Вонбина, значит, в курсе, что омега рядом ошивается. Это звучит очень сомнительно даже для такого фаната теорий заговоров. Он не успевает улизнуть, не ожидав того, что после сказанной фразы Ынсок почти сразу покинет помещение. Они сталкиваются взглядами. Ынсок подвисает на пару секунд, но тут же берёт себя в руки, переставая пялиться так пристально. Вонбин однажды сказал ему: "Чел, это стрёмно и некомфортно".  — Чего не предупредил, что будешь меня ждать? Я бы поторопился, — весело фырчит он, наверное, впервые отпуская шутку за все три года, что они знают друг друга.  — В твоих мечтах разве что, — закатывает глаза Вонбин, весь подбочениваясь. Ынсок оглядывает его скрещенные на груди руки, но, видимо, не находит в его позе именно "защиты", Вонбин буквально может видеть, как тот анализирует буквально всё: запах, тон голоса, слова и возможный скрытый посыл идти куда подальше. Он всегда был таким? Вонбин предпочитал не смотреть лишний раз на Ынсока, когда они встречались на играх или во время тренировочных лагерей, но что-то ему подсказывает, что да — он всегда так делает. Это выходит у него привычно и естественно. Не распознав в омеге отторжения, Ынсок улыбается.  — В моих мечтах всё гораздо серьёзнее.  Вонбин хмурится, не ожидав, что разговор вот так сразу пойдёт именно в это русло, но Ынсок моментально переигрывает, решая не добавлять ещё больше неловкости в их, наверное, первое нормальное общение. По крайней мере, Вонбин не хочет его покусать и прогнать — что ж, на поле его сегодня не было, так что и злиться не на что.  — Там ты уже даже не огрызаешься в ответ на любое моё слово. Это заставляет Вонбина задохнуться в возмущении: — Я не всегда огрызаюсь!  — Когда ты не говоришь вслух, ты делаешь это мысленно, я всё по твоему лицу вижу.  — Меньше смотри на моё лицо, значит. Ынсок смеётся — глубоким, бархатным тоном.  — Легко сказать. Их короткую перепалку прерывает звонок от Сынхана. Он недовольно пыхтит Вонбину в трубку, интересуясь, собирается он составлять ему компанию в отработке бесполезной философии или нет. Вонбин не прощается, нет времени — он испаряется, будто и не было его здесь. Позже, дома, он думает: имел ли альфа в виду, что Вонбин красивый, поэтому от него сложно оторвать взгляд? Он хочет задушиться подушкой за такие неподобающие мысли, которые внезапно заставляют внутренности перевернуться.  Ынсок, спустя где-то неделю отправляет ему в директ: "Я понял, что мы опять соперники". Лепит картинку грустного пса, непонятно как догадываясь, что Вонбин испытывает особую жалость к печальным мордашкам животных. Может, поэтому он отвечает: "Таков наш путь ниндзя". Ынсок шлёт смеющиеся смайлики, а после признаётся, что не смотрел Наруто. Это точно повод для вечного бана, но альфа обещает глянуть. "Не глянуть, а вдумчиво посмотреть, проанализировать и написать мне эссе по каждой арке, ты хотел сказать, да?". Конечно да, другого Вонбин и не ждал, но надо было устанавливать какие-то более жёсткие рамки для эссе, потому что от: "Я хочу усыновить и удочерить всех этих несчастных детей и подраться на ножах с каждым говнюком, который их обижает, да, Саске, в том числе с тобой, но как моего сына, я его конечно не убью, а то органы опеки заберут всех остальных" — Вонбин слишком громко смеётся.  