Житейский фатализм, или Знаки

      От дня под кодовым названием «Шестой» до первой четверти двадцать первого века Люцифер думал, что постоянство условно. Будучи падшим ангелом, несложно понять пару вещей: хорошее — кончается, плохое — тоже.       Летал? Будешь ползать. И никаких предупреждений. Любовь, скандал, да новёхонький Ад вокруг — пустой да тихий, даже огонь в то время не трещал. Жизни менялись одномоментно. Бог не давал знаков, судьба — тем паче. Из этого напрашивался вывод, что копать слишком глубоко — занятие неблагодарное. Бесполезное. Только руки марать да время тратить.       И Люцифер жил. Погоревал, поубивался и начал вместе с возлюбленной отстраивать Дом. Медовые века сменялись столетиями ссор и измен, декадами перемирий, катарсисом голубых распахнутых глаз.       В начале девятнадцатого века Лилит оказалась беременной, и думать о мелочах да искать знаки стало еще более дурацким занятием. Ничто, в конце концов, на эту нежданную беременность не указывало. Ничто не вело, не подсказывало. В суждениях Люцифер укрепился пуще прежнего и больше не задавался вопросами. Во-первых, за вопросы Бог любил набивать шишки и отрывать крылья. Во-вторых: было незачем.       Люцифер не смотрел по сторонам, возился с новорожденной дочкой, мастерил пернатые поделки и любил жену.       Люцифер — идиот. Знаки разве что не горели неоновыми вывесками прямо у него перед носом. ***       Михаилу душно. Эдем — эдакий шарж на материнскую утробу. Бог об этом, конечно, напрямую не говорил, но не говорил абсолютно всем. Михаилу, чтобы догадаться, потребовалось заглянуть в безобразные чертежи человеческой анатомии и не закрывать уши.       Ни от эфирных, ни от телесных тварей ничего не прятали.       Бог дал указание:       — Плодитесь и размножайтесь, — и зашил страсть и охоту до плоти внутри человеков.       Сказал:       — Не ешьте от древа познания, — и поставил его в середину, сделав съедобные шарики яркими, чтобы точно не проглядеть.       Бог любил аналогии и постоянно подчеркивал это красной линией контрадикторности. Так что, ничего удивительного в том, что Михаилу душно, не было. Всё нагроможденное в Эдеме добро служило декорациями, сам Эдем — сценой. Репетиция. Ничего не было озвучено напрямую, но Бог, вероятно, посчитал, что раз родить первых людей было некому, то Эдем послужит матерью. Потому он был теплым, безболезненным и беззаботным.       Дела до этого Михаилу не было — люди станут его заботой позже, когда матка Эдема сократится и, согласно путаным чертежам, изрыгнет из себя плачущих человеков. Внимание к деталям, однако, стоило восхищения. Уж что-что, а подбирать материалы для проектов Бог умел. Какая скрупулезная работа, а сколько мелких нюансов, только и успевай подмечать. От температуры и безболезненности до отсутствия знаний о добре и зле у еще нерожденных. Отсутствие — согласно примечаниям к гротескным чертежам — некоего «либидо». Конечная точка рождения. Невозвратность. Плач.       Люди всё еще сидели в саду, но Михаил был уверен, что те зальются слезами, вываливаясь из ворот, а обратно — нельзя. Всё, еще не случившееся, можно было предсказать, лишь наблюдая. Бог обладал недюжинным умом и в этот проект был влюблен по уши. Ясное дело, что всегда намекал. Распыляясь в речах, потерял бы авторитет, а молча — не приобрел бы армию восхищенных архангелов. Михаил не был единственным, кто в нетерпении ожидал.       Всё-всё было предсказуемо, но оттого лишь более завораживало. Теоретически, Бог был дьяволом Лапласа, как назовут это много позже, но на практике у Михаила были по этому поводу сомнения. Бог словно запускал колесо, зная, как и сколько раз оно повернется. Но дальше — толкать приходилось снова.       По существу, Бог обладал способностями хорошего загадчика, дотошно возводил квеструмы и грамотно раскладывал улики, но вовсе не был никаким дьяволом. Однако это, так же, как и само название, обнаружится спустя многие тысячелетия.       Сейчас — Михаила душила утроба и в сознание били незнакомые запахи. Он искал брата.       В Эдем вообще было строго-настрого запрещено спускаться. Только находясь здесь, Михаил мог вляпаться по уши, а братишка, судя по донесенным слухам, делал гораздо большее. Никому из ангелов еще не давали приказа кроить себе вессели, однако у Самаэля был ветер в голове и мясной мешок, которым тот трогал людей. На которых запретили даже дышать без Божьего указания. Самоуверенный глупец.       — Вот ты где, — Михаил огибает раскидистые ветки. Самаэль один. Это радует хотя бы потому, что не придется выбирать: ослушаться и показаться людям или ждать, пока легкомысленный братец отцепится от… Нерожденных объектов. Интереса, видимо.       — Что ты тут делаешь? — спрашивает Самаэль.       Михаил оглядывает его с ног до головы. Его плотскую оболочку он не видел ни разу, да и вообще ничью еще не видел. Смешной он. Благодати почти не чувствуется. Ручки, ножки, всего два глаза. Микроскопическая зверушка.       — Я тут, потому что ты тут, — говорит Михаил. — И мы оба тут быть не должны. Идём.       Разговор он затягивать не собирается.       — Неа, — говорит Самаэль. Он собирает цветные кляксы на палочках. До кроков флоры, однако, Михаил еще не добрался, с трудом едва прорвавшись через громоздкие ворохи иллюстрированных записей о первичноротых. Самаэль явно познавал не через записи, а на практике.       