Содом и Гоморра

      Затхлый запах сырья ударил в нос своим смрадом. Оголенных ступ коснулся колкий подвальный холод и Тэхен резко сел в кровати.       Тело его окутала низкая температура, когтями царапающая нежную кожу, словно оголодавший зверь, добравшийся до теплой пищи. Омега со страхом в глазах оглядел небольшое пространство и воспоминания нахлынули на него с новой волной ужаса.       Это подобие маленькой комнаты имело серые пошарпанные стены, от которых кусками отходили слои известки. Не было ни одного окна, единственный выход - тяжелая металлическая дверь, за которой неизвестность и новые ночные кошмары.       Тэхен оглядел себя, выискивая побои, но ссадин не нашел, что не могло не радовать. Даже его конечности не были связаны, поэтому он с непривычным спазмом в пояснице, возникшим из-за жесткой кровати, если так можно было назвать доску на коротких деревянных ножках, накрытую отсыревшим и исхудавшим за долгое время матрасом, поднялся на ноги.       Не нужно быть гением, чтобы понять, что люди с хорошим умыслом вряд ли кинули бы подростка в такое место. Тэхена пугало одно только предположение, что именно может ждать его здесь в мраке и холоде. Что было еще тяжелее, так это поверить в то, что поспособствовал его попаданию сюда именно Черен, который был последним воспоминанием омеги.       Тэхена буквально разрывало от противоречивых эмоций и больше всего он бы хотел сейчас свернуться комочком где-нибудь дома, чтобы эти пугающие стены и смрад оказались дурным сном, а там, в реальности, у него все тот же белый пушистый ковер у кровати и мягкая, теплая кровать.       Омега огляделся. На пробу дернул ледяную ручку, а после отпрянул прочь, ибо железо пронзило мерзким холодом. Теплую спортивную одежду с него кто-то предусмотрительно снял, переодев его в какое-то белое тряпье, едва удерживающее естественное тепло. Тонкая ткань больше напоминала измотанную за годы носки простынь, края которой кто-то неумело сплел в слишком длинные рукава.       Тэхен обнял себя руками за плечи и поднял взгляд к единственному источнику света во тьме - мигающей подвешенной лампе с пыльным стеклом. Как не посмотри, а в голову лезли лишь ассоциации с клише-сценами из дешевых ужасов, где из подобных комнат потенциальные маньяки за шкирку вытаскивали чрезмерно крикливых, но беспомощных жертв. Стоит ли говорить, что в таких кинокартинах обычно примерно одинаковый конец? И пусть Тэхен никогда не был любителем столь специфичного жанра, предпочитая ему боевики и детективы, с комедией спутать эту обстановку все же было слишком сложно.       Одно Тэхен понимал точно - самым глупым решением будут слезы и крики. Он даже не знает, что находится за дверьми этой комнаты. Сколько людей находится рядом и в черте города ли он вообще. В лучшем случае его могли вывезти в пригород и, не особо волнуясь, просто запереть в подвале какого-нибудь домишки. Однако омега даже не знал сколько часов он пробыл без сознания. И часов ли вообще?       — Содом…       Едва слышно слетело с уст прочитанное. Одно-единственное слово было выцарапано на стене у самой койки и Тэхен бы точно не увидел эту надпись, если бы резкие линии так не выделялись на сплошном сером фоне. Пять букв, два слога и слишком много смысла на один глухой звук. Это то, о чем беспрерывно говорил папа, обращаясь к этому, как к чертову Богу, но Тэхен слышал об этом впервые.       «Содом смоет твои грехи»       Покарает грязь и излечит душу предателя, научив его быть по-настоящему преданным. Человек ли это? Или же выдумка больного воображения? Но если и выдумка, то насколько заразно это безумие, раз закралось даже в этот богом забытый подвал?       В тишине раздался металлический лязг. Это подвеска с ключами гремела в чьих-то руках снаружи, толкаясь на петле. Тэхен инстинктивно отпрянул к стене, вжимаясь лопатками в известку, которая тут же посыпалась щедрыми кусками к ногам, поднимая лишний шум и слой пыли.       С ржавым воем дверь отошла в сторону, заглушая бешеный стук сердца и в проходе показалась темная фигура, что была, казалось, накрыта чем-то. Омега больше ожидал увидеть двухметрового какого-нибудь амбала или даже группу таких, но уж точно не женщину-омегу, иссохшее жизнью лицо которой ярко освещал свет из керосиновой лампы, подрагивающий огоньком в ее руках.       Она прошла в помещение неспешно мягкой поступью и оглядела юношу с ног до головы, горделиво вздернув подбородок. Одета она была в черное одеяние, какие носят монахини в поистине мрачных фильмах, собирающих огромные кассы. Из-под черного капюшона выглядывала белая лента, облепляющая низкий лоб и едва достигающая тонких бровей. Незнакомка оглядела комнатку, а после вернула внимание к подростку.       — Давно проснулся? — спросила она хриплым голосом. — Накинь это на голову и следуй за мной, — не дожидаясь ответа, женщина положила сложенную черную ткань на край импровизированной кровати и сделала два шага назад.       — Кто вы?       — Без вопросов, — строго обрубила она.       Тэхен взгляд перевел с лица женщины, которую можно было смело назвать старухой на пике восходящей старости, к принесенной тряпке. Она была тонка так же, как и рубаха на нем, едва удерживающая тепло. Хотя ему стоило бы радоваться и столь жалкой милостыни. Мог ведь и голым проснуться.       — Не шуми и не вздумай бежать, иначе будет плохо.       За дверью тянулся бесконечно долгий белокаменный коридор, стены которого были усыпаны сотнями вековых трещин, возникших под натиском времени и сырости. Тэхен брел позади старухи, а лицо его было скрыто под плотной темной тканью, из-за которой было видно лишь глаза, отражающие единственный огонек в промерзлой тьме. В полной и нерушимой тишине они дошли до крутой лестницы без перил, которая находилась буквально на другом конце коридора. Как омега и думал, это было что-то сродни подвалу частного дома.       Обычно, в фильмах в подобных сценах отважные герои набрасывались на своих врагов со спины и с отчаянием в пламенном взгляде принимались их душить или пытаться вырубить. Тэхен же никогда не был сложен крепко, он даже не был уверен в том, что смог бы повалить эту женщину наземь, чтобы дать себе фору в несколько минут. Всю юность омега посещал репетиторов по языкам, пару раз художественные студии, но на уроки самообороны никогда не записывался в виду того, что его мир был слишком спокойным и безопасным.       Какая же ирония, черт возьми.       — Не думай бунтовать и привлекать внимания, Содом приветствует скромность и карает жадность, — сухо отозвалась женщина и в следующую минуту дверь наружу отворилась, являя омеге уже забытый дневной свет, что щедро попадал в более широкий коридор с, чего греха таить, поистине завораживающими витражными окнами, доходящими почти до темных досок пола.       Цветная мозаика, вставленная в стекла, отбрасывала сотни отблесков на пол, играясь при лучах солнца. По другую сторону коридора были расположены двери из темного дерева, которые они миновали, а меж ними, в старых искусных подсвечниках, десятки свечей с застывшими каплями воска у фитиля.       — Что такое Содом? — все же нарушил чужой наказ юноша и женщина тут же замерла, отчего Тэхен едва не наткнулся на нее.       Старуха неспешно повернулась к омеге, ужалив его холодной тьмой неживого взгляда. Лишь теперь Тэхен заметил, что один ее глаз был туманен, как раннее утро в далекой Англии, и совсем плох.       — Содом - это вера и шанс на очищение. Грязным устам нельзя пачкать Его, — произнесла она строго. — Тебя ждут смотрины и испитие.       Витражи, свечи, странные одеяния и керосиновая лампа вместо нормального фонаря, странный говор и слишком благоговейное «Содом». Словно имя родного ребенка. Словно имя могущественного человека. Словно имя верного слуги Сатаны.       Тэхен невольно прислушался к пяти буквам, но в голове лишь всплыл образ отчаянно повторяющий одно и то же в последнюю роковую встречу.       «Содом», «Содом», «Содом»…       — Смотрины и испитие?

