По-дружески

Дело было вечером. Точнее, одним из тех редких вечеров, когда Шура остался дома один. Семья в обед уехала на дачу с ночёвкой, а он остался. После ночной смены хотелось хоть немного отоспаться, да и Миха обещал зайти — обсудить и подшаманить новую музыку. В общем, дела были важные. Горшок постучался в дверь часов так в пять. И с той поры два увлечённых музыканта безвылазно засели в комнате до самой ночи. — Да не, блин, говно какое-то. Не трогай тут ничего, — выслушав подправленную Шурой партию, резюмировал Миха. — Чё говно-то? Драйвово же зазвучало, — попытался спорить Балу. — Да плоская она. Не годится так, — ответил Горшок и наиграл какую-то другую мелодию, — вот! Соедини её с исходником, а потом сравни со своей. Говорю тебе — так круче. — Ну-ка, ещё раз. Саша начал играть исходник, а Миша лейтмотивом забрынчал свою мелодию. Так и правда стало лучше. Появился объём и даже какой-то сюжет. — Ладно, убедил. Оставляем так. — Во-о-от! Молодец, Шурка, просекаешь! — обрадовался Миха и весело хлопнул друга по плечу, — ещё такая тема есть, смотри, — он наиграл что-то интересное. Но эта мелодия не подходила к только что сыгранной. — Что это? — спросил Саша. — Думаю, из неё получится что-то новое, — ответил Миша, — только, кажется, надо немного доделать, а то не раскроется тоже. Есть идеи? У Горшка глаза так и горели. Похоже, сегодня к нему пришло Вдохновение. Шурка нередко разделял с ним такие моменты, но в этот раз, к сожалению, силы после бессонной ночи были уже на исходе. Откуда их взять, если весь дом на ушах стоял полдня, а за оставшиеся четыре часа особо не наспишься. — Мих, это записать надо. Я потом попробую что-то добавить. — Блин, Шурк...— расстроился Миша. Ему хотелось сразу всё доделать. — Ну извини. Я уже не соображаю совсем. Послушать, оценить — да, но сыграть что-то новое... Не, Мих. Не сейчас. Устал я, — не поддаваясь на чары совершенно несчастной Мишиной мордашки, ответил Саша и убрал гитару. — Вот ты...— Миха так и не придумал, как бы обозвать друга, — чё ты ночью-то делал? — А ночью, Миша, — Балу резко состроил хитрое лицо, полуприкрыв глаза, и, игриво вскинув брови, улыбнулся на одну сторону, — ночью был секс. Правда, Балу не стал уточнять, что секс был между его уставшими мозгами и сворой лающих за ближайшим забором собак. Они безостановочно ебали ему мозг всей толпой до самого утра. Шурка ни минуты не вздремнул... — Ёлки, я думал, там... Шурка, блин, ну как ты мог!? — возмутился Миша, — ради какой-то бабы музыку предавать! Кто так делает вообще!? — Ты прав Мих. Это была та ещё сука... — Мы ж за идею, за творчество! А ты смешиваешь одно с другим, — Миха искренне не понимал, как его друг мог так бездарно променять лучшее, что существует в этом мире, на какую-то девку, — музыкант, он же живёт музыкой и с музыкой. Я, вот, даже не целовал ещё никого, а ты тут такое творишь! — Стой-стой-стой, Миш, погоди, — прервал его Саша, удивлённо вскинув брови, — хочешь сказать, что ты за всю жизнь ещё ни разу ни с кем не пососался? — в его голосе звучало искреннее недоумение. — Не переворачивай всё так, словно это плохо. — Миш, я твой лучший друг. И никто, кроме меня, тебе правды не скажет, — произнёс Балу серьёзным тоном и с не менее серьёзным лицом опустил на Мишино плечо свою ладонь, — это настоящий позор, Миша. Горшок нахмурился, но ответить не успел. — Тебе повезло, что я такой всепонимающий и всеприемлющий. Не ляпни при пацанах, что до сих пор нецелованный. Засмеют же! — он и сам начал улыбаться, не веря до конца, что Миха действительно на полном серьёзе это сказал. Ещё и гордится! — Музыка, она, понимаешь, отдельно, а девки отдельно. Не должны они мешать друг другу. А тебе, Шурка, девки мешают! — Знаешь, ограничивать себя всего одним удовольствием в жизни, в твоём случае музыкой, это как-то не по-панковски. Я в этом отношении абсолютно свободен. Музыку люблю и вкладываю в неё всего себя. Но отказываться от остальных прелестей жизни глупо, — рассуждал вслух Саша, — а хочешь, вообще, я тебя поцелую? Миха косо посмотрел на Шурку, ожидая, что тот заржёт и скажет, что это шутка. Но Балу не ржал. — А