Не то чтобы они теперь часто списываются. Раз в неделю или две Вонбин стабильно получает какую-нибудь глупость от альфы, но тот пишет настолько ненавязчиво, как будто сам с собой рассуждает, что Вонбин не чувствует себя обязанным ответить сразу же или отвечать в принципе — по большей части он пользуется смайликами или односложными предложениями вроде "треш", потому что ничего другого не может придумать. Однажды Сончан замечает, что они общаются, и отчего-то Вонбин заливается краской — к щекам подтягивается страшный жар. — Мы играли друг против друга в старшей школе, — оправдывается он, словно общение с Ынсоком это что-то ужасное и неправильное, но Сончан лишь фырчит: — Окей-окей, чего сразу распереживался так? — Хён, ничего такого, это всё опять ложь и провокация с твоей стороны. — "Опять"? Вонбину нравится дурачиться со старшим омегой — он крутой, и Вонбин хочет быть таким же, но в своём стиле: он не такой открытый и забавный, как Сончан, и не станет таким никогда. Хотя порой хочется побыть проще, чтобы люди тянулись сами, но потом Вонбин вспоминает, что в таком случае надо будет общаться со всеми этими притянувшимися… Фу, нет. Ему вполне хватает своего старого приятеля Таро, дурацкого Сынхана с потока и Сончан-хёна, чтобы закрывать базовую потребность в социальном взаимодействии. Ну и Ынсока, ладно. Чаще всего он рассказывает что-то интересное и смешное, хотя порой в его сообщениях проскальзывает тревожная хрень вроде: "я сегодня спал два часа и прожил день на белом монстре, потому что Наруто учил не сдаваться". Льстит, конечно, что он пользуется фразочками Вонбина, но контекст… Альфа действительно выглядит измотанно. Они случайно сталкиваются в метро — Вонбин жмется в углу, проклиная тот день, когда Таро решил начать жить за миллион километров от него, а Ынсок едет на товарищеский матч.  — Почему не с командой?  Ынсок смущенно почёсывает щёку. Второй рукой он упирается в стену рядом с плечом Вонбина, и тот обращает на это слишком много внимания, чем должен. Поезд наполняется под завязку, но Ынсок всё равно старается оставить между ними место, терпя случайные тычки в спину.  — Можно я не буду говорить, что отрабатывал физру? Вонбин моргает. А после разражается смехом. — Что?  — Ну, откуда я знал, что единственная поблажка для тех, кто занимается клубной деятельностью, — это возможность набрать пятьдесят процентов посещаемости пар вместо ста. Ну, ладно, зато не надо будет разминаться перед игрой.  Ужасно. Вонбин продолжает фырчать, да уж, национальный спортивный университет — это какой-то запредельный уровень ада.  — Я слышал про "Сеул СК Найтс", что, даже это не помогло? Ынсок издаёт вымученный звук.  — Меня ещё не подписали. И не факт, что подпишут. И вообще, это секрет, я не собираюсь выдавать подробности.  Вонбин понимающе кивает. У него тоже есть такая черта: до последнего никому ничего не рассказывать, чтобы не сглазить. Да и утешать меньше будут потом, если не выгорит. Разговор сам собой затухает, и они просто слушают объявления следующих станций, но Вонбин не чувствует неловкости в этой тишине. Он оглядывает круги под глазами Ынсока и, перед выходом, всё-таки говорит:  — Тебе нужно больше спать. Конечно, Ынсока подписывают в клуб. Альфа скидывает ему статью про это, хотя Вонбин уже два часа как прочитал её, просто ждал, что Ынсок напишет.  "Я собираюсь устроить небольшую вечеринку, хочешь прийти?", — это высвечивается на экране уведомлением, и первый порыв — смахнуть и не заходить в интернет две недели, чтобы потом списать всё на загруженность. Но Вонбин уже достаточно взрослый, чтобы не поступать как испуганный мальчишка. Хотя ответ занимает у него почти весь день. Он не думает, что это хорошая идея. Ынсок отшучивается: "нам достанется больше торта".  