***

      — Не жалеть шалфея с мятой!       В просторной комнате было очень людно. Все подобно испуганным тараканам, носились туда-сюда беспрекословно выполняя каждый указ старухи, что строгим судьей следила за процессом из угла.       Тэхена насильно затолкали в огромный деревянный таз, который был по ширине равен чуть ли не обычной домашней ванне, если б только не грубое дерево. В три пары рук его, брыкающегося и пытающегося вырваться любой ценой, раздели, оставив совсем нагим и грубо толкнули прямиком в таз, где тогда еще не было воды. Тэхен больно ударился копчиком и разодрал локоть, но не позволил себе не проронить ни одной слезинки. И пусть, к его счастью, вокруг были только омеги и беты, он чувствовал себя обесчестенным, грязным и пристыженным, словно оголялся сам и с удовольствием.       Затем его принялись поливать кипятком, от которого отмерзшая чувствительная кожа тут же покрылась красными пятнами и начала жутко зудеть. Тэхен не смог сдержать вскрика боли от такого контраста температур. На его просьбу прекратить, старуха лишь шикнула и велела другим двум омегам, одетым в то же черное одеяние, крепко держать его за плечи, не позволяя отстраниться от нескончаемого потока горячей воды, которую приносили в ведрах остальные. Один из помощников вскоре сел на низкий табурет рядом и принялся жесткой мочалкой оттирать и без того чистую кожу от грязи, видимой лишь им. Множество пахучих трав было брошено в воду, где, уже даже не сопротивляясь теперь, сидел Тэхен, смаргивающий кристаллы капель с ресниц. Грудь его медленно вздымалась от тяжелых вздохов, а от кипятка голова резко заболела. Дышать стало заметно тяжелее, но омега до последнего молчал, безвольной куклой наблюдая, как намыливают его бедра.       Выросший в доме, где о его чести пеклись больше, чем о благосостоянии, где омегу воспитали скромным, Тэхен не мог вытерпеть этого всего. За последнее время его столько раз унизили, позабыв о том, что он тоже человек, имеющий чувства и разум, столько раз оскорбили, что он возжелал уединения в самом далеком уголке этой одичалой планеты. Губы его дрожали, а собственное тело перестало ощущаться как что-то подвластное воле. Будто, начиная с конечностей и заканчивая макушкой, все парализовало.       — Папа… — едва сорвалось на выдохе с уст, словно привычка дала о себе знать в самый отчаянный момент. —Забери меня, папа…       Подняли из горячей воды также резко и безжалостно, как и затолкали туда. Тэхена за локти оттащили к стене, где принялись насухо вытирать с такой силой, что распаренная, чувствительная после мытья кожа покрылась болезненными следами от излишнего раздражения. Тэхен бросил кроткий взгляд в зеркало, стоящее у стены напротив и закусил нижнюю губу. Оттуда на него взирал худой сгорбленный мальчишка, весь до ужаса красный, словно вынутый из обезумевшего пламени. Волосы его влажными сосульками свисали вниз, прикрывая погасшие глаза. А руки с каким-то лишь ему ведомым страхом вцепились в сидение табурета.       — С губ Содома сорванное, госпожа.       В комнату беззвучно забежала совсем худощавая и крайне высокая девчушка, облаченная в такое же одеяние, как и у остальных, только у нее оно было по-иному бросающимся в глаза - белым и чистым, словно наряд ангела или же непорочной девы. Она передала какую-то чашку старухе и та благодарно погладила ее по голове, а после велела ступать.       — Испитие поможет очиститься твоему организму изнутри, — набатом колоколов прозвучали слова женщины и в следующее мгновение она уже стояла подле Тэхена, поднеся чашу к его искусанным губам.       Другие трое омег вновь крепко опутали его своими длинными руками и намертво приковали к стулу, не давая и шанса двинуться без спроса.       — Только попробуй выплюнуть, я найду иной способ залить в тебя это и, поверь мне, он будет менее приятным.       Ее от возраста костлявые пальцы, пахнувшие мятой и корицей, болезненно надавили на скулы Тэхена и тот от бессилия в своем положении разомкнул рот, после чего в него тут же влили сей отвар. Языка коснулась горечь, а после сладость разлилась по глотке зыбучей массой, отчего омега подавился и закашлялся, покраснев пуще прежнего. Жидкость разогнала по его телу жар и в голову ударил дурман, дымкой спавший на закатившиеся глаза. Тело совсем размякло и омега тут же окончательно повис на чужих руках, не способный совладать с накатившей усталостью и тяжестью в веках.

