холодный свет звёзд

На синюшно-черной линии горизонта, простирались пестрые плевочки света, они смешивались воедино и блекли, стоило отвести усталый взгляд в сторону. Должно быть, возвышаясь над ночной Пенаконией, чувствуешь себя достойным Эонов. Под тяжёлой подошвой весь город, не тебе ли быть Богом? Но такой вид, яркий и разнообразный, в людях возбуждал совершенно разное, самое сокровенное в их душе рвалось запертой птицей наружу, стоило огням на горизонте аккуратно вспыхнуть. Дети, чье сознание жизнь не успела омрачить развратом и жестокостью, видели в городских огнях горстки кисло-сладких конфет и копну гирлянд. Взрослые, работающие трясучки в ногах, эти цветастые «звёзды» вниманием не одаривали, перед глазами у таких, обычно туманная пелена подступающей дрёмы, какие там «звёзды», когда все чего хочется это разорвать день сурка. И лишь те, чья душа изнывает от горячей тоски, всматриваются в горизонт, отчаянно ищут там что-то принадлежащее им в забытом вчера. А, может, представляют, что среди этих огоньков кто-то так же варится в тоске, разделяет их чувства и молит высшие силы свести снова. А может, упрашивает не застать друг-друга до самой смерти — огни ночного города, как твои глаза — голос медленно разливается по помещению, точно холодный шелк стекает по телу — нежно, но морозит спину. Этот сладкий тон вызывает дежавю, даже если слышишь впервые. Воспоминания эти точно море, сначала нежно, чарующе до нельзя, ты сам бросаешься к волнам и поддаешься мягкому такту слов. В потом, этим тактом слов затерявшихся в волнах тебе ломают ребра. Четкий скрип обуви о пол, резко обрубает витавшее в воздухе мнимое отишие, прячущие за собой напряжение. Сандей оборачивается, чтобы встретиться с парой лисьих глаз, те глаза, что подобны ночным огням. Но эти зенки кишат чем-то диким, азартным и на минуту уязвимым, жалким. Городские огни же светятся живым разгульем, глупым безрассудством несовершенного в понимании Сандей. В глазах напротив жизни лишь на треть, возвышенные до личного идеала халовянина — лить в уши ты умеешь не хуже, чем раньше. — облокотившись поясницей на холодную балюстраду, Авантюрин складывает руки на груди и душит себя неискренней улыбкой — много ты сделал за последнее время. Я бы хотел сказать тебе: «сияй!», но чувствую себя обманутым твоим светом, дарованным мне когда-то. Точнее отсутствием этого света. — в голосе насмешка и чисто отыгранное сочувствие. Авантюрин нападает первым, бросается словами и неискренним улыбками, кричащими о желании разбить самодовольный фасад лица Сандей, сам лидер Семьи эти желания невнимательно давил самолюбием. Блондин мнётся с ноги на ногу и крупно сглатывает, то ли в попытке сдержаться от кулачества, то ли пытаясь не высказать, что же под сердцем корюжит, даже после бутылки шампанского, выбивающей из головы весь хлам. Сандей лишь улыбается, так противно ласково и вежливо, что рвотный позыв дерет горло. — ну-ну, Какаваши, ты же не дите. Обиды тебя тяготят. Умей простить и будешь прощен судьбой — слова сказанные так просто и легко, ранят больше оскорблений придуманных со всей желчью. Ранит больше то, что после таких слов он всегда уходил замолчав. Всегда ли тот, кто в глазах раба людского был подобен Эону, был таким лживым и мерзким? Ведь когда-то, Авантюрин верил ему, кажется, гораздо больше, чем самому себе. Подносил ему душу и разум, на золотом подносе. Авантюрин в своей крови и сердце носил клятву данную самому себе, что Сандей невинный образ подобный чему-то, что их вселенной не принадлежит. Что его надо любить крепко и чисто, защитить от собственных рук запятнанных в грехах. Дарить ему золото, но без нахальства, чтобы не чище глаз ангела. Какаваши склонял перед ним колени, как перед личным божеством и верил в его теплый звездный свет, проживающий золотые лучи на жалкую жизнь Какаваши. Золотистый свет звезды — самый холодный свет, не жди от нее тепла. Не жди, что она осветит твой путь.