чё? Надо же тебе когда-нибудь эволюционировать. Хоть узнаешь, каково это. — Даже не думай, — поспешил откреститься от него Мишка, у которого в голове не укладывается, что ему сейчас предлагает поцеловаться лучший друг, — это уже пидорство. — Та погоди, я ж не буду тебя целовать так, как будто мы любовники, или типа того... — Фу, блин! Это даже звучит... — вместо нужного слова он неопределённо задёргал руками и скорчил лицо, словно его сейчас вырвет, а потом нахмурился и встал с кровати, положив на своё место гитару, — фу, короче! — Ну ты дослушай, — продолжил Саша, искренне не видя в этом ничего такого, — можно же просто потренироваться типа. Да и кто узнает-то? Что ты, что я об этом вряд ли расскажем кому-то. Миха ходил по комнате и отрицательно вертел башкой. — Что ты пристал-то ко мне с этими поцелуями? Не буду я с парнем целоваться! — раздражённо ответил он. Но Балу, плут, решил не сдаваться так легко. Его пробрал азарт. Хотелось довести дело до конца и узнать, что же из этого получится. — А ты и не целуйся с парнем. Целуйся со мной. В конце концов, я твой друг, и хочу помочь. — Не надо мне помогать! Я вообще сижу не жалуюсь. И целоваться с тобой не буду. Ну мы ж не пидоры какие-то, в самом деле! — Да, мы не пидоры, — согласился Балу, — но мы панки, и можем целоваться с кем угодно вообще. Это же свобода от рамок общества, Мих, — он знал, на что давить. Горшок задумался. В чём-то, всё-таки, Шура прав. Во-первых — да, они панки, и могут целовать кого угодно, во-вторых, что такого в том, чтоб поцеловаться с другом? Тем более с Шуркой. Это же не из сильной любви там, или, упаси господь, страсти. Так, просто тренировка, репетиция... — По-панковски, говоришь... — задумчиво произнёс Миша и, потерев пальцами губы, посмотрел на Шурика. Тот сидел на кровати, как ни в чём не бывало и выглядел как настоящий свободный панк. Миха решил, что и сам ничем не хуже. — Ладно. Только чисто по-дружески, понимаешь, да? Без всякой этой пидорасни. — Чисто по-дружески, — кивнул Шура и поднялся с кровати, выпрямляясь рядом с Мишей. Тот стоял и, не зная, что делать, тупо смотрел на Шуру сверху вниз. — Наклонись немного, а то я не дотянусь, — попросил Саша и сам опустил ладонями Мишкино лицо на нужный уровень. Горшок не знал, куда деваться. Вдруг стало так неуютно. Руки захотелось немедленно отрубить, потому что другого применения им не находилось. А стоять и держать их по швам было очень тупо. Поэтому сперва Миша упёр их в бока, а потом, подумав, что это ещё тупее, убрал в карманы. Глаза бегали по сторонам, избегая смотреть Шуре в лицо. Находиться к нему так близко было очень непривычно и волнительно. Ладони, сжатые в карманах в кулаки, сильно вспотели. Миша начал стремительно краснеть. Не то чтобы он смущался Саши. Нет, скорее, было очень неловко ощущать себя таким неуклюжим слизнем. Саша смотрел на него несколько секунд, думая, что это забавно — что Миша так смущается. Но вся ситуация в целом казалась какой-то абсурдной. — И долго мне так стоять-то, ё-моё? — сгорая от неловкости, спросил Миша. — Нет, слушай, я так не могу, — вдруг сказал Саша. Тогда Миха шумно фыркнул и, резко выпрямился, отдаляя свою красную рожу на безопасное расстояние. — Шура, ё-моё! — Ты можешь, не напрягаться так? Расслабься. А то как будто смерть ждёшь... И как тебя тогда целовать? — Дык, а чё... А-а-й-й, ладно, ну его нахрен тогда вообще, — махнул рукой ещё больше смущённый запредельной нелепостью ситуации Мишка и зачем-то двумя огромными шагами вышел в коридор. Шура остался в комнате. Он сел обратно на кровать и взял в руки гитару. Это странное действо очень вовремя оживило нужные участки его мозга, и в голове родилась мелодия. Саша на пробу перебрал струны, потом задумчиво переставил пальцы на некоторых ладах и заиграл. На звуки свежей музыки тут же примчался Горшок. — А я, говорит, устал! А у меня, говорит, башка не варит! — заорал он ещё из коридора, — ну-ка! Показывай! — Оно само получилось, — словно оправдываясь, сказал Шура и продолжил играть. Миша сел рядом и начал слушать. Слушал он всегда по-особенному — пропускал через себя каждое колебание струн и на