Михаил шуршит крыльями и моргает глазами.       — Я знаю, что ты общался с людьми. Это запрещено. Быть здесь — запрещено. Тебя накажут.       — Не думаю, — маленький человеческий рот Самаэля забавно двигается, плюясь звуками. — С чего бы?       — Это запрещено.       Самаэль махает ручками, разгибается и прижимает к себе охапку клякс на палочках.       — Бог этого не говорил.       — Ты не умеешь слушать, брат.       — Всё я умею, — Самаэль смотрит немного странно. Михаилу в новинку человеческие кривляния, и по ним едва ли что-то можно угадать, но отголоски притупленной в этом мясном мешке благодати откликаются всё равно. Самаэль не слушает. Как обычно. Он отвлечен.       — Даже сейчас не слушаешь, — настаивает Михаил. — Если тебе так нравятся люди, наблюдай сверху. Как все.       На маленьком лице что-то корчится, и Самаэль вздыхает.       — Отстань, Михаил. Ты не понимаешь, — тельце начинает уходить. — Ничего не предвещает беды.       Михаил, шелестя перьями, наблюдает, как маленькие руки сначала делят охапку клякс на две охапки поменьше, потом замирают и собирают обратно в одну, пока маленькие ноги продолжают уносить Самаэля глубже в сад.       Беду предвещает всё. ***       — Почему нельзя дать им свободу? — громыхает Самаэль.       — Им нельзя давать свободу, — просто отвечает Бог. Нельзя давать свободу. Давать.       — Но они заслужили!       — Они не заслужили.       Не заслужили.       — А я дам!       Была бы у Бога мимика, он бы закатил глаза.       — Сын, не надо.       Самаэль грохочет крыльями и совсем не умеет слушать. ***       Интрижки с лжебогами, фуриями и прочей шушерой надоедают наконец. Сладость романа и неуязвимость давно проели зудящую дыру в черепе, наскучила недосягаемость. Пляски вокруг «запретности» плода сожрали интерес с потрохами, потому что плод не был запретным с тех самых пор, как бедная девочка Ева повелась на мужьи ухищрения. Бог всех уже проучил. Любой плод стал доступен. Хавайте.       Только лишь от доступности и брала начало усталость. С нею в сердце Лилит и полезла пару веков назад из царской кровати. То был ее, не жившей вне царских кроватей, бунт.       Всё было: эротическое чествование эго зазнавшегося Соломона, ведьмовство, блядки, шабаши, просящие о покровительстве шлюхи. Скупиться на гордость было незачем — Лилит махнула рукой да позволила. Последовало поклонение, жертвы и пассивный приток сил. Легенды поплыли не зря, были и умерщвленные младенцы. Ночным бабочкам было не по карману и совести растить детей от неосторожных клиентов. Покровительница всегда помогала.       На людских календарях рисуется май тысяча семьсот пятьдесят шестого года, начинается новая война, и Лилит вываливается из объятий троих одноночных амантов. Ее война закончена. Она возвращается.       Муж встречает её, как необходимое должное. Не прощает, потому что не обвинял. Они меняют кровать, пахнущую девушками и мужчинами, и любятся на новой. Бунт Лилит кончается нудной романтикой, как в самом начале, но теперь она ее выстрадала.       И мирное десятилетие возвращает к тезису о плодах. Доступных. Любых.       Лилит неплохо помнила формулировку собственного наказания, но не дословно. Тогда её интересы граничили с культом свободы, который, вопреки всякой логике, имел персонификацию и сам переживал бунт. Лилит казалось: с мужем — хоть на край света.       Неправа она не оказалась, но и о детях тогда совсем-совсем не думала.       Наказание звучало даже тогда сумбурно и артифициально. Ангелы торопились, перебивали, ввинчивали. Финальный приговор прозвучал, как неясная перспектива, а не прицельная пощечина. Лилит, по их словам, должна была, приняв семя, то ли не понести, то ли родить уже мертвое. Или уродливое, или злое. Какие-то смятые слова были сказаны о демонах, но на выходе так и так получалась сумятица.       В анналах Райских хроник вероятно имелись более внятные упоминания, но к ним доступа не было никакого. Потому оставалось перебирать мысли. Одна на одну с неясной перспективной сумбурного наказания. Думы вели к бесхитростной конклюзии: раз любой плод стал доступен, так почему же не стать и этому?       Перебесившись, супруги осели там, где начали. Жизнь с Люцифером была великолепна, и плоды обуревали голову лишь плоше. Под конец семьдесят пятого года Лилит начинает говорить.       — Помнишь ангелов, Люци? — незатейливо щебечет она.       — Помню, конечно, как тут забыть, — Люцифер прижимается к ней ближе. — Какие крылья! У меня ведь тоже были такие крылья, помнишь? А без телес… О, дорогая, как мне жаль, что ты никогда не сможешь увидеть их истинный облик. Они были прекрасны! — муж ахает. Такой чувствительный. — Тысячи глаз, которых не увидишь глазами, тысячи крыльев, уложенных вопреки законам земного пространства, голос, как рёв, который не услышишь, а эмоции! Любовь моя, ты и не сможешь вообразить! Благодать к благодати, и никаких границ между сознаниями, будто ветки огромного дерева; и энергия, мысли, чувства — всё циркулирует между нами! Ох, а связь с Творцом!..       Люцифер забывается в перечислениях. Прерывать исповедь — бестактно, и Лилит просто слушает, наслаждаясь лиризмом.       Несколько позже того она пробует снова.       — А помнишь наказание, душа моя?       — Помню.       Люцифер выглядит поникшим.       — Не твое. Моё, — уточняет она.       — Ох, ну конечно! Прости, дорогая, я зазнался.       Они хихикают оба, и Лилит накрывает его руку своей.       — Ты, помнится, рассказывал, что Бог всегда знает, как больнее карать, — она заглядывает ему в глаза и пронзительно требует вникнуть, раскрывая веки.       На лице Люцифера мелькает легкое замешательство, но сразу за ним робко дергается грусть.       — Ну конечно, — он неловко улыбается и кривит губы в притворном смешке. — Я со своим добром и злом, и ты…       — И я, — в этот раз перебить его кажется верным решением. Люцифер может начать канителить, и разговор снова вильнет в сторону, махая хвостом излишней эмоциональности. — А ангелы, ты говорил, будто связаны с Богом? Не отвечай, кивни просто, если так.       Дождавшись недоуменного кивка, Лилит продолжает.       — Выходит, и мне наказание они подбирали под стать? Верно?       — О! Лилит…       Лилит смотрит на мужа, склонив голову. Тот нервничает, ерзает и гнет брови сочувствием. Понимает?       — Не волнуйся об этом, — он тараторит, берет ее руку в свои, маленькие. — Это Отец, но ведь и он ошибается? То, что он определил такое наказание, вовсе не значит, что он счёл тебя глупой или бесполезной! Не значит, что он считает, будто ранит тебя сильнее всего, отняв такую глупость! Уверяю тебя, Бог не задумывал женщин, как инкубатор, клянусь! Дорогая, ты — больше, чем умение рожать. Я знаю, как ты ценишь свободу, я знаю, что ты не создана для детей! Не думай об этом, это глупая ошибка, это…       — Оу, — говорит Лилит, приподнимая брови. — Я не…       Люцифер тонет в рассуждениях, утешает и увещевает. Мол, мыслить бы не посмел, что Лилит пуста настолько, чтобы Бог определил ее главную боль, как невозможность родить. Вечер кончается, Лилит думает. С какой нужно подходить стороны?       Позже попытка сыплется за попыткой.       — Кажется, ангелы плохо формулируют наказания. Что если есть обходные пути?       — Хм, не думал об этом. Быть может, и есть. Будешь меренги?       Или:       — А почему мы запретили чертятам плодиться?       — Чтобы для грешников было место. Лилит, тебе нехорошо? Мы обсуждали это вместе.       — А высокие чины?       — А? А, да, высокие чины, разумеется, будут заводить детей. Иначе откуда возьмется правящая элита? Хорошо, что это необходимо лишь рангам чуть ниже нашего, верно?       Еще намеки были житейские:       — Жуткая несправедливость, что люди так чудовищно относятся к гигиене в родильных домах!       — Люци, смотри, за дворцом играют дети. Милые, правда?       — Как думаешь, мне пойдет пару лишних фунтов?       — У тебя смешной отец, Люци. Вылепил мне такой бюст, будто мне придётся кормить десятерых.       — Я слышала, Гоэтия разрастается. Ты бы видел глаза новоиспеченной матери, они так светятся!       Люцифер кивал, сопереживал, отвечал, разговаривал, влюбленно смотрел на упомянутый «бюст» и мечтательно — на играющих детей. Но был, кажется, беспросветным имбецилом.       До начала нового века остается месяц, когда Лилит ложится в постель не только с мужем, но и полыхающей уверенностью в себе. Лилит знает, что люди работают иначе — им не нужно хотеть, чтобы очреватеть. Лилит достаточно пожелать.       Через месяц Люцифер пищит, как резаный вепрёнок, и обнимает Лилит. Из его рта вылетает скоп чепухи: о том, как он не ожидал, и о том, что ребенок, разумеется, никак Лилит не определяет. Она вжимает его лицом в груди, чтобы успокоился.       Любовь к мужу — неоспорима. Так же, как его бестолковость.       Спустя восемь лун выясняется, что ангельское бормотание было точнее, чем их выкрики. Лилит, как и уготовано, рожает демона. ***       По Иракской осени босс бесится особливо. Лют никогда не спрашивала. Века связали их дружбой, но не стерли субординацию. Не рабочую даже, а положенческую. Простой праведнице из Бергена лезть в душу первочеловека было не в пору. Может, во многом она и лезла, но в желчном раздражении в сезоны сирийских листопадов виделось нечто личное. «Личного» у босса было не много, райской своей житухой он продул Лют все мозги, интимную — разбазаривал во все свободные уши.       Из по-настоящему личного он имел только житие эдемское и земное. Еще то, что про интимное — пиздел. И то, почему вечно заматывался в одеяния. И не снимал маску. И злился, смотря на золотеющие территории Двуречья.       Что ни говори, личного у босса было немного лишь по его словам. Пиздел он много и плевать хотел на качество продукта. А сам — был захлопнутой раковиной.       Верная подруга, лейтенант и помощник мирилась с тайнами, не рвалась за буйки. Открытый океан хранил ужасающие массивы чужой подноготной, мемуары, в чьих мистериях новоприбывшему не разобраться и за пару тысячелетий. Лют скребла верха, но даже их с лишком хватало. Всё, что было нужно, валялось у берега.       И то, почему бесится босс, не особо, по сути, значимо. Это связано с Эдемом — очевидно. Вопреки панегирикам, босс пребывает в упадке — так же очевидно. Очевидно, впрочем, еще кое-что. Мерзкая деталь сама по себе, но за возросшую нелюбовь к повелителю преисподней благодарить стоит именно ее.       