***

      Забвение пришло незаметно, а следом за приевшейся тьмой сквозь пелену пробился первый блик света. Он разогнал мрак и перед глазами предстал белый потолок с подвешенной одиночной лампой, около которой трепыхался небольшой мотылек, желающий согреться.       Омега неторопливо присел в кровати и оглянулся. На сей раз он был не в подвале, а в обычной комнате, которая хоть и была скудна на мебель, но выглядела всяко лучше того убогого места, где ему довелось проснуться в прошлый раз.       Стены здесь были покрыты темно-синими обоями, пол был деревянным, и по одну сторону располагалось одно вытянутое окно, огороженное снаружи прутьями решетки. Всего в комнате было две металлических койки с высокими спинками и скрипучей пружиной. Заправлены они были, на удивление, чистым постельным бельем белого цвета. Меж койками лишь одна тумба. На ней небольшое блюдце с затушенной свечей, которая наполовину стекла в миску. Рядом четки, но необычные. Алые. Небольшое количество бусин, с которых стерлась от времени краска, аккуратно плотно друг к другу нанизаны на нить, а в центре - небольшой крест с какой-то резной неразличимой надписью.       Тэхен аккуратно поднялся с постели, та жалобно скрипнула от лишних движений и слегка прогнулась под весом. В комнате стоял запах уже знакомой мяты, а еще хлорки и старизны, которой обычно пахнет от пыльных чердаков и забытых людьми книг.       Тэхен выглянул в окно, надеясь увидеть хоть каплей знакомый пейзаж, но его взору предстал лишь лес, уходящий на сотни гектар вперед и не прячущий троп, словно из этого места не было дорог.       Никаких ручек на рамах, ничего по-настоящему нужного под рукой, а в тумбе лишь моток марли и старая, потертая книжонка без всяких подписей на истерзанной обложке.       Омега открыл первую страницу и первым ему на глаза попалось насмехающееся:       «Учение Содома. Трактат первый. Прими и склони голову.»       Тэхен нахмурился и принялся отрывками вычитывать этот текст, порой теряясь в мысли, которую излагал явно не здравомыслящий человек.       Как бы можно было описать этот бред?       Стоило представить как ярому фанату, имеющему склонность к сталкерству, дали бы блокнот с ручкой и велели написать сочинение о его кумире, не скупясь на эмоции и свое мнение, таким же методом и родилось бы нечто подобное.       Неизвестный автор, явно зацикленный на своей вере в Содома, каждую строку восхвалял его деяния, представляя каждый вздох столь Великого истинным даром данным смертному. Автор призывал верить в Содома и обещал, что тот в ответ на преданность дарует чистоту души и разума, вернет непорочный облик и избавит от тяги к разрушающей похоти. Он описывал Содома, как того, с чьим ликом способен сравниться лишь самый прелестный житель Поднебесной, и то, чтобы уступить ему, бесспорно, первое место.       «Знающий всяко больше любого Бога литературы и сильнее всякого человеческого греха, он и отныне есть и будет - Содом, облаченный в чистоту всех небес»       По мере чтения этой ереси брови Тэхена сдвигались все ближе в переносице. Он уже откровенно не понимал сути этого бреда.       Книга неожиданно выпала из рук, когда за дверью послышалась бурная возня. А в следующую секунду дверь с треском отошла в сторону и в комнату затолкнули кого-то еще. Толчок был таким сильным, что человек упал прямо к ногам замершего Тэхена. На пороге показалась незнакомая женщина, но одетая все в те же черные одеяния, что и другие ее соратники. Ее ладони были сцеплены в замок спереди, а с запястья свисал все тот же крест.       — Твои уста должны перестать сквернословить в этих стенах, — строго проговорила она, глядя на павшего сверху-вниз взглядом полным недовольства и превосходства над тем, кто не имел сил даже встать. — Еще раз это повторится и так легко ты не отделаешься, — она скользнула незаинтересованным взглядом по Тэхену и после тут же развернулась. Захлопнула массивную дверь и прокрутила ключ в замке, дернув потом за ручку для достоверности.       Как только она ушла, Тэхен тут же опустился на корточки перед парнем, который так и не поднял головы. Он осторожно коснулся его плеча и парнишка, слегка пошатываясь, поднялся и неспешно присел на кровать. Когда омега увидел его лицо, то невольно ахнул из-за увиденного. Рот парня был завязан в несколько слоев плотной тканью, которая, очевидно взмокла изнутри и пропиталась кровью. Тэхен тут же принялся помогать аккуратно избавиться от повязки, он неспешно развязал плотный узел на его затылке и ткань аккуратно спала в чужие подставленные ладони. Взору предстала поистине жуткая картина действия, лишенного всякой человечности. Припухлые губы юноши все были в маленьких кровоточащих ранках, как и область около них. Кожа была раздражена, а поверх нее размазана свежая кровь, которая алыми маленькими капельками стекала с подбородка. А в руках поверх развернутой повязки поблескивали крупные осколки битого стекла, которые, следуя столь жестокому методу истязания, ранее впивались в губы.       — Сука, — огрызнулся парень и убрал ткань на тумбу, — Ничего нового придумать не может больная.       — Это ее рук дело? — осторожно поинтересовался Тэхен, не зная как начать разговор с тем, кто выглядел настолько, откровенно, плохо.       — Да не впервой, — отмахнулся парень. — А ты, судя по всему, мой новый сосед? Добро пожаловать в летний лагерь Сатаны. Могу лишь пожелать во всех лучших традициях выжить и не сойти с ума на ранних сроках, — усмехнулся парень и тут же зашипел от кольнувшей боли в области ран.       — Что это за место? — задал самый важный на данный момент вопрос Тэхен, присев на край своей койки.       — Хороший вопрос! — паренек облокотился на собственные колени и указал кивком в сторону книжки, которая так и осталась после падения валяться около тумбы. — Читал это?       — Немного обрывками.       — И ничего не напоминает? — выгнул бровь юноша.       — Бред сумасшедшего фанатика, — честно ответил Тэхен, вспомнив содержание писанины.       — Засчитано, — кивнул парень удовлетворенно. — Здесь абсолютно все поклоняются какому-то ублюдку. Чертовому Содому, который сам себя провозгласил Богом на грешной земле, — скривив лицо, проговорил он, тем самым спародировав чужой тон.       — Это что… — Тэхен был готов посмеяться с абсурдности собственной догадки, но она звучала слишком трезво для того, что происходило здесь, — …секта?       Парень вновь усмехнулся, а после поднялся с кровати, подошел к окну, выглянул из него и опять вернулся на кровать, скрестив руки на груди.       Он выглядел крайне молодо, где-то на один возраст с Тэхеном. Ростом был на полголовы ниже омеги, густые волосы его были выкрашены в чистый аккуратный блонд, правда корни слегка отросли и теперь темным пробором разгоняли краску. Лицо было довольно миловидным: отсутствие острых скул восполняли небольшие щеки, глаза обращались в полумесяцы даже в те моменты, когда юноша едва улыбался. Губы его даже под множеством царапин сохранили красивую припухлость и поистине идеальную форму, которой в действительности позавидовали бы многие модели. Фигура, спрятанная под одеждой идентичной тэхеновой была также хороша: стройна и без всякого лишнего довеса.       — Я, кстати, Пак Чимин, но можно без формальностей, — протянул свою ладонь засмотревшемуся омеге парень.       — Тэхен, — пожал чужую ладонь омега, кивнув. — Как давно ты здесь находишься?       — Не знаю, — пожал плечами Чимин. — У них тут нигде нету часов или даже доисторического календаря. В первые дни здесь я частенько вырубался и потому потерял несколько дней, начинал правда отмечать дни на стене, но они как только это заметили, тут же закрасили все.       — И зачем мы им?       Тэхен часто слышал о сумасшествии людей, которых поработила религия, поклонение несуществующим божествам и преданность выдумке. У таких людей, как правило, своя вера и правда, а понятие человечности заметно разнится с общепринятым. И пусть Южная Корея была далеко не той страной, которая могла бы похвастаться большим количеством преступлений, совершенных на этой почве, Тэхен все же ни один раз видел новости из других мест.       — Как же зачем? Забирают последнее, чтоб наверняка.       — Что же? Календари?       — Надежду.       Если ты ни разу не сталкивался с чужим безрассудство, то это совсем не значит, что все здоровы.       Но чего стоила та правда, что в лапы безумия омегу толкнул родной папа, который сам нес полный бред. Не могло же это быть простым совпадением. Он определенно точно знал куда именно отправляет ребенка и даже это не остановило его. Ким Нубин заставил своего супруга возненавидеть невинную душу и плоть.       — Эй, парень, — окликнул Тэхена Чимин и в следующую минуту присел перед ним на корточки, сложив ладони на его коленях. — Все в порядке?       — А, да, я просто…       — Ты просто плачешь.       Чимин протянул руку к чужому лицу и аккуратно пальцем подцепил первую первую едва не упавшую слезу. В его глазах читалось искреннее сочувствие и та же печаль, которая таилась в груди Тэхена. Омега шмыгнул носом и наспех принялся вытирать влагу, чтобы не создавать перед новым знакомым первое впечатление плаксы.       — Просто вспомнил кое-что грустное, — едва натянул неловкую улыбку Ким. — За что тебя так? — он кивнул на чужие все еще местами кровоточащие ранки у губ, чтобы перевести разговор в другое русло.       — Им не нравится богатство моего словарного запаса, — закатил глаза Чимин и окончательно уселся на полу, скрестив ноги. — Из-за этой чокнутой я даже не успел пообедать! — возмущенно воскликнул он. — Она этот трюк со стеклом уже раза три выкидывала, ничего нового.       — Тебя ничему жизнь не учит?       — Я просто не собираюсь идти на их поводу, — вздернул подбородок Чимин. — Из меня они своего пса не вылепят. Главное не пить то, что они приносят. Меня в первые дни они пичкали какой-то дрянью без конца, а от нее сразу в сон клонит. Потом стали добавлять это и в еду. Тебя, полагаю, тоже этой херней поили. Лучше бы тебе не есть и не пить то, что они приносят в комнату. Скоро тебе дадут выбор где ты хочешь заняться очисткой разума и тела, это звучит бредово, я не спорю, но рекомендую выбирать Содом, по-крайней мере, тебе дадут право остаться здесь и очиститься за счет физического труда и прислуживания этому ублюдку.       — О чем ты?       — После смотрин и испития следует выбор… — парень вытянул две ладони перед собой, — …Содом или Гоморра. Ни в коем случае не выбирай второе.       — Почему?       — Потому что они тебя куда-то уведут и вряд ли мы с тобой уже встретимся. Все, кто выбирал Гоморру, больше никогда не возвращались.       — Гоморра?       Чимин лишь коротко кивнул, поднялся с пола, а после отстранился и, закинув ноги на постель, лег поудобнее в кровати, подложив руки под голову. Этим молчанием он дал понять, что и сам знает не так много, хотя, очевидно, прибывал здесь куда дольше Тэхена. Пак уже имел скудное представление о людях здесь, о порядках и мерах осторожности, которыми он поделился с омегой.       С его слов, он пережил в равной степени то же, что и Тэхен: были и пытки с кипятком, называемые очищением тела. Были и странные отвары с чудодейственным влиянием на организм. Вскользь он упомянул и о том, какие наказания его настигали за каждый промах и непослушание. Чимин поделился тем, что в первое время он был в комнате не один, а их было трое парней одного возраста. Казалось в начале, что вместе держаться будет куда лучше. Так они сильнее. Но потом им был дан выбор и один из них, рискнув, согласился на Гоморру. Той же ночью его забрали из комнаты, заранее связав ему руки и накинув мешок на голову. Остальным же было велено молчать, раз они выбрали верную службу Содому путем труда и послушания. С той поры было еще несколько конфликтов и наказаний разной степени и все эти унижения в купе с болью и отчаянием дали свои плоды - парнишка задушил себя марлей ночью, стащив ту с ящика. По итогу Чимин остался в комнате один, терзаемый страхом также не выдержать однажды. Он признался, что никому не желал бы такой судьбы, но все же был рад, когда узнал, что ему вновь нашелся сосед.       