Потом, на выложенной фотографии в профиле Вонбин видит почти что всех друзей альфы, радуясь тому, что не пошёл. Он бы чувствовал себя странно там. Они ведь не друзья. И даже не соперники, несмотря на то, что Ынсок так сказал, ведь Вонбин в основной состав команды не попадает, но это и к лучшему — учёба даётся сложно, он бы не смог совмещать её с усиленными тренировками. Да и смещение приоритетов даёт о себе знать. Хотя на поле в качестве замены его выпускают довольно часто, потому что Вонбин хорош в противных передачах. Так Ынсок и говорит. Он нашёл время, чтобы сходить на игру Вонбина, хотя тот и пытался отговорить — какой смысл, если он может так и просидеть на скамейке, но альфа заупрямился. Видимо, общение с Вонбином плохо на него влияет. — Ты охренел совсем уже, — пихается он, метя локтём в чужой бок. Ынсок фырчит, смешно морща нос. В его руках из своих покупок только бутылка воды, всё остальное — это Вонбин напихал ему за пазуху, используя вместо корзинки.  — Это комплимент. Тебе лучше не знать, как сильно мы всегда переживали во время твоих разыгрывок.  Под "мы" Ынсок подразумевает свою школьную команду. Рассказывал уже, как против омеги строились такие многоходовые тактики, что приходилось отрабатывать их до автоматизма, чтобы ничего не забыть.  — Правильно, бойтесь меня, — ухмыляется Вонбин, наконец выбрав себе мороженое. На кассе, вопреки возмущениям, за него расплачивается Ынсок. — Потом отработаешь. — Я даже знать не хочу, что ты имеешь в виду под этим.  На то, чтобы свыкнуться с тем, что Ынсок оказывается тем еще любителем двусмысленности, уходит огромное количество времени, включающее в себя тонну переписок — в какой момент они становятся ежедневными, Вонбин не понимает и понимать не хочет, боясь своими же руками разрушить тот хрупкий мир с тем человеком, про которого и не думал, что так получится. Ынсок, всегда создававший у Вонбина ощущение наглого и настырного альфы, оказывается таким… отчасти. Он привык добиваться своего, но не стремится сделать это как можно быстрее и любыми способами. — Ожидаю того, что ты меня покормишь.  — Ты меня и так стал слишком часто объедать. Я совершил ошибку, сказав тебе свой адрес, но откуда мне было знать, что ты воспримешь мой дом как центр помощи голодающим. — Ты вкусно готовишь. — Секрет прост: больше специй, меньше раздумий. Попробуй, у тебя получится.  Но лучше бы Вонбин сказал ему держаться подальше от плиты. Кулинарные изыски Ынсока ему удаётся попробовать неожиданно холодной весной, которая подкашивает даже сильный иммунитет Вонбина. Суп, который делает для него Ынсок, примчавший с середины первой пары после "ого, у меня температура тридцать восемь и четыре, прикинь", просто невозможно есть. Вонбин хрипло смеётся, уткнувшись лицом в мокрую от своего же пота подушку. У него сильнее трещит в голове от этого, но он не в силах остановиться. Это одновременно забавно и очаровательно.  Ынсок кривит губы, отставляя тарелку. Пока у Вонбина мучительно спадает температура благодаря жаропонижающим, что ему купил альфа, тот ищет, где заказать еду.  Это греет душу. Он знал, что Ынсок придёт и сделает всё, чтобы Вонбину было легче, но совсем другое дело — по-настоящему ощущать эту заботу. На удивление, он чувствует себя маленьким и достойным того, чтобы за ним поухаживали. Это проходит вместе с лихорадкой, слава богу.  