В наблюдении была сила. Не блистающая умом и подбитая под доспехи, как подкова под кобылицу, Лют, всего лишь не закрывая глаза, наблюдением покорила сотни гектаров не пускающей в себя акватории. Часть жизни босса была протянута ей на ладони.       Владыка Ада был тугой, как моряцкий узел, и наблюдать не умел. Почти ежегодные встречи с ним подарили N-ную причину неприязни, и за это лейтенант была признательна.       Год за годом сценарий едва ли менялся.       — Ну здравствуй, — говорили два упёртых барана. — Ну здравствуй.       Босс петушится, но Лют видит за этим демонстрацию перьев. Люцифер, будь его имя проклято, скучающе источает ненависть. Что есть решительно важно и что Лют сама не сразу заметила, так это то, что встречи Рай порывался отменить каждые полсотни лет. Раз за разом, впрочем, кто-то настаивал на обратном.       Переговорная пахнет Люцифером и никем другим. Световые голограммы не оставляют за собой никаких физических следов. Улавливать чужие следы, однако, даже неосязаемое тело может. Босс никогда не остается с запахом один на один: рёбра на гриле, запеченная утка, тушеные гадючьи яства — под рукой всегда воняет мясо. Иногда Люцифер притаскивает шарлотку, яблоки в карамели или печатный кашрут. И тыкает пальцем в строчки. Говорит:       — Пресмыкающихся жрать нельзя. Скушай яблочко лучше, Белоснежка.       — Мне похуй. Пошел нахуй, — содержательно отвечает босс. Змей он поглощает с особым удовольствием.       Традицию цивильных саммитов перед кровавой баней ввели еще до смерти Лют. Подробности ей неизвестны. Не в свое дело Лют не лезет. На самом мероприятии тем не менее всегда присутствует. Оставлять босса одного — не вариант. Хотя едва ли тот когда просил о сопровождении.       Что интересно: явка со стороны Рая была обязательна, но состав — исключительно по желанию. Иногда спускалась Сэра или Дина, на которого босс смотрел с недоверием и явной неприязнью. О ролях нынешнего начальства в стародавние времена Лют было мало что известно, но, кажется, именно Дина когда-то махал пылающим мечом, не пуская людей обратно в кущи Эдема. А может и нет. Акватория пугала масштабами и по — уже давно очевидным — причинам оставляла в составе райской делегации одно неизменное звено. Босс спускался всегда.       Порой Люцифер спрашивает:       — Вот начерта я тут, Адам? Чего ваш Рай не отменит эту свистопляску? Тебе заняться, что ли, нечем? Что мы тут вообще обсуждаем? Или Рай совсем не изменился, и простую черноту всё так же в неведении томят?       Как в Аду обстояли дела с составом для встреч, Лют не ведала. Никого, кроме Люцифера, однако ж, на них еще не появлялось.       Босс с остервенением жует мясо и вечно тыкает в Люцифера пальцем.       — Надо, чувак, надо. И я, блять, не чернота. Я — повелитель хуев.       На босса Фрейдов не оберешься. Лют неудобно жмется на своем стульчике. Босс требует:       — Ну давай, хуле отвлекаешься? Рассказывай дальше, чо там с тем балом, говоришь?..       Люцифер вздыхает, цепляет яблоко и продолжает перечисление событий за последний год. Это — вообще не цель встречи, но Лют и не знает цель. А у босса есть только путь.       Собрания стали длиннее в пять раз только за прошедшие семьдесят лет. Путь разрастался.       — А Лилит, — говорит Люцифер, болтая ногами, но босс встревает сразу:       — Блять, да ебал я слушать про эту пизду с ушами! И так с тобой застрял нахуй, еще и она, блять.       — А Лилит передавала тебе привет, — заканчивает Люцифер.       Босс ерепенится, кидает в Люцифера обглоданным ребрышком. То пролетает насквозь. Люцифер снова начинает вещать. Кто-то из троих присутствующих обязательно замечает, что «из-под палки» у него плохо выходит изобразить. Чаще всего этот кто-то — Лют.       Летят столетия. К началу двадцать первого века Лют просиживает задницу в переговорной не пять и не шесть, а все двенадцать часов. Потом случается Шарлотта — принцесса с занозой в заднице, и время падает, как застреленная скотина. А еще — босс не дает ей сказать и слова. Лют до боли закатывает глаза. В итоге, они сидят час.       До принцессы двенадцатый подходил к концу нехотя.       Цикл повторяется и повторяется каждый год, время растет, голова у Лют трещит всё пуще. Оставить ситуацию на произвол судьбы кажется всё более занимательной идейкой, но после семнадцатого века — века разлада у первой адской парочки — Лют начинает сомневаться, что босс в своем уме, когда тот, в ответ на скупые хроники королевских интрижек, красноречивым молчанием умудряется изобразить что-то уж слишком… дрянное.       — Я не любитель оргий, знаешь, это просто период в жизни, — стрекочет Люцифер.       — Чо, и мужиков тоже трахал? Где ты милипиздрических таких нашел-то, чтоб подходили, а?       — Больших ебу, не жаловались, но не суть. В общем, как и говорил, я такое не жалую, но на круге похоти…       Босс медленно опускает глаза в стол. За маской эмоции стёрты, но охуевший взгляд — он охуевший взгляд и в Аду. Еще и краснеет, наверно, как сучка, одна радость — не видно. Лют всё равно бьет его по ноге со всей дури. Люцифер — смотрит прямо на собеседника, но ни-хе-ра не замечает.       — Так, — в конце концов говорит Люцифер, поглядывая на часы на стенке, под конец двенадцатого часа. — По Райским стандартам мы что надо отсидели?       Босс встряхивается. Поправляет рукава.       — А, ну да. Не заметил. Нахуй.       — Ну тогда разрешите с вами проститься. Леди, Адам. И почему, интересно, Рай именно тебя отправляет? Тебе даже на лик мой прекрасный смотреть противно, наверно. Не спрашивал?       — Любят меня мучить, суки, — весело плюется босс. — Всё, короче. Через три дня Чистка, буду убивать твоих и радоваться, пошёл нахуй.       — Угу.       Лют облегченно вздыхает. Ежегодные мучения окончены. Ну а Люцифер, конечно, еблан, но оно и к лучшему. ***       Книги — врут. Всегда врут, кем бы ни были написаны, а настоящая летопись чужих жизней таится в образчиках, которые — думается Чарли — фривольно распускать о себе правду не захотят. Знать ее, эту правду, однако, было совсем не обязательно.       Чарли не в восторге от того, что оказалась ученицей выскочки. Что ни родители, ни друзья, ни возлюбленная не смогли продать ей трезвость. Аластор, впрочем, продавал не трезвость, а нигилизм, граничащий с гедонизмом, но то и было ярким примером, почему он стал прекрасным учителем. Потому что Чарли смогла различить.       Позже, заглядывая невольному учителю в шалые глаза, даже там видела не досаду, а восхищение. Чёртов змий-искуситель ее личного остеклённого розовеющими панелями Эдема. Чарли была ему благодарна.       Как-то так вышло, что, избавившись от наивности, она обрела вес. Чуть больше уважения, больше слов, сказанных за спиной не с ядом, а почтением. Больше не виня безвинных и не оправдывая виноватых, Чарли перестала искать оговорки и «но» в банальной жестокости и посмотрела наконец на родителей, как на людей. Они — не портреты в коридорах фамильного особняка, не история из детской книжки, не легенды и даже не фигуры религиозных сказаний. Да что там — не родители. Один из них мог не быть человеком по рождению, но был, как и его жена, не более чем душой. С историей, гранями и противоречивостью.       Когда-то неосведомленная, принцесса казалась глупой, но не истина подарила ей трезвость, а внимательность. С пристрастием вглядываясь в отцовские будни, она сумела понять то, чего ей никогда бы не протянули на блюдечке.       Первое: отец врал. Нередко и зачастую нескладно.       Второе: отец многое прятал. Специально. Быть может, стыдясь, но не прекращая прятать.       И третье: отец был идиотом.       Ничто из осознанного не было в своём ядре «истиной». В ее детстве отец вечно твердил, что прадед с его проделками непостижим, что людей не разгадать, если сами не откроются, и из этого, якобы, фундамент жизни и выстроен. Чарли долго росла дурочкой, взяв за основу презумпцию невиновности, которую отец не одобрял, но которая со свистом укладывалась во вложенные в Чарли отцовские бредни.       Спасибо учителю — основ она ныне придерживалась иных. Он, поранив и пытаясь обмануть, но никогда не раскрывая мотивов, продемонстрировал: иногда доказательства, ту самую «истину», не нужно класть на свет и исследовать со всех сторон, чтобы убедиться в их реальности. Умному по уму. Не нужно знать, чтобы видеть. Достаточно смотреть.       Чарли едва ли знала отца. Но, ох, увидела достаточно, чтобы понять, откуда в ней, бывшей идиотке, уродился идиотизм.       После недолгого воссоединения с родителем и безобразной потасовки с Райскими чистильщицами Чарли, опираясь на принципы и обретенную трезвость, не может не дать свалившемуся к порогу отеля грешнику еще один шанс. Глаза твердят, что тот искалечен, а разум — что безосновательное зло калеченным не бывает, лишь битым. От Адама веет несчастьем, и копаться в этом кажется излишним. Чарли впускает, засыпав угрозами, но с надеждой на лучшее.       Не ошибается. Трезвый взгляд творит чудеса: Адам скорее изуродован, чем урод.       Пять месяцев пролетают, как чих, и вообще всё в отеле одномоментной пертурбацией превращается в форсированную, но весьма миленькую идиллию. И что радует особенно: никто не говорит больше, что Чарли идиотка.       Идиллия очаровательна: Аластор — душка, Вэгги едва ли на него орёт, остальные и до того неприятностей не доставляли, а Адам… Ну, успокаивается. Иногда Энджел шутит о том, как, наверно, качественно умеет успокаивать король. Иногда — комментирует предположительные размеры «успокаивалки». Чарли даже бровью не ведет и никогда-никогда не припоминает отцу мать. Книги-то врут, отец — идиот, да и мать, наверное, не святая. И Чарли, к тому же, давно не ребенок. Не её это дело.       На свет, однако, уже очень скоро вылезают слухи. Не сотня и не две — тысячи. Огромные тучи, и в каждом «а слышал?» почти неизбежно живёт своя «Лилит».       Тут-то Чарли и вспоминает все сделанные об отце выводы, бьет по лицу ладонью и в недоумении морщит нос почти каждый раз, когда с отцом прогуливается по бульварам и закоулкам Преисподней. Отец говорит, что променады служат неплохим подспорьем в терапии, и Чарли не возражает. Понять его, однако, не может никак. Потому что не заметить — просто-напросто невозможно.       — Бордель через три улицы сожгли вчера, — шепчут подданые откуда-то из подворотен друг другу на ухо, но вовсе не тихо. — Асмодей, что ли, опять упоролся своей дуростью с «честной оплатой»?       — Да вряд ли, — шепчут в ответ. — Он ко всем одинаково, вроде, а тут только шлюхи и выбежали.       — Думаешь, она?..       — Похоже на то.       