Пак, сам того не зная, вызывал некое восхищение своей персоной. Он был таким же по сложению, как Тэхен, сам едва ли мог назваться всезнающим взрослым, но тем ни менее стойко выдерживал давление этих стен. В полном одиночестве находил выход, придумывал что-то для того, чтобы помочь себе и без конца боролся за свою волю, сопротивлялся. Тэхен же едва не потерял сознание от первого приема ванны, если это можно было назвать так. Он смотрел на своего нового знакомого, как на пример и хотел бы иметь и долю того усердия, которым был переполнен парень перед ним.       — Ты пытался сбежать хотя бы раз?       Койка прогнулась под весом, пружина мерзко завыла под матрасом, разрезая тишь.       — Пытался, — вздохнул Чимин.       — И как?       — Как ты можешь заметить, то довольно безуспешно, — усмехнулся Пак. — Я скажу тебе даже больше, бежать здесь некуда.       — О чем ты? — нахмурился Тэхен.       — Мне как-то удалось выбраться наружу через дверь склада на первом. Я оббежал весь чертов двор и не нашел ни одной двери наружу. Если же выглянуть в окно с любой стороны, то нихера кроме леса ты не увидишь, здесь нету рядом трассы или просто дороги. Зато на территории дохера одичалых амбалов, которые не побрезгуют отвертеть башку беглецам, а к ним бонусом вечно голодные тощие псы, которым дай волю и они с радостью обглодают все твои кости.       Чимин уже успел смириться и принять свою участь в стенах этого места, пока Тэхен пытался поверить во все сказанное. Ему только что прямым текстом сказали, что побег - откровенно глупая затея, которая в лучшем случае закончится поимкой, но наружу вылезти - задачка со звездочкой. Люди здесь, как коршуны над плотью, бдят день и ночь, контролируя абсолютно все. Судя по рассказам Чимина, жалость им не ведома, да и Тэхен сам видел, как порой жестоки меры их наказаний лишь за какое-то слово.       За рассказами прошел не один час. Когда по небосводу разлилась алая краска заката, в дверях послышалась возня. Какая-то женщина принесла ужин, если это можно было назвать так. То были две тарелки с супом, который все еще был слишком горяч и пускал странный овощной запах. Два небольших куска черного хлеба, немного листьев пекинской капусты в соусе и небольшие металлические чашки с водой. Тэхен, хоть и чувствовал ужасный голод и усталость из-за недоедания, но все же на принесенный поднос с едой, оставленный на полу, смотрел с опаской. Он прекрасно помнил наказ Пака о том, чтобы не брать в рот и ложки пайка, который приносит лично кто-то в комнату, поэтому даже не думал притрагиваться к еде. Сам Чимин же в сторону тарелок даже не взглянул, прекрасно знающий уже, что именно скрывает в себе этот чертов ящик Пандоры.       Таким образом, спустя двадцать минут все забрали абсолютно нетронутым.       А затем пришла она.       Облаченная в свои дьявольские, черные, будто смоль, тряпки, но все с той же белой повязкой, показывающейся из-под края плотной ткани. Она пришла вместе с мраком ночи в теплом свете керосиновой лампы и отперла дверь, пропуская в помещение двух крепких альф. Им хватило мгновения, чтобы стащить с кровати Тэхена и грубо взять его под локти. Чимину же было велено лишний раз не дергаться, чтобы Киму потом не было хуже и он был вынужден наблюдать за происходящим с места.       И снова темный коридор. Снова стены цвета выгорелых лепестков белых роз, что гниют на солнце. Деревянные половицы, скрипом сопровождающие каждый шаг старухи и ее приспешников, что не скупились на силу в стальной хватке, будто желали «случайно» сломать Тэхену несколько костей или придушить. Омега и без того был слаб из-за того, что не ел уже который день подряд, но никого не волновала такая мелочь.       В подсвечниках на свечах дрожал огонь. Он тянулся следом за темными силуэтами, которые спешно следовали в одну сторону, словно тоже был отдан философии преданности. Этот огонь, словно издеваясь, отбрасывал жуткие тени на чужие лица, вырисовывая их гримасы поистине ужасными и пугающими пуще прежнего. Омега не знал сколько арок и дверей они миновали, пока его силком тащили альфы, но когда перед глазами предстала нужная дверь, все замерли. Старуха, сложив пальцы, покрестилась перед входом и с губ ее сорвалось до тошноты выдрессированное: «Во имя Содома». Альфы, все это время продолжающие удерживать Тэ, лишь приклонили головы и после подтолкнули омегу вперед. Дверь раскрылась и он, следом за старухой, был вынужден пройти внутрь.       Здесь стены были исписаны историей.       По правую и левую сторону было расположено по две колонны с изящной резной спиралью, а за ними высокие стены, на которых были умелым художником нарисованы божества, люди, их деяния и мольбы. Все в бежевых тонах, без всякой похотливой краски жирными мазками. А прямо напротив входа на расстоянии тридцати метров низкий столик, на котором лежали бумага и кисть для писания. Окно в форме многоугольника располагалось выше от пола, ярус которого был поднят, через его витраж в помещение попадал чистый лунный свет, который указывал на небольшое пространство перед самим столиком.       То была небольшая ниша, которую наполнял мелкий острый камень, поблескивающий в естественном свете. Свет с единственного окна спадал идеально на эту нишу и тем самым сразу привлекал внимание всякого вошедшего.       Снаружи раздался щелчок, клетка захлопнулась по ту сторону. Старуха плавно обошла все многочисленные ряды со свечами, зажигая их, казалось, одним лишь взмахом руки. Она встала за столик, перегородив своей спиной свет луны, что теперь отбрасывал ее величественную тень, в которой тонул хрупкий силуэт Тэхена.       — Трактат первый гласит, что сначала ты должен доказать свою преданность через выдержку и чтение. За каждый оступ следует наказание.       Как оказалось, на дне ниши был расположен незаурядный механизм, который после включения принимался нагревать десятки камней небольших размеров. Огненно-красное свечение виднелось местами под россыпью минералов и вызывало вскипающий страх от одной только мысли о том, для чего именно он притаился там.       — Опустись на колени и возьми книгу.       