scratches and stitches

Солнце ярко светит над поляной, когда Нариндер открывает глаза. Голова у него кружится и ноги почти не слушаются — только жалкие остатки гордости не позволяют ему бессильно упасть на колени перед новым богом. Хотя, какая уже разница — нет больше у Нариндера ни сил, ни божественности, ни достоинства. А Ягнёнок стоит, смотрит на него своими большими глазами и молчит, будто боясь подойти ближе. Глазам своим наверное не верит. Не верит, что бывший бог смерти окажется таким жалким. Последователи на них внимания не обращают — все чем-то заняты, наверняка готовятся к очередному празднику по особому случаю — и нет никому сейчас дела до бывшего бога и нынешнего. Дует ветер и колокольчик звенит — Нариндер больше не выдерживает — Ягненок тут же хватает его под руку, прижимает к себе, тем самым дает возможность на себя опереться. Нариндер не двигается. В нем смешивается упрямство и злость: ему хочется кричать, царапаться и кусаться. Но руки не слушаются; поперек горла встает тошнотворное чувство поражения — он все еще может чувствовать привкус горького ихора во рту. Ответственный за смерть, Нариндер всегда знал, что вечного ничего не бывает — даже боги были не вечны. Ведь рано или поздно сама вселенная забудет про их маленький мир. Рано или поздно, все на свете перестанет существовать. Для всего сущего смерть неизбежна. Нариндер знал это: он думал об этом многие дни и часы, что провел в своей стерильной холодной клетке. Ни раз пытался представить — как это, раз и навсегда умереть. Как это — закрыть глаза и больше никогда их не открывать? Это должно было быть красиво, грандиозно возможно. Это должно было быть не так скоро. Это должно было быть не так. Не так жалко и глупо. Но судьба безжалостна и жестока. Как и всегда. Вымещая всю досаду и разочарование на ближнего своего, Нариндер впивается когтями в чужое плечо — максимум, который может себе сейчас позволить. Ягненок от неожиданности вздрагивает, но продолжает бывшего бога держать, чтобы тот не упал. Хотя падать еще ниже уже некуда. Кажется, они куда-то идут, но Нариндер не обращает на это никакого внимания. Ему просто хочется верить, что это все скоро закончится. Нет у него никаких сил больше все это терпеть. Ему хочется одного — закрыть глаза и никогда их больше не открывать. Понемногу они начинают привлекать внимание — уже бывший пророк, весь грязный, в изорванном руно на плечах и новый, для всех пока еще безымянный, последователь с глазами самого настоящего демона — и непонятно, что между ними такого странного происходит. У Нариндера подрагивает раздраженно хвост, он чувствует на себе чужие взгляды — невольно прижимает к голове уши, пытаясь не вслушиваться в чужие разговоры. Он сильно привык к мертвецкому холоду могил и загробной тишине. Пустота была его домом долгое время. И привыкать к жизни вновь, почему-то, совсем он не готов. Нариндеру хочется рычать, раздирать плоть когтями и плеваться ядом. Но солнце такое яркое и запахов с каждым шагом все больше — грядки с цветами, заготовки еды на кухне, кружки полные греха и алкоголя; шерсть вся в ихоре, а тело в царапинах, синяках и ссадинах. В конце концов не выдерживает, сдается — какая уже разница — закрывает глаза. К сожалению, совершенно ничего не меняется и судьба остается все такой же жестокой, а Нариндер все тем же обычным и живым существом. Сознание приходит медленно и неохотно, тошнотворной волной накатывает реальность. Когда он открывает глаза вновь — чувства все те же: унижение, потерянность, сожаление. Кругом полумрак и немного прохладно. Нариндер не сразу понимает, где находится: сидит на полу, у огромной холодной колонны; осматривается по сторонам и задирает голову, смотрит на створчатый свод помещения, взгляд