Что касается самих шлюх, тут не приходится даже ходить далеко. Энджел метет языком направо и налево.       — У девочек со студии, ну, из тех, кто старенькие, метки мерцают уже пару недель как, — он говорит не с Чарли и не с Люцифером, но оба сидят неподалеку. Но слышит, почему-то, лишь Чарли.       А ведь она даже не осведомлена как следует! О том, что мать покровительствовала проституткам, о том, что покровительствовала не только земным, но и мертвым, о том, что ставила метки на манер оверлордов, — обо всём Чарли догадалась сама. А ничерта не замечает, из них с отцом двоих, именно Люцифер.       С успехом не замечает: ни поджогов, ни слов, ни Энджела с его сплетнями, ни радостных каннибалов, которым, по воле случая, вдруг начинает поступать больше задушенных свеженьких детских душонок. Еще, однажды удосуживается прокомментировать Адам:       — Я нихера не уверен, что именно могу говорить, куколка. Не ебу я, знаешь ли, что эта дрянная бумажка считает за смерть, а что — нет. Поэтому так: Лилит — хитрая сука, она всегда найдет выход. А ты — глаза раскрой.       Говорит он это, к слову, Люциферу прямо в лицо. Тот отвечает:       — Не дави на больное, Адам. Не в первый раз сбегает, конечно, но ребенок… Действительно, сука.       Люцифер вжимается лицом Адаму в грудь, забывает напрочь про «хитрая» и про «дрянная бумажка», Адам мучительно смотрит на Чарли, неспособный говорить напрямую и связанный, видимо, каким-то контрактом, а Чарли вдруг становится смешно.       Неужели отец всегда был таким непроходимым тупицей?       Мини-революции случаются в порно-индустрии, всё больше розовеют щеками жрущие младенческое мясо людоеды, новые грешницы, падая с неба, рассказывают о красивой женщине, которая защищала, но взамен требовала многое. И то — только Ад. Последняя встреча с райскими представителями настаёт спонтанно и проходит сумбурно. Чарли чует их панику и насквозь видит наводящие вопросы. У них что-то случилось.       — Не слушайте Адама, — горячечно заявляет Лют. Новостями о падших и вознесшихся Райская с Адской канцелярии давно обменялись.       — Не слушайте Лют, — с пугающим спокойствием говорит Сэра. — Лучше расскажите, как в Аду дела после случившегося… инцидента?       Отец радостно посылает всех нахуй, даже не используя прямые оскорбления, и Чарли поражается, как пассивную агрессию тот умудряется ловить налету, а осторожное прощупывание почвы в шипящем серафимском:       — Может что-то… новое, о чём нам следует знать, произошло? — не видит в упор.       — Призраки прошлого, — тявкает Лют, и Сэра цыкает на нее, думая, что проштрафились. Нифига.       Отцовская слепота превращается в анекдот, потому что, по сути, не наносит вреда. И Чарли не утруждает себя просвещением. Пыталась пару раз, вернее, но все «папа, слышал, что говорят на улицах?» и «забавно, у ночных бабочек, кажется, белая полоса» в щепки разбились об отцовские бараньи рога, и Чарли махнула рукой, не считая «достучаться» принципиально важным манёвром. Дела есть и поважнее, а это — решится как-нибудь без неё.       Когда, еще через два месяца, на пороге вырастает мамин силуэт, Чарли рада, но нисколько не удивлена. Вообще никто не удивлен. Только отец. ***       — А чо тут размусоливать? — недоумевает Энджел. — Всё ж и так ясно. Ты только глянь на них!       Хаск понуро косится на что-то доказывающих друг другу Адама с Лилит.       — Радость моя, я не знаю, окей? — он смотрит честно и замученно, но Энджел ни на грош не верит. — Я не эксперт.       — Ооо, ты — эксперт! Ты грёбаный бармен, да ты всех насквозь должен видеть!       — Но не вижу, — категорически заявляет Хаск. Пиздит, определенно.       С тех пор как в Отель с фанфарами ворвалась Лилит, стало весело, но ой как неспокойно. Эдемская парочка с их ста пятьюдесятью сантиметрами неуёмного дебилизма сотрясали воздух денно и нощно, и устали от них, наверное, даже затаившиеся в стенах тараканы. Орали они постоянно, а если не орали — шипели, не шипели — дрались. Драка, правда, случилась лишь единожды и была тухленькой и неправдоподобной. Длилась, к тому же, от силы секунд пять и кончилась неразрешенным сексуальным напряжением.       О, в таких вещах Энджелу нет конкурентов. И не в напряжении даже дело: Адам беззастенчиво шпёхался с королем еще до прихода Лилит, ну а с Лилит и так всё понятно. Бывшая супруга, мать ребенка, бла-бла-бла. Дело в другом.       В первую очередь, сразу после ожидаемого возвращения Лилит в родные края, Энджелу в глаза бросается простая, как три копейки, закономерность. Помнится, когда Адам только припёрся в своем новом демонском прикиде в Отель, они с Люцифером тоже рвали глотки на все лады. Спать никому не давали, жрать не давали и отдохнуть. Так выёбисто бочку гнали, что Энджел пару раз даже вынужден был признать: таких словечек еще не слышал. Филигранно срались, два идиота. А потом — сосались на глазах у не особо-то и удивленных соседей. А потом орать перестали.       Элементарное наблюдение: сейчас троица королевских и первородных кровей орёт не хуже. Говоря откровенно, по-настоящему орёт только Адам. Выглядит, к тому же, вечно на грани истерики, а Лилит… Энджел не знает Лилит, окей? Совсем не знает, только по историям да сплетням, но даже ему кажется, что ведет себя та — нехарактерно. Не изящно, не изысканно и в целом — как мелкая забияка, не как королева. Вообще, и Адам не смотрится слишком искренним. Энджелу думается, что конфликт — фарс, быть может и со всамделишными корнями, но абсолютнейшим образом театральными побегами. И верит в этот спектакль только один зритель.       