Или Вонбину просто показалось, а на самом деле уверенность в том, что этому альфе можно довериться, молча продолжала расти — иначе не объяснить, почему всю течку он был таким нуждающимся до Ынсока. Вонбин в моменте упрямо не разрешает ему дать свои вещи для гнезда, потому что... слишком интимно, он никогда не использовал ничьи шмотки, кроме своих, да и Ынсок ему всё ещё никто. Они застряли на каком-то странном этапе: Вонбин не может считать его другом, осознавая, что Ынсок не просто так за ним вьётся со старшей школы, но в то же время он проникается к альфе чувствами, не все из которых можно интерпретировать как платонические. И это пугает. Вообще-то, Вонбин обещал себе, что будет держаться от Ынсока подальше, но на самом деле это альфа держится на расстоянии, не переступая вечно то расширяющиеся, то сужающиеся границы омеги — научился балансировать.  Когда Вонбина накрывает первым ощутимым жаром — он жалеет, что не согласился. Хотя, не исключено и то, что вещи альфы могли бы повлиять на него не так, как предполагалось изначально. Он трогает себя, бесстыдно представляя Ынсока и заливая смазкой всё вокруг.  Стыд и вина к нему приходят позже, первое время не позволяя даже взглянуть Ынсоку в глаза; последнее — результат того, что Вонбин довольно жёстко отказывается поделиться хотя бы толстовкой. У альфы разыгрывается гон сразу после, и если они действительно... истинные, то это не удивительно: их циклы стремятся синхронизироваться, уже на пути к этому.  — Извини, — миролюбиво отступает Ынсок, поднимая раскрытые ладони в жесте "окей, окей, всё хорошо, я тебя не заставляю". — Я понял тебя, не стоит так остро реагировать. Не в смысле, что твоя реакция это слишком, а просто сама ситуация глупая и не стоит того, чтобы... Бинни? Вонбин сбегает от него, откатывая их отношения обратно. По крайней мере, он действительно так считает: у него дрянной характер, так что он поймёт Ынсока, если тот бросит свою затею — конечно они никакие не истинные, это всё давно забытые сказки; Вонбин не тот омега, кто сможет дать альфе то, что тот заслуживает. Они слишком разные. Никакой здоровый подход не сможет переписать давно усвоенный Вонбином факт: природа чутка ошиблась, когда раздавала вторичный пол. И это расстройство идентичности не даёт ему нормально жить. Не даст никогда. Четыре дня он проводит в таком дистрессе, какого даже в течку не было — ну, конечно, ему делали хорошо мысли об альфе, какой там дистресс, но сейчас Вонбин отыгрывается на себе, коря себя за всё на свете, в том числе за независящие от него обстоятельства вроде рождения в принципе. Если бы... если бы он был альфой, то всё было бы по-другому. Вонбину хочется думать, что он был бы как Ынсок: добрым и понимающим, всепрощающим, ведь именно он приходит к Вонбину, чтобы всё прояснить.  Странно пахнущий тем, чего в нём никогда не ощущалось, потому что Ынсок, очевидно, сдерживался, — горячим желанием и раздражением, но он не вываливает это на Вонбина, стараясь по-прежнему быть хорошим. Наверное, альфа злится в большей степени на себя. Но этот не показываемый ранее спектр эмоций как-то... делает Ынсока более реальным в глазах Вонбина, опять полных дурацких слёз.  Истинность лепит из него размазню.  Вонбин шмыгает носом, горбится, старается не опираться на Ынсока всем своим весом, и пыхтит ему в плечо недовольное: — Всё ты виноват. — Да, — просто соглашается Ынсок, подхватывая Вонбина на руки, потому что вести разговор в тесной и тёмной прихожей неудобно. Он оказывается сильнее, чем Вонбин думал, потому что особой разницы в телосложении между ними нет. Притихнув, Вонбин даже дёрнуться боится, чем вызывает у Ынсока смешок. — Да ладно тебе, я же всё-таки альфа. Мне положено быть способным удержать омегу на руках. Вонбин, все четыре дня сидевший на одном шоколаде и наверняка набравший лишние килограммы, морщится. Кит-кат точно не сделал его сильнее за это время, но Ынсок, усадивший его на кровать, любовно, с огромной осторожностью ведет ладонью по мягкому бёдру Вонбина.  — Я скучал, — говорит альфа.  Вонбин хочет выкинуть себя из окна за то, что смел думать, будто Ынсок от него откажется. Он не отпускает альфу, пока не укладывает в голове: ему нужна чёртова терапия и любовь к себе, потому что именно она позволит Вонбину любить Ынсока самым здоровым образом.  — Извини, — теперь черёд Вонбина. У него будто срывает все тормоза, отчего он горячечно шепчет Ынсоку в шею: — Я хотел твои вещи в своё гнездо, но мне было страшно, я и так думал о тебе постоянно, а с ними... Не знаю, я бы точно их сжёг потом, они бы подлежали только утилизации после меня. Я считал, что если запрещу себе, то не буду нуждаться, но это так не работает, да? Я идиот. Я не хотел тебя обидеть отказом. В следующий твой гон ты можешь взять мою толстовку. И меня тоже.  У Ынсока ощутимо сбивается дыхание от всех этих слов, что он, наверное, не думал, что услышит в ближайшее время. От его шеи начинает тянуть жжеными травами — такой густой и дурманящий запах возбуждения, что Вонбин не может не среагировать там, внизу. Ынсок, толком не дав себе прийти в чувство после конца цикла, явился сюда, честный и открытый во всех смыслах: Вонбин наконец может почувствовать, насколько глубоко он в чужом сердце. Он хочет быть достойным этого. — Опасно говорить мне такие вещи, у меня отличная память и богатое воображение, — сводит всё к шутке Ынсок, бережно поглаживая Вонбина по кривой змейке позвоночника. Его голос вибрирует, звучит ещё ниже, Вонбин ощущает рокот в его груди. — Мне приятно знать, что ты думал обо мне. Можешь брать мою одежду в своё гнездо и делать с ней всё, что хочешь, даже сжигать. — Я трогал себя, думая о тебе, — ляпает Вонбин, непонятно как решившийся и на это признание. Ынсок шумно выдыхает.  — Это было хорошо? Угу, кивает Вонбин, прикрывая глаза.  Это было хорошо, но по-настоящему принадлежать Ынсоку в течку наверняка смертельно прекрасно, но пока об этом Вонбин старается не думать, начиная с малого: крепче обнимает, закидывая свою ногу на ногу альфы. Для него всё ясно без слов, но Ынсок с этими своими моральными принципами решает сделать всё правильно, спрашивая, хочет ли Вонбин быть его омегой. Это происходит уже утром, Вонбин чувствует себя разбито после четырёх дней толком без сна, окончившихся жёстким отрубом в количестве пятнадцати часов. Он встрёпанный, опухший и в мятом, радует только то, что Ынсок тоже — трогательно-домашний и расслабленный.  — А? — переспрашивает Вонбин, хотя он всё прекрасно слышал. Не то чтобы напрашивается на повторение, просто это даёт ему время отдышаться. Кажется, он пересаливает рис. Чёрт. — Я хочу быть твоим альфой, — повторяет Ынсок, подходя ближе, но всё ещё находясь на почтительном расстоянии, ощутив всплеск тревоги. — Ты согласен стать моим омегой, Пак Вонбин? Вонбин ставит солонку на столешницу. Вытирает руки о фартук. Поднимает на Ынсока несвойственный робкий взгляд, хотя отвечает в привычной саркастической манере: — Ваше терпение увенчалось успехом, не могу отказать вам в этом, Сон Ынсок. Ынсок фырчит, расплываясь в улыбке. Первым об этом знаменательном событии узнает Таро.  "Я молился за вас", пишет он после тонны плачущих смайликов.  "Не ври", отстукивает в ответ Вонбин. "Ладно, не буду. Но я правда счастлив за вас".  