цепляется за витраж с изображением красной короны. Смотрит на него задумчиво и во рту все еще чувствует горький привкус крови. В груди совсем скверно — неприятно и глупо бьется вновь сердце. Нариндер упирается взглядом в одну точку на потолке храма, мысленно пытаясь заставить его обрушиться. В голове у него пустота и тысяча мыслей одновременно — он все это игнорирует. В звенящей тишине раздается звук золотого колокольчика на чужой шее — действует это как спусковой крючок, не иначе. Нариндер сразу весь напрягается, возмущение вперемешку с горем накрывают в новом приливе. Ягненок осторожно опускается совсем рядом с ним на колени, краем глаза Нариндер видит безэмоциональный взгляд алой короны — она смотрит сквозь него. Ягненок сидит, не двигаясь. Наблюдает внимательно и только колокольчик едва-едва покачивается и слабо звенит, вторя чужому дыханию. — С тобой все… в порядке? — спрашивают осторожно и тихо. Ничем не прикрытая забота, словно яд, сочится из чужого голоса и Нариндер хочет собственоручно эти слова обратно им в глотку затолкать. Но вместо этого, бывший бог не отвечает, пустым взглядом смотрит в противоположную от овечки сторону. Вопросы эти были глупыми и он не видел смысла на них отвечать. Он вообще не видел никакого смысла с ним разговаривать. Потому что не о чем больше было — тут и так все понятно, кого какое будущее ждет. Агнец тянется вперед, протягивает руку, видимо, чтобы коснуться, но у Нариндера от этого действия шерсть встает дыбом. Он пытается сдержать позорное шипение, вырывающееся из его груди. Но, видимо, бесполезно. Ягненок лишь качает головой — Нариндер понимает это по звуку колокольчика — и убирает руку, не настаивая. — Я принесу камелии, ты только не двигайся, ладно? Не получив ответа и вздохнув немного устало, уходят. Нариндер ждет, пока двери храма с протяжным скрипом не закроются, и только затем позволяет себе выдохнуть. Еще немного времени спустя осматривается по сторонам уже внимательно. На секунду кажется, будто он сходит с ума и вдруг оказывается сидеть в храме Лешего — от этой мысли становится как-то совсем не по себе и он закрывает глаза ненадолго, надеясь, что ему это только кажется. Но нет — вокруг на самом деле все поросло зеленью и увито лианами, на кустах во всю цветут разноцветные цветы, название которых Нариндер давным давно уже успел забыть. Что за безвкусица для бога смерти. На чужую просьбу ему, очевидно, плевать. Потому, с трудом поднявшись на ноги — стоять все еще безумно тяжело — Нариндер подходит к небольшому фонтану у стены. Заглядывает в него, смотрит в водную гладь — шерсть взъерошена и ихор кусками засох. Но это волнует меньше всего, потому что Нариндер замечает, что вместо третьего глаза — у него тонкий и яркий, уже затянувшийся шрам. Он трет его немного отчаянно, но ничего не происходит. Затем еще долго всматривается в свое отражение, уже и не понимая, что именно пытается там отыскать. В ответ все это время на него смотрит жалкий, потрепанный кот. И что-то внутри умирает раз за разом, пока он оттирает всю слипшуюся на лице кровь и грязь. Пару раз трет шрам на лбу руками, царапает когтями — ничего не меняется. Только отчаянного раздражения скапливается все больше. И наверняка это можно посчитать богохульством, в каком-то смысле, — такими вещами заниматься в храме, но Нариндеру, очевидно, нет до этого никакого дела. Да и вода в фонтане все равно остается такой же кристальной чистой, когда он заканчивает. Правда, это не сильно помогает чувствовать себя лучше, хоть и привносит немного ясности. Все находящееся в храме вызывает в нем отвращение. Нариндер подходит к кафедре, проводит по ней когтями — едва заметные следы остаются на полированном дереве. И он стоит у этого