В любом случае: то, что Лилит с Адамом не поделили хуй (на эту формулировку Хаск вечно закатывает глаза и говорит, что Энджел пошлит и чрезмерно упрощает) — и так ясно, как день.       Второй вещью, которую замечает Энджел, становится… Узнавание.       — Да я клянусь, котяра, они как брат с сестрой!       И разрази Энджела гром, если это не так.       Потому что Энджел, кем бы ни был сейчас, в этих рябых стенах новой реальности, когда-то тоже жил. Вспоминать, разве что, не любил, но и отбрехаться не смог бы. Была у него, как у всех, своя история, с началом и концом, с занимательной серединой. И в середине, между точками, была семья. Хреновая во многом, но семья.       И безобразие, происходящее между Лилит и Адамом, Энджел без затруднений узнает. У него когда-то тоже была сестра.       Об этом Энджел пытается втолковать королю как-то вечером, когда тот, светя темными пятнами под глазами, усаживается за барную стойку.       — Вечер добрый, Величество, — задорно начинает Энджел. — Какими судьбами?       Король отмахивается и приказывает налить.       — Заебался, — говорит. — Продыху нет.       — Страшно? — спрашивает Хаск. Врун потому что, думает Энджел. Действительно же, чертила, насквозь всех видит.       Король хмурится.       — С чего бы мне было страшно?       — При всем уважении, не пытайтесь обмануть разливающего. Вы — король, но и мы не промах, всё видим.       — Да что там можно увидеть? — Люцифер смеется, махая руками. — Ничего нет.       Королевскую проблему Энджел схватывает тут же. Не смотрит, значит. Ну ничего, главное, чтобы послушал.       — Да много чего можно, — бормочет Хаск, подливая. — Я вот вижу, что Вы в ужасе от того, что пассии друг друга поубивают. Или ручкой Вам сделают оба. Или по одному. Или Вас же и кокнут.       У Люцифера на лице отображается мука, но вслух тот принимается отрицать:       — Если я чего и боюсь, дружище, так это то, что Чарли меня знать не захочет, а остальное…       — Так про Чарли Вы и не скрываете, — бестактно перебивает Хаск. — Вам бы о том, что скрываете, подумать. Или лучше не думать, а посмотреть повнимательнее. Уж не знаю, что там по королевским, но житейских трудностей у Вас, Ваша Светлость, не имеется. Везучий Вы.       Энджел поджимает губы, потому что нет, не годится. Таким макаром на Хаска тупо выльют лавину выдуманных и настоящих проблем и не дадут слова вставить. Люцифер успешно закапывается в несуществующих сложностях, и кажется никого, кроме себя, в данной ситуации не винит. Ни мув «туда-сюда» от Лилит, ни их с Адамом профанацию обоюдной ненависти. Ну конечно, ему кажется, будто проблемы есть. Не слушает же, не смотрит, куда надо.       Хаск — теоретик, и начал с теории. Энджел же хочет показать на иллюстрированной практике.       — Величество, — врывается он, не дав королю ворваться вместо него. — Не слушай кису. Я те вот чо сказать хочу.       И Энджел изъясняет: грамотно, подробно. О своей жизни, и о том, что была у него, черт побери, сестра, и кому, как не ему, знать, каково это? О том, что братья и сестры — они такие. Они срутся, как умалишенные, бьют друг друга неплотными кулаками и доводят до слез. Они планомерно создают хаос, а потом, оставшись в хаосе один на один друг с другом, делят последнюю конфету напополам. И:       — Вот смотри, — объясняет Энджел. — Давай я сейчас докажу, а ты обещаешь, что не дашь меня убить, окей? И сам не убьешь!       Король кивает. Энджел с улыбочкой поворачивается к препирающимся первородным. Обращается, разумеется, к Адаму, чтобы не рисковать шкуркой слишком сильно. А то потом конечностей не соберет.       — Адам, завали хлеборезку, уши уже вянут от твоего скрежетания ревущего!       Энджел ждет всего полсекунды. Перепалка заканчивается. К нему поворачиваются две головы.       — Энджел, верно? — мило улыбается Лилит. — Ты обиделся? Дай подумать… Просил, наверное, защитить и помиловать, да не пришла покровительница? Так может не с твоего угла судить о том, у кого голос хорош, раз своим дозваться не смог? М?       Энджел, благо, дозваться никогда не пробовал, потому Лилит он только кротко улыбается, шустренько для галочки извиняется перед Адамом и даже не дожидается ответа.       — Видишь? — говорит он, отворачиваясь от парочки, будто те — поставленная на паузу телепередача. — Брат и сестра. Оскорблять друг друга — сколько угодно, но когда одного оскорбляет чужак…       Люцифер, впрочем, не видит нихера, вдруг понимает Энджел. Не слышит, не видит, только любуется ехидствующей Лилит, заглядывая Энджелу через плечо.       — Алё? — на пробу зовёт Энджел, но реакции не следует.       «Ну и хер с тобой», — решает он. И так подставился. Мог и сдохнуть. Тоже мне.       — Понятно, — ворчит Хаск, наблюдая ту же картину. Они переглядываются и забивают хуй вместе, давно доведя до совершенства общение глазелками. Люцифер долбоёб, но это не их забота. Они пытались объяснить — не вышло. Пусть боится теперь несуществующих проблем, пока ситуация, как в первый раз, сама себя не разрулит.       