Тень указала на нишу, а после на небольшую книгу в кожаном переплете, которая лежала неподалеку. Тэхен с ужасом в глазах взглянул на старуху, вонзив короткие ногти в кожу собственных ладоней до глубоких отметин. В свете десятка зажженных свечей, в мятом белом одеянии, свисающем с худого тела бесформенным тряпьем, Тэхен выглядел как истинный грешник, который искал спасения. На лице его играла разнообразная гамма эмоций: от страха - до самого осознания. И эта женщина, бесспорно, упивалась этим моментом, находя чужое отчаяние сладким, как обеденный десерт со сливками.       Здесь суд и пытки проводил не ее безликий Бог, а она сама вершила их, собственными руками толкая невинную душу в объятия монстров, что притаились в ее тени. Они когтистыми лапами потянули на самое дно и дрожащие ноги не выдержали. Человечек пал, больно ударяясь коленями об деревянный пол с глухим стуком. В карамельных глазах нашли свое отражения накаленные камни и призывно вспыхнули огнем, зазывая к себе того, кто не избежит своей муки. Никто не услышит криков и мольбы о помощи. Стены поглотят каждый из звуков, пропустив лишь шепот молитвы наружу.       — Поторапливайся, — строго велела старуха, на что Тэхен тут же отрицательно замотал головой и попытался отползти подальше, спастись хотя бы так.       Он был хрупок, как богемский хрусталь, и бессилен, как одинокий цветок, которому было суждено погибнуть однажды в бурю.       Его легко подчиняли и швыряли, будто он ничего не весил вовсе, а после сверху-вниз смотрели пренебрежительно с тем выражение лица, которое вырезают на идолах - неживым. И вот вновь подоспевшие слуги иссохшей ведьмы поспешили из-за дверей, чтобы выполнить всю грязную работу за нее. Они подхватили омегу под локти и дотащили до ниши. Кто-то с силой надавил на узкие плечи и Тэхен был вынужден коленями опуститься в нишу, где его поджидало пламя под минералами. Едва тонкая ткань штанов смягчала приземление. Десятки, сотни мелких остробоких камней, разогретых от огня, вонзились в нежную кожу на коленях, вызвав тем самым первый вскрик боли из пересохших уст. Чужие ладони не позволяли отстраниться. Они, казалось, давили своим весом еще сильнее, чтобы галька впилась до самых костей и выжгла на чужом теле клеймо.       И даже так старуха продолжала возвышаться над бьющимся в слезах агонии омегой все с тем же леденящим душу хладнокровием на дне глаз. Ее губы безустанно извергали жуткие звуки и указы читать книгу от самого начала.       Тэхен громко всхлипывал. В       Взор его застилала пелена слез, пока он все без конца пытался их сморгнуть со слипшихся ресниц. Капли по скулам стекали к острому подбородку, с него угождая куда-то на шипящие от лишней влаги камни.       — Возьми книгу и читай вслух! — сотряс пламя свеч разгневанный крик.       Камень продолжал в кровь врезаться в кожу колен, пока Тэхен, едва не теряя сознание, отчаянно хватался за уплывающее сознание.       Это было слишком сложно.       Если в особо тяжелые минуты всякий раз вспоминать те моменты, которые когда-то грели душу, но остались в прошлом, то можно растерзать собственные раны за один миг. Это такой сладкий способ самосуда и самоуничтожения, который с особой оттяжкой вгоняет в почву, убивая «настоящее». Тэхенов мир, что теперь был четко поделен на «до» и «после», слишком разнился меж собой и тем, как именно ощущал себя омега в два этих разных времени. И наиболее диким абсурдом было то, что с тринадцатью годами беззаботной и счастливой жизни на одни весы встали несколько суток в Богом забытом месте. Хотя, впрочем, если оно и было брошено или забыто Богом, то теперь же в нем со змеиной радостью пригрелись десятки приспешников Сатаны, питающихся чужими страхами и слабостью, как и подобает низкосортным дьяволам.       Они не убивали, даже ни разу не обронили угрозу, наверняка, считая это роскошным подарком для отловленной дичи. Зато измывались над телом и разумом, изводя кожу в кровь, да слизывая слезы с впалых щек. Чимин говорил ни в коем случае не выбирать Гоморру, но если это единственный шанс покинуть эту собачью обитель, то Тэхен готов на любые меры.       Омега так и не прочел ни одного слова в эту ночь. Он упорно молчал, даже когда на его плечи сильно давили, провоцируя на слабость того, кто был итак слишком жалок в чужих насмехающихся глазах. Этот мальчишка – всего лишь глупый ребенок, которого собственный родитель лично скинул в руки больных сектантов, зацикленных на своей философии безумства. Никто не будет его искать, никто не будет писать заявлений о пропаже, Ким Тэхен может умереть в стенах этого ада и никто никогда не узнает его историю и не вознесет к его скромной могиле и двух цветков.        Думать об этом страшно, но подобного рода мысли сами рождаются в голове, когда тебя измученного буквально волокут по полу, собирая весь подряд мусор. В стертую кожу впивались занозы, все сдиралось до жгучих красных пятен, но на немой крик и просьбы прекратить никто не реагировал, позволяя горячим подростковым слезам орошать тонкую ткань истерзанной рубахи.       Чимин подскочил с постели как только дверь с мерзким скрипом ржавых петель отошла в сторону и худую фигуру втащили внутрь, весьма добродушно оставляя обессиленное тело на кровати. Пак проводил молчаливых иродов красочными ругательствами в спину, пообещав сжечь одним прекрасным днем их гребаную сектантскую будку и после в спешке подлетел к Тэхену. Взору тут же предстали подрагивающие губы, искусанные в кровь. Слипшиеся от долгих слез ресницы и оставленные соленой влагой засохшие дорожки вдоль острых скул. Одежда на коленях изодрана, местами тонкая ткань брюк прилипла к коже изодранных колен, где больше всего выступали следы подсохшей крови. Тут без перекиси было не обойтись, отдирать ткань на сухую от ран было бы слишком больно, поэтому необходима была хотя бы вода, но у них ровным счетом не было ничего, кроме небольшого мотка марли, которая была тут бесполезна. Бесспорно, с такими небольшими ранками от кровопотери Тэхен точно не погибнет, но его тело все еще было слишком слабым и ему, очевидно, с трудом давалось вытерпеть нечто столь ужасное и бесчеловечное. К душевным мукам и боли добавилась еще и физическая, потому омега не справлялся, чувствуя себя окончательно выжатым чередой последних событий.       — Эй, Тэ, — потряс он его аккуратно за плечо. — Тэхен!       Теперь от демонов можно укрыться лишь во мгле сна.