Вонбин переживает, что их новый статус как-то изменит чьё-либо к ним отношение, но все лишь искренне рады. Сынхан говорит: — Чёрт, я ставил на то, что это произойдёт в следующем году. Вонбин, ты почему так быстро сдался? Ну, учитывая, что это всё тянется с начала старшей школы... Вонбин бы не сказал, что быстро. Ынсок его никак в этом не упрекает, хотя однажды, после встречи с его старой командой, Вонбин порывается извиниться — у него заняло так чертовски много времени всё осознать, но его альфа внезапно становится очень серьёзным: — То, что мы истинные, не означает, что ты должен был сразу согласиться стать моим.  Вонбин притихает в своих лепетаниях, сконфуженно опуская голову. Ему потребуется много сил, чтобы смириться и отпустить. Ынсок гладит его ладонь большим пальцем — они держатся за руки в кармане куртки альфы, потому что на улице становится всё прохладнее, особенно к вечеру. — Это прозвучало резко, я не хотел. Просто знай, что я уважаю и ценю твои чувства и границы, даже если считаю, что ты не прав или чего-то не понимаешь. Это нормально. Размышляя о прошлом, я даже думаю, что всё равно давал тебе мало свободы и времени. Надеюсь, я тебя не сильно пугал в школе.  Вонбин отвечает совершенно невпопад. — Я люблю тебя. Это правда и это не ради момента, хотя получается мило, потому что Ынсок вдруг спотыкается о свою же ногу и чертыхается, переводя на Вонбина удивлённый взгляд. Вонбин смеется, пряча широкую улыбку в плотном шарфе, в который его обернул альфа перед выходом, причитая, что с голой шеей легко простудиться.  Сцеловывать его "я тоже тебя люблю" оказывается слишком приятно. Организм торопит события, но Вонбин может его простить: почти четыре года отрицания истинности, его омежьей сущности нужно наверстывать упущенное, поэтому Вонбин воспринимает начавшуюся не по циклу течку лишь смирённым вздохом. Он пытается быть к себе проще, а к Ынсоку — честнее, поэтому пишет ему короткое "мне нужен ты и все шмотки, которые ты сможешь принести за раз". Вонбин успевает принять душ и немного перекусить, когда Ынсок появляется на его пороге с большой спортивной сумкой. Он вдыхает полной грудью, Вонбин видит, как сверкают его глаза.  — Как ты?  — Пока нормально, — показательно спокойно жмёт плечами Вонбин, отбирая у альфы сумку, чтобы торопливо отнести в комнату. Он оборачивается на следующего за ним Ынсока и немного неловко просит: — Может, подождёшь на кухне? Это смущает. Вонбин хочет сделать самое красивое и мягкое гнездо для себя и своего альфы, но не знает, сможет ли, если на него будут смотреть. — Да, — кивает Ынсок, — да, конечно. Он ждёт его у двери в комнату, не сдвигаясь с того места, где Вонбин его оставил. Просто подпирает стену спиной, пытаясь успокоиться, чтобы и омега был спокойнее — на Вонбина волнами накатывает то сонливость, то животное желание, потому что альфа не в силах настроить свой эмоциональный фон, а омега не может не реагировать на это. Забавный. Вонбину нравится ощущать Ынсока и понимать его без слов. Он сам старается не переживать, методично раскладывая одежду на кровати, мешая свою и... тоже теперь свою — по цвету, фактуре и просто из мысли "хочу, чтобы лежало так". Это занимает всего минут двадцать.  Вонбин забирается на кровать, сворачиваясь в клубок и прикрывая глаза — это почти как лежать в объятиях Ынсока. Хорошо, но не настолько, чтобы лишать себя реального альфы. — Ты можешь зайти, — негромко зовет он, и Ынсок тут же появляется в комнате. Вонбин так и не открывает глаза, слишком смущённый и неуверенный, но Ынсок говорит: — Очень красиво. Мне правда нравится.  