И Люцифер ходит и боится. А потом оры прекращаются.       «Как конфету напополам, — смакует мысль Энджел. — А если б меня послушал, хоть нервов истратил бы меньше. Дурацкий король какой-то». ***       От дня под кодовым названием «Шестой» до первой четверти двадцать первого века Люцифер думал, что постоянство условно. И был прав.       Судьба швыряла Люцифера, давно поддавшегося течению, как тряпичную куклу. Летал? Будешь ползать. Был мужем? Станешь отцом. Болванка высшего замысла, марионетка чужого спектакля — Люцифер не мог и не смог бы взять в толк, отчего с пьедестала абсолютного суверенитета ему бы давали подсказки.       Глух и слеп: обомлел, узнав в пылких ссорах о ветхом влечении; опешил, встречая покинувшую любовь — в тот раз подло от ребенка ушедшую, оттого и нежданную. Загнал самого себя в западню, недальновидный метаморф, обернувшийся мышкой у самого порога крысоловки.       «Е-ба-нуться», — думает Люцифер, когда жизнь по обыкновению решила за него. Углы, где требуется, сглажены, и Люцифер покорно скользит по накатанной: всегда энтузиаст на старте, но никогда не оракул в процессе. Финиш, так и вовсе, поражает: невозможностью по-человечески вдохнуть, теснотой и тяжестью.       Постоянство, на самом-то деле, переоценено. И если отсутствие постоянства в парадигме жизненного пути падшего ангела сведется, хоть в одной из бесконечного потенциала вселенных, к такой обсценной эклоге: с тяжелыми бедрами на маленьких бедрах, тяжелыми бедрами на маленьком черепе, — то Люцифер на юдоль согласен.       Сложна задачка, ишь! Где-то в соседних залах дочь в кои-то веки счастлива и здорова, мечтает не зря, радует и радуется. Ад стоит, не рушится. Подданые не ропщут. А у Люцифера — то, с чего начал. Двое, как в Эдеме нагих, и отныне, уже больше не ангел, раздумывать не желает: букеты — поделит. Кровать — увеличит, чтобы было сподручней.       — А я думал, — Люцифер пытается отдышаться. Незнамо сколько времени прошло, но хорошо было — жуть. Ни на что не променял бы. — Я думал, вы планируете что-то типа дворцового переворота.       Адам беспардонно ржет ему в макушку.       — Какой же ты тупой, пиздец.       Люцифер кусает его за сосок. Адаму хоть бы хны.       — Ну или друг друга убьете, — продолжает Люцифер, мирно улыбаясь Адаму в грудь. Удобно — Лилит придавливает его ногой, сам Люцифер валяется на спине, лишь слегка развернув голову вбок.       Голос Лилит щекочет затылок:       — Ангел мой, ты — ужасающий идиот, не могу не согласиться с Адамом.       — Слушайте, ну это несерьезно, — Люцифер хихикает, изворачивается и хватает первородных за задницы для пущей наглядности. — Еще б вы не соглашались! Дураки о добыче спорят, а умные её делят, да?       — Разделили уже, — облизывается Лилит.       Следует короткая возня, и через пару минут Люцифера, немного увлекшегося, за шкирку вытаскивают из уютного местечка между чьими-то ногами. Люцифер не задумывался, между чьими лез. Да и без разницы. Забавно, впрочем, что ноги — будто специально выкованные для тяжелого труда, а Отец, тем не менее, наотрез отказывался пускать людей на свободу, где пришлось бы трудиться. Нелепица.       — Так, ну уж нет, — заявляет Адам и спихивает Люцифера на Лилит. — Я — всё.       — Я тоже, — мурлычет Лилит, но тут же хмурится. — И мы, кстати, не договорили.       — О чем?.. — Люциферу прекрасно, Люцифера уложили прямо на женские груди и еще по головке гладят. Чудесно.       — О том, что ты слепошарый, — категорично доносится со стороны Адама. — Не, ну ладно раз, ладно два, блять, но мы тут посовещались, и, ебать, ты, оказывается, реально крот!       — И глухарь, — покладисто дополняет Лилит.       Хочется спать и подумать о собственной никчемности чуть-чуть попозже. Люциферу нисколечки не обидно, просто с разговорами первородные лезут очень невовремя.       — И чойта я эти… Животные? — лениво интересуется Люцифер.       — Ну смотри, — оживляется Адам, и Люцифер поворачивает на него, начинающего загибать пальцы, голову. — То, что Лилит разве что к хуям из кожи не выпрыгнула, когда намекала на наследничка — это раз, — на ладони Адама уверенно опускается первый палец.       И Люцифера… вырубает.       — Блять, он заснул, что ли? — Адам ошарашенно пучит глаза.       — Заснул.       — Пиздец, а такой занимательный диалог мог бы получиться.       — Избегает смотреть и слышать из последних сил, — смеется Лилит.       Люцифер — идиот, но сейчас его укладывают, с двух сторон зажимают и греют сахарным жаром грешных душ. Потом — отчебучат. Потом Люцифера, как котенка, ткнут носом в то, откуда взялась беременность, откуда — влюбленность, как можно было угадать про возвращение и почему первородные, если и хотели друг друга убить когда-то, то было то — давно и вовсе не правда. А про ноги для труда Люцифер догадается сам.       Сейчас затрахавшемуся Люциферу дают отоспаться.       А диалог и вправду получится занимательный. Потому что не судьба — злодейка, и не Отец — молчун. Потому что знаков — хоть удавись, потому что Люцифер — идиот и, если бы обращал внимание на раскиданные по жизненному пути знамения, давно бы понял, что всё это: все изгнания, влюбленности, дети и воссоединения, — нихера не случайности.       Обыкновенный житейский фатализм.