К стене ставрогинского дома.

Смяты одежды лежат на земле. Прижали Петрушу к поместья стене, Целуют его и в шейку да в грудь… Так хочется сказать Николе что-нибудь, Но слишком дурманит Ставрогин, целуя Животик худой, опускаясь до самого хуя… Он открывает бледные тёплые ляжки, Оставив Верховенского в одной рубашке… «Встаньте с колен…» шепнул бедняжка, Но не уходит от идола и не дерзит. Лишь стонет, чувствуя, как тяжко В груди. Язык по головке скользит, Аккуратно, бесстыдно, с любовью лаская, Из горла стон, скуленье и всхлип вырывая, Ни разу Верховенский на себя не схож, Осознанье режет лучше, чем острейший нож Давно уж извращённый, сытый сексом разум, Но нигилист такого не испытывал ни разу: На коленях стоит идол прямо перед ним, Тепло лаская член Петруши языком своим… Раздаётся шёпот тонкий, нежный в темноте: «Ставрогин, отдаюсь всей Вашей теплоте, До одури я дохожу, до жгучего оргазма, Такого, Вы поймите, не было со мной ни разу… Ах, идол мой, горю под лаской страстной, Прошу, целуйте, гладьте.» Но далее ужасно Было б показывать весь бесовской огонь, Я опускаю занавес, и в путь мчит мой конь. Скажу, что Пьер едва держался, Громкий стон дабы не испустить. Но и Ставрогин очень уж старал ся На возгласы Петрушеньку склонить.