Альфа похвалил его гнездо, плавится внутренняя омега, Вонбин краснеет, пряча лицо в футболке Ынсока — всё пахнет... так, будто альфа готовился, разнашивая свои вещи, чтобы те пригодились Вонбину в этот момент. Возможно, так и есть. — Ты можешь... Я хочу.., — и почему так сложно найти правильные слова для этого? Вонбин шумно выдыхает. — Просто иди сюда, альфа.  Дважды его просить не надо. Кровать проминается. Вонбин позволяет перевернуть себя на спину, открывая лицо чужому тяжёлому взгляду. Он и не знал, что ему было жизненно необходимо, чтобы альфа посмотрел на него так. У Вонбина внизу печёт. Он... стратегически надел светлые шорты без белья, боже. Это должно быть сексуально. Вонбин, не имевший раньше связи с альфой, исходит из своей насмотренности порно, хотя Ынсок мог любить что-то другое, например. Но, наверное, всем нравится, когда желание видно.  Пока он занимался вещами альфы, то успел немного промокнуть, прерываясь на то, чтобы вдохнуть терпкий запах поглубже. Тёмное влажное пятно постепенно становится больше, ткань липнет к промежности, облепляя второй кожей. Ынсок касается его там — осторожно давит пальцами, заставляя Вонбина вскинуться и заскулить.  Он ёрзает, не зная, хочет ли приластиться к руке или наоборот, уйти от неё, потому что даже такое маленькое прикосновение отзывается в нём шквалом противоречивых эмоций — Вонбину и хорошо, и стыдно, и неловко, и страшно, конечно. Они вполне могут не сойтись в плане сексуальности. — Я слышу, как ты думаешь, — говорит Ынсок, привлекая внимание Вонбина. — Спасибо, что мысли не читаешь. Я бы этого не вынес. Альфа дарит ему нежную улыбку. Вонбин растворяется в ней без какого-либо сопротивления и шансов на спасение, но сейчас проигрывать не кажется чем-то печальным. Наоборот, Вонбин ещё никогда не ощущал себя настолько на своём месте — рядом с Ынсоком, полностью принадлежа ему. Это сладкое чувство подкрепляется горячим жжением в шее и тянущей, слабой болью в пояснице. Второе проходит быстрее, к концу течки Вонбин приноравливается, расслабляется, разморённый заботой Ынсока, а вот метка заживает недели три, если не больше, — потому что Вонбин её постоянно трогает. Даже пластыри не помогают, спустя пару часов Вонбин сдирает их, чтобы растереть припухшее место. — Инфекцию занесёшь, — шикает Таро, небольно шлёпая Вонбина по руке. Они встречаются по инициативе старшего, потому что очень уж он хотел взглянуть в бесстыжие вонбиновы глаза, всего-то чуть больше года назад сверкавшие ненавистью при одном упоминании Ынсока. Таро-хён, конечно, совершенно безобидно подшучивает, на что Вонбин в ответ прикрывает ладонью лицо. — Я был глуп, слеп и.. — Лев? Вонбин прыскает. Да, типа того. Он щурится на яркое солнце. Смущение вспыхивает в нём фейерверком, но искры потихоньку растворяются в том спокойном счастье, которое поселилось у Вонбина в душе. Он улыбается, пихая Таро в бок: — Не завидуй. У того из рук чуть не выскальзывает стаканчик с кофе. — Я сочувствую. Ынсоку. — Хён, на чьей ты вообще стороне? Таро смеётся, ускоряя шаг. — Я на стороне своей университетской команды. Давай, надо поторопиться, если мы хотим занять нормальные места. Твой друг не обидится, если ты будешь сидеть на вражеской трибуне? — Обидится, — кивает Вонбин. — А я любимого хёна обижать не хочу, так что это ты будешь сидеть на вражеской трибуне вместе со мной. — А Ынсок знает, что твой любимый хён не он и даже не я? Вонбин снова трогает метку. — Он просто мой любимый. Боже, зачем я спросил, вздыхает Таро, смешно кривясь.