возвышения, смотрит на пустой храм, на пентаграмму посреди зала, и как падает красный свет витража на старый кафельный пол. Нариндер чувствует себя уязвлено, противно. Он больше не чувствует корону и всю ту силу, что когда-то была у него. Мысли больно жалят его сознание. Никакой он больше не бог — жалкое, маленькое существо. Все это время, все это ожидание — все это было зря. И ярость накатывает на него с новой силой. Нариндер себя не сдерживает — в исступлении переворачивает статуи, вырывает кусты и цветы с корнями, на пол скидывает все свечи — какая жалость, огонь тухнет сразу же, стоит им только коснуться замшелой плитки; безумным взглядом Нариндер вновь смотрит на огромный витраж и последние крупицы рассудка его покидают — лишь звон стоит в ушах, когда осколки витража осыпаются на пол, а по рукам вновь ручьем хлещет кровь. Там, где было изображение красной короны — зияющая дыра. Ветер, подувший вдруг с улицы, отрезвляет и Нариндер наконец останавливается. И тут же ему на плечи опускается великая усталость и опустошение тянет вниз. Еще хуже — вслед за этим раздается звон колокольчика. Ягненок возвращается — целые и невредимые, в чистой одежде, без единой дырки. Руно на их плечах выглядит чуть более праздничным и нарядным. У Нариндера возникает стойкое желание, вцепиться в него когтями и разорвать в клочья. Но он упорно остается стоять на месте и презрительно смотреть на нового бога. Агнец останавливается у перевернутого ящика с пожертвованиями — золото рассыпано у их ног, но им все равно — смотрит на Нариндера снизу вверх. Спокойно так, уверенно. Стоит ровно в том месте, где еще пару минут назад от витража солнечный свет очерчивал силуэт красной короны. — Стало легче? — интересуется Ягненок, будто бы невзначай, под чужим тяжелым взглядом даже не шелохнувшись. Они выглядят не сильно впечатленными или обеспокоенными, когда осматривают погром в храме. Всепрощающий весь из себя и понимающий. Тошно. Нариндер смотрит в ответ, сощурившись. Одной рукой он опирается о кафедру — сил в нем и вовсе уже не осталось — еще немного, и вновь позорно рухнет упадет. Кровь капает с его рук на пол, впитывается в царапины на дереве, хрустит на полу битое стекло, а ноги предательски дрожат. Но он все равно не намерен показывать слабость. — Зачем ты сделал это? — В конце концов спрашивает бывший бог, — больше его ничего не интересует. Голос у него низкий и хриплый, уставший. И наверное, даже мысли читать не нужно, чтобы понять, о чем Нариндер спрашивает. Ягненок отвечает честно, не колеблясь, продолжая смотреть прямо в глаза: — Я не смог, — признаются они. Этот ответ делает все только хуже — очередная волна ярости и раздражения накрывает Нариндера с головой, но сил хватает только на то, чтобы впиться когтями в деревянную кафедру, оставляя на ней глубокие следы. Он отворачивается. — Ты жалок, — говорит он. Поверхность воды в небольшом фонтане искажает его отражение. А затем наконец падает на пол, обессилив. Позорище. Агнец слишком быстро оказывается рядом, все еще не выглядя достаточно обеспокоенным погромом вокруг. И все равно на стекло под ногами, на землю кругом разбросанную. Судя по взгляду, самое главное уже у них в руках на руках. — Тебе нужно быть осторожнее, — произносит Ягненок так, будто разговаривает с ребенком. Они осторожно придерживают бывшего бога за спину одной рукой, пока пытаются найти камелии в своей походной сумке, чтобы провести небольшой лечебный ритуал. — Ты еще слишком слаб. Нариндер ничего не отвечает и из последних сил вскидывает руку, оставляя неглубокие царапины на щеке у Ягненка. — В следующий раз, целься повыше, — усмехается горько бог, аккуратно залечивая чужие царапины, синяки и порезы, рукой стирая кровь и грязь с темной шерсти.