***

      С того злосчастного дня прошло еще два, один из которых ушел на попытку восстановиться после полученного переутомления и ушибов. К Тэхену в комнату приходила какая-то женщина, которой на первый взгляд нельзя было дать больше сорока и промывала все его ранки отваром неизвестного состава. Это было что-то пахучее, с резким запахом смутно знакомой растительности, но омега с расспросами не лез, прекрасно понимая, что будет проигнорирован. Зачем и по какой доброте душевной его принялись лечить, Тэ не знал, однако догадывался, что, возможно, местной дьяволице не терпится использовать его в качестве обычной рабочей силы в каком-нибудь убогом закутке этого чистилища.       Но на вопросы никто не спешил отвечать.       Чимин еще на рассвете уходил работать на кухню, где пропадал вплоть до позднего вечера. Тэхену он говорил, что просто упираться и бунтовать здесь - не просто глупо, а бессмысленно. Этим людям меньше всего хотелось выслушивать нытье деток, которых под их крыло подкинул сам блядский Сатана. Никто не знал, что в голове у столь жестоких иродов, у которых к тому же, судя по всему, были серьезные проблемы с головой.       И Тэхен искренне надеялся на то, что после одного-единственного дня его ждет какая-нибудь черная работа, где его не будут насильно раздевать и заставлять молиться самопровозглашенному Богу, но вечером следующего дня за ним вновь явились.       Только на сей раз это были не женщины, облаченные в черные одеяния, а лишь одна из них, следом за которой в комнату вошло двое альф в костюмах графитового цвета. Тэхен тут же отпрянул от окна к кровати и взобрался на нее с ногами, будто эта жалкая койка могла дать хоть какую-то защиту от надвигающихся теней.       Выглядел он, откровенно говоря, очень плохо. Едва ли сходил за здорового подростка, каким он был совсем недавно. Теперь кожа его была бледнее, потому как не хватало солнечного света, да и не ел он несколько дней. Под глазами залегли синяки. Омега забыл каково это – спать нормально. Он, всякий раз в сумерках закрывая глаза, боялся, что дверь вновь отворится с мерзким воем и за ним снова придет она, будто бы ведомая прихотью дьявола и жаждой крови. Сошедшая с самых мрачных кошмаров, она стала личным ужасом для того, кого заставляла сухим голосом молиться, стоя на камнях, даже во снах.       — Вот он.       Одному хрупкому подростку сопротивляться двум громилам-альфам было невозможно. Но они, на удивление, не кинулись на него голодным зверьем, как такое бывало с другими людьми в этом месте. Один из альф велел приступать и через минуту перед омегой вновь возникла чашка с обманчиво-успокаивающим запахом мяты. Тэхен уперся лопатками в холодную стену, мечтая слиться с ее поверхностью в ту же секунду, но ему велели не сопротивляться и обещали, что для омеги все кончится лишь крепким сном.       Ким перевел остервенелый взгляд с лица женщины, подошедшей непозволительно близко, к двум амбалам, которые, сцепив руки в замок спереди, продолжали безучастно стоять у двери, лишь наблюдая за происходящим. Стрижены они были довольно коротко, в ушах виднелась дорогая и достаточно удобная гарнитура. Эти люди были свежим глотком цивилизации в этих стенах и потому пугали еще больше. Чего хорошего можно было ожидать от таких? Вылитые охотники за головами и меньше всего Тэхен хотел бы, чтобы его стала их следующим трофеем.       — Держите его, иначе у меня не выйдет с ним справиться. Он буйный, — не обернувшись, сказала женщина и двое мужчин, переглянувшись, также безмолвно проследовали к кровати, чтобы в следующую минуту сковать мальчишку в цепких рук.       Его держали за плечи, щиколотки и хватка была настолько цепкой, что омега не мог лишний раз пошевелиться. Он пытался выплюнуть пойло сразу после того, как ему в рот залили абсолютно все, но женщина заткнула его рот ладонью, сдавливая кожу до побеления и Тэхен, подбородок которого был полностью влажным, взглянул на нее из-под трепещущих ресниц со всей той злобой, которой ему хватало на ей подобных живодеров. Омега знал, еще чуть-чуть и он обязательно столкнутся с успокаивающей тьмой, а затем его будет ждать пустота и звон, разгоняющий какие-либо мысли.       А дальше только нега и фантомное чувство безопасности в объятиях холодной тьмы.

***

      Багровый цвет испокон веков был сочетаем с той похотью, которую таило всякое человеческое сердце.       Будь то платье с глубоким декольте, демонстрировавшим все прелести женских ключиц и не только. Или же будь это постельное белье в каком-нибудь дешевом мотеле на Лобс-стрит, куда приходили уединиться только самые отчаянные и беспринципные.       Красный цвет – самый порочный.       Он же самый изысканный.       Будь то матовая помада, стоящая как чей-то полугодовалый заработок и украшающая великолепной формы губы. Будь то окрас кровавых цветов, которые под покровом ночи в качестве самого пламенного признания несли любимым.       Здесь оттенка красного – бургунди, звучащего, как название какого-нибудь достойного вина, были ровные высокие стены. Их молочные плинтуса с резными узорами в своей гармонии переплетались по низу. И пусть на первом этаже – в зоне ресторана – стены были обделаны белым камнем и плиткой, на которой искусство возвышалось над головами душ, прибывших грешить, это место все еще по всему праву считалось обителью именно алых огней. Круглые столики в центре зала там были накрыты бежевой скатертью, а окружали их диваны из красного бархата. Сервиз во всем своем великолепии блистал на столах, отражая огни свечей и настенных приглушенных бра. А на небольшой сцене зачастую звучно пела известная в узких кругах мадонна этого времени.       На второй этаж из просторного холла, где бликами играл хрусталь в огромной подвешенной в центре люстре, вела широкая лестница из белого мрамора, которая была устлана ковром багрового цвета. Здесь белый ярким контрастом выступал с цветом бургунди, создавая впечатляющий своим сочетанием интерьер, который создавал необходимую атмосферу желанного распутства. На стенах по пути на второй этаж, который был полностью отведен просторным комнатам с поистине неописуемо шикарным интерьером тех времен, в которых люди спали в огромных палатах с балдахинами, висели картины с завораживающими историческими сценами, которым, казалось, совсем не место тут. Вот только люди любят сочетать не сочетаемое, чтобы другие обязательно увидели и похвалили.       Люди в этих стенах спали редко. Вррочем, и приходили сюда не для снач       Одеты они все были всегда в самую изысканную одежду, которую только мог предложить им дом моды и порой передвигались по особняку в маскарадных масках, украшенных самыми настоящими драгоценными камнями и вьющимися пестрыми перьями. Конфиденциальность – это не обязанность, а прихоть. И если клиент желал остаться неизвестным гостем, то персонал тут же выдвигал ему с десятки масок.       