каком-то космическом уровне определял, насколько оно жизнеспособно. Миша закрыл глаза, чтобы видимый мир не мешал воспринимать звуки. Саша играл, а он слушал. Густые брови на задумчивом лице местами хмурились, а ресницы подрагивали. Горшок качал головой под ритм и даже не перебивал, чтобы внести правки. Верный знак, что ему нравится. Балу время от времени смотрел на Мишку. Тот выглядел отвлечённым. Сейчас от всего Миши в этом мире остались только уши, а сам он растворился в каких-то других, параллельных и перпендикулярных вселенных. Оттуда он обычно приносил новую музыку и другие интересные темы. Словом, Миша явно чувствовал себя комфортно. Он полностью расслаблен и совсем не ожидает никаких поцелуев. Идеальный момент. Плавно завершив игру, Саша отложил в сторону гитару. Миша на тот момент ещё продолжал свой мысленный путь из других вселенных, а Балу просто не стал терять время. Его ладонь легла на горшковскую щёку и притянула ближе. Секунда, и Шуркины губы уже прижимаются к Мишиным. Миха распахнул глаза от удивления, а потом резко их зажмурил. Сквозь тело словно разряд тока пропустили. Искры побежали по венам и нервам. Они ударили в голову, заставляя всё вокруг закружиться, всполошили светлячков в груди и осели в ногах делая их совершенно ватными. Честное слово, если бы Миша сейчас стоял, Шурке пришлось бы его ловить. Потому что его коленки совсем не по-панковски задрожали. Всё тело обмякло, а внутри скакали бешеные искры. Каждая, способная чувствовать, точка на губах чувствовала мягкое влажное тепло. Мишке не с чем было сравнить, но Сашины губы оказались такими приятными. Наверное, ничего более приятного Горшок ещё не ощущал. Видимо, поэтому его губы сами вдруг дёрнулись, прижимаясь к чужим. Балу почувствовал отдачу со стороны и, едва заметно улыбнувшись в поцелуй, решил попробовать зайти дальше. Он продолжал держать ладони на Мишином лице. Большие пальцы мягко очертили уши, заправляя за них коротенькие пряди тёмных волос. Саша на пробу провёл языком по чужим губам. Те тут же приоткрылись, и Шура, не теряя шанс, раздвинул их и пропустил свой язык Горшку в рот, притянув его лицо ещё ближе. Миха шумно вдохнул, но не испугался, не попытался отодвинуть голову. Наоборот, он очень быстро словился и ответил на это касанием языка к языку. Руки, которые ещё недавно он не знал куда деть, сами легли на балуновские плечи. Балу направил Мишин язык в свой рот, а сам принялся изучать его. Он проводил по зубам, щекам, нёбу, посасывал губы и легонько прихватывал их зубами. Особенно интересно было провести языком по голой десне в том месте, где у всех людей растут резцы, а потом скользнуть по их же обломкам и нечаянно пораниться. Миша просто повторял за Шурой. Он забыл, как думать, как дышать и ощущать себя в пространстве. Всё, на что хватало сил — это держаться за Сашины плечи как за спасательный круг. Сердце скакало в груди от передней стенки рёбер до задней и обратно. Кислород в лёгких обращался то в огонь, то в лёд, то в крошечные иглы. Миша потерялся в этих ощущениях. Было очень приятно. Саша, кажется, всерьёз решил съесть Миху. С небывалой жадностью сминая его пухлые горькие губы, он думал лишь о том, что больше такого шанса может не представиться. Надо признать, Балу ни с одной девушкой так страстно не сосался. Но, посчитав, что для первого раза это уже и так слишком, он, наконец, оторвался от Михи. Тот сидел и смотрел на него невменяемым взглядом. Щёки и, что примечательно, — глаза горели; губы, и без того пухлые, стали ещё больше и ярче, и оттого Миша возымел вид наиболее беззащитный и трепетный. — Поздравляю, ты эволюционировал, — улыбнулся Шура и хлопнул Горшка по плечу. Тот, как будто из-под гипноза вышел, начал быстро моргать и даже попробовал что-то сказать, но не смог. Словесные мысли резко покинули голову, оставив лишь память об ощущениях. По губам поползла кривая, но совершенно счастливая улыбка. — Но...— потихоньку начал приходить в себя Миха, — мы же это... Ну... — Да-да, — кивнул Саша, — чисто по-дружески. — По-дружески... — тихим эхом повторил Горшок и, снова задумчиво расфокусировав взгляд, прижал к губам пальцы.