***

Всю последующую неделю Нариндер мысленно был готов к любой всевозможной пытке: к публичной казни, закидыванию камнями, изощренному прилюдному унижению или принесению в жертву в честь какого-нибудь глупого праздника — в общем, все известные в голове способы он сто раз обдумал и спокойно смирился. Ведь простить Нариндера было невозможно. Уж слишком много всего он успел испортить, разрушить и уничтожить. Но время все идет, за неделей проходит другая, начинается и заканчивается лето. И ничего больше не меняется. Это сводит Нариндера с ума с каждым днем все больше и больше. Ему везет, первое время Ягненок навещает его редко — у нового бога слишком много дел, чтобы все свое свободное время тратить на кого попало. Но долго молчать, в конце концов, не получается — уж слишком раздражает чужое присутствие, слова и поддержка. Агнец продолжает ему предлагать, но не навязывать, различные занятия в поселении и то и дело рассказывает новости культа, мира. Нариндер в ответ язвит, закатывает глаза, рычит и всем своим видом показывает, что ему ужасно безразлично все происходящее. Агнец просит быть помягче с другими последователями, быть помягче с самим собой — не забывать о еде и хоть изредка выходить из дома. Нариндер в ответ пробует обзывать нового бога неприятными именами, использует оскорбления — на языке древнем и не очень, а те в ответ только и улыбаются. Это злит еще больше. Участие в жизни культа Нариндер до последнего не принимает — упорно отлынивает от любой работы, если такая вдруг имеется и продолжает портить все, к чему прикасается. Чисто из принципа. Да и в целом в поселении он не пытается хоть как-то прижиться. Он не видит в этом смысла. Нариндер упорно ведет себя лишний раз жестоко и грубо, продолжает отталкивать от себя всех, кто проявляет к нему хоть немного внимания, и его хвост раздраженно бьет по земле всякий раз, стоит какому-нибудь бедолаге с ним вдруг заговорить. Он прячется от мира живых в своей маленькой хижине где-то на окраине — там лишний раз не слышен шум жизни и высокие деревья скрывают весь солнечный свет. Целыми днями он наблюдает за тем, как заходит за горизонт Солнце и как появляются на небе звезды; как растет культ и наслаждается, когда умирают старики и не особо удачливые пилигримы — он все еще умудряется чувствовать смерть; изредка ест, когда вообще вспоминает о том, что теперь испытывает голод; иногда гуляет по саду среди цветочных кустов, медленно желтеющих деревьев и трофеев-могил — неживые короны смотрят на него пустым, несуществующим взглядом. Нариндер знает, что это обыкновенная бутафория — жалкое напоминание былых побед. Но всякий раз проходя мимо, все равно чувствует некое подобие жалости и осуждения. Короны возвышаются над ним, заставляют чувствовать себя еще более несчастным и жалким. Но Нариндер все равно продолжает то и дело бродить между статуй, стоять перед ними неподвижно и смотреть на них в ответ. Это абсолютно точно не делает его счастливым и не имеет никакого смысла. К сожалению, пустыми разговорами все не ограничивается и не заканчивается — даже хуже становится. Ягненок начинает дарить ему подарки — от небольших безделушек и оберегов вплоть до новой одежды. И все это безбожно дорогое, ценное — и на ощупь и на вид. Поначалу Нариндер принимает все это за обыкновенные подачки из жалости — рвет все подарки на куски и швыряет их прямо под ноги богу — те лишь склоняют голову задумчиво и ничего не говорят. Иногда улыбаются снисходительно, иногда просто пожимают плечами, близко к сердцу все это упорно не принимают. Это раздражает, но все безуспешно, и Нариндеру это надоедает — потому просто начинает складывать вещи в сундук, чтобы лишний раз силы не тратить. Когда в сундуке уже не остается места, Нариндер не знает что с этим всем делать и как ему быть. В конце концов, бывший бог не заслуживает никаких подарков. — Зачем ты это делаешь? — устало спрашивает Нариндер однажды когда ему окончательно надоедает вся эта неразбериха — он все еще откровенно не понимает, что происходит и зачем Ягненок все это с ним делает. — Делаю что? — невинно уточняет бог, улыбаясь. В саду тихо и никого не слышно — все заняты работой, готовятся к зиме. Нариндер сидит на каменной скамейке, спрятав руки в рукава своей уже немного поношенной мантии. Он не двигается, когда Агнец подходит к нему ближе, только следит внимательно за чужими действиями. В любой момент он готовится к тому, чтобы напасть, если что-то пойдет не так и хвост его нервно покачивается из стороны в сторону. Ягненок, очевидно, все это замечает — но абсолютно об этом не беспокоится. Им все равно на любые царапины и порезы — обычные пустяки. Потому лишь довольно вешают на шею Нариндеру очередной оберег. — Это, — выплевывает Нариндер, все также замерев на месте. Он лишь презрительно смотрит на очередную безделушку из запретных земель, даже не пытаясь ее рассмотреть. — Просто так, — пожимает плечами Агнец, будто это была самая очевидная на свете вещь и откровенно любуется. В глазах у них преданность и обожание. Прямо как раньше. Нариндеру тошно. — Или тебе что-то конкретное нужно? — Мне ничего от тебя не нужно, — прямо отвечает бывший бог и уходит. Глупый оберег он срывает со своей шеи и бросает в ближайшие кусты. Проходит какое-то время, когда Нариндер не ничего не получает — это не может не радовать. Но одновременно с тем, странное чувство, вдруг появившееся где-то на самом краю сознания начинает противно зудеть, словно маленькая, незаметная, но противная, заноза. Он делает вид, что это его не волнует. Но затем Ягненок приносит букет камелий из владений Лешего, с болот Хекет притаскивает грибы, из моря Калламара вытаскивает все такие же яркие кристаллы, и в паучей обители Шамуры собирает клубки шелка. Нариндер раскладывает эти подарки, как подношения каменным изваяниям и ему совсем немного становится легче. Бога он за это так и не благодарит.

***

В томительном и болезненном ожидании своей смерти, Нариндер не успевает заметить, как проходить неприлично большое количество времени для казни. Это уже давно не имеет никакого смысла. Осознание поражает его не сразу — происходит это постепенно. Точно также как и наступает очередное лето и распускаются цветы на поляне. Нариндер — один из трофеев. Награда. И настоящая для него пытка началась еще тогда в храме — когда Агнец осторожно и аккуратно залечил все его раны и еще долго не отпускал. Ведь вместо ожидаемых ударов — только осторожные и аккуратные прикосновения, вместо колких оскорблений — нежные слова, а вместо издевательств — поддержка и снисходительные улыбки на различную грубость. Взгляды нового, единственного бога, всегда были полны обожания, преданности, любви. И это было невыносимо. Нариндер и в самом деле оказался в аду, Одним теплым вечером — Нариндер уже давно перестал считать дни и недели — он останавливает Ягненка у храма, после вечерней службы. Они выходят последними, когда большая часть последователей уже расходится по домам и площадь постепенно пустеет. Вокруг цветут камелии и лето в самом разгаре — слишком душно и сладко. Нариндеру кажется, будто он сейчас задохнется, особенно когда ловит чужой взгляд. — Убей меня, — прямо просит Нариндер. И если в его голосе и слышно слабое отчаяние, то это просто наваждение. Он не цепляется за бога, не держит их руку в своих. Лишь смотрит утомленным, больше не злым, взглядом. Ему все еще тошно. Агнец смотрит на него как-то неправильно, нежно. Качает головой, выдыхая сладкий и душный воздух. Протягивает руку, и не встречая сопротивления, легко касается чужой щеки. Колокольчик покачивается — и это самый противный на свете звук. Сердце у Нариндера, кажется, стучит немного быстрее, а сам он замирает, будто бы его поразило молнией и даже не отшатывается, как когда-то давно, ни шипит больше озлобленным котом. — Я не смогу, — говорит Смерть все также спокойно. На лице у него улыбка, которую Нариндер никак понять не может. — И тебе не позволю. Они привстают немного, складывая руки на чужие плечи — Нариндер все еще выше, даже спустя столько времени — оставляют на лбу, там, где проходит тонкой линией шрам, благословленный поцелуй и уходят. Нариндер так и остается стоять в одиночестве у храма, пораженный. Наконец-то до него доходит настоящий смысл слов, что сказал ему Агнец в тот день. И вместо ярости, в этот раз его охватывает самое настоящее отчаяние. И не спасут его ни когти, ни клыки, ни благие намеренья. Не перекусит ему горло зверь в чаще, не вонзят ему молитвенный клинок в грудь и не скормят древним монстрам. Любые порезы будут затянуты, царапины вылечены, а синяки благословлены. Нариндер думает о чужом прикосновении и ему становится плохо, будто дышать и вовсе больше нечем. Мучительно. От оставленного богом благословения кожа и вовсе горит огнем. И даже если его сердце и бьется оглушительно громко, он знает — это его не спасет. …из которого у него нет выхода.