А после начиналось все веселье, справляемое вином, криками, смехом и развратными стонами за стенами ближайших спален. Будь то надрывный плач или сухой гогот – персонал всегда молча миновал двери комнат и единственной его задачей было вовремя стать глухими и слепыми. Пока кто-то, оплатив неприлично стоящие услуги лучших шлюх из предлагаемых, творил с «арендованным товаром» все, что только вздумается, стены этого места насыщались человеческой похотью и грязью.       Такова была их Гоморра.       Сладострастный город развратных душ, пороки которых спонсировал сам дьявол, позволяя играть музыке рояля в этих стенах ежедневно, стоило луне взойти на свой престол.       И если бы Тэхен знал кому может принадлежать эта обитель грехов и падений, то, вероятно, попробовал бы бежать гораздо-гораздо раньше.       Омега очнулся от липкого сна только тогда, когда почувствовал колющую боль в незаживших коленях. Он с трудом разомкнул веки налитые свинцом и обнаружил, что находится в неизвестном месте, куда его вновь дотащили без всяких объяснений. Словно марионетку, бросили на пол и отступили назад, вставая у дверей каменными изваяниями. Тэхен едва обернулся на них, он тут же почувствовал слабость и уперся руками в пол перед собой, чтобы хоть так уберечь себя от падения на пол. Чужие издевательства выбивали почву из-под ног.       И в эту минуту Ким готов был поклясться, что глазами искал книгу в кожаном переплете. Его вновь заставят молиться несуществующему Богу?       В следующее мгновение массивные двери из темного дерева позади разошлись в стороны. В кабинет тут же проникла какофония чужих ароматов, ладана и еще какие-то примеси, отчего омега тут же нахмурился. Его едва ли чудом не стошнило.       Тяжелый, ленивый шаг неторопливо обошел Кима, тусклый взгляд которого бессознательно упирался все в тот же пол, пока перед глазами не показались лакированные носки дорогих туфель. Омега свел брови в переносице и неторопливо поднял голову, сталкиваясь взглядом тут же с незнакомым мужчиной, который смотрел на него сверху-вниз, слегка склонив голову в бок.       Он был широк в плечах, словно на них запросто можно было бы повиснуть и едва бы он заметил. Волосы цвета смоли были зачесаны назад в безукоризненно идеальной укладке, а глаза, не выражающие ровным счетом ничего, смотрели с таким пронзающим холодом, словно этому человеку от рождения был дан дар замораживать чужие сердца одним взглядом. Мужчина имел острую линию челюсти, довольно выраженные заточенные скулы и густые темные брови. Нос его был слегка крупноват, но именно с чертами его лица это выглядело настолько правильно и изящно, что с его профиля наверняка можно было рисовать портреты без конца, поражаясь чужой поистине дьявольской красоте. Тэхен мог бы запросто затеряться в одной его тени, которая была раза в три больше омеги.       Одет он был в серый классический костюм, пиджак которого был застегнут лишь на одну широкую пуговицу. Белая рубашка же наоборот на две была расстегнута и аккуратно сдвинута у воротника так, чтоб не стягивать мощную шею, где под каждым глотком наверняка подрагивал кадык. На плечи мужчины было накинуто пальто, вероятно, от какого-нибудь Tom Taylor – дорогое и качественное. На запястье левой руки сверкал циферблат ролексов, цену которых озвучивают редко, дабы избежать непрошеного «хвастовства».       Тэхен смотрел на незнакомца снизу-вверх, словно раб, провинившийся перед своим господином и просящий второй шанс. Эта поза была настолько унизительной, что омега готов был поклясться, что услышал отчетливый скрип собственных зубов.       Мужчина вынул руки из карманов брюк. Ким сразу заметил еще одну деталь – кожаные перчатки, которые было крайне неразумно надевать в такое теплое время, хотя, впрочем, не ему давать модные советы людям. Альфа приподнял ткань брюк для удобства и опустился перед мальчишкой, который уже наверняка устал задирать голову, на корточки, скрипнув обувью. Теперь его чернильные глаза, напоминающие бездонные омуты, были на одном уровне с испуганными и растерянными.       Тэхен на мгновение задержал дыхание, а в следующую минуту мужчина протянул руку и Ким тут же нашел в себе силы отпрянуть. Он хотел было отскочить подальше назад, но альфа ловко ухватил его за запястье, будто это было проще простого, и притянул обратно, заставляя вновь встать на изувеченные колени.       Он не проронил ни слова.       Молчаливо разглядывал бледное юношеское лицо, черты которого знал наизусть, и склонял голову из стороны в сторону, выглядывая каждую царапинку и ушиб на фарфоровой коже. Рука его все еще продолжала удерживать омегу за запястье и, видит чертов дьявол, так аккуратно Тэхена еще никто не держал в этом месте. Пусть альфа и значительно отличался в размерах от Кима, но хватка его была все же настолько осторожной, словно он боялся доставить омеге лишнюю боль. И такое поведение, бесспорно, путало все мысли.       Кто этот человек? Куда они притащили Тэхена? Что теперь его ждет?       — Боишься? — прозвучало неожиданно низко и хрипло, на пусанском диалекте, тягучей карамелью разливаясь по телу.       — Кто вы? — голос едва не дрогнул, но Тэхен смог унять первичную дрожь.       — Тот, кто спасет твою душу, милый, — и на губах растянулась улыбка каких Тэхен никогда не видел.       — Содом…       — Именно.       Даже будучи так близко, он выглядел каким-то крайне недоступным, как это бывает с полной луной в безоблачную ночь, которой невозможно достичь, даже взмыв в высь. Тэхен мог бы протянуть ладонь и непременно бы коснулся чужого корпуса или даже лица, но он не мог даже пошевелиться, теряясь в происходящем. Дыхание сперло. Казалось, что время остановилось и поглотило все посторонние звуки, оставляя лишь эхо чужого низкого голоса.       У Содома есть лицо.       У того, кому поклоняются поистине пугающие и безжалостные люди, есть лицо живого человека, похожее на творение искусного мастера-скульптора, который наверняка был очарован собственной работой. Омега обязательно бы поразился его красоте, даже если бы встретил в плотной толпе в дождливый вечер.       Альфа смотрел, казалось, в недры подрагивающей души и на губах его играла улыбка со вкусом чьей-то еще не выступившей крови. Аура вокруг этого человека была такой, какая есть в тех темных закутках, куда никто не советует даже заглядывать одним глазком.       Один взгляд на этого мужчину вызывал волнение одновременно с восторгом и сладким страхом. Точно такую же смесь эмоций человек испытал бы, если б его закрыли в одной клетке с сытым ягуаром, который не растерзал бы плоть в первое мгновение, но порадовал бы себя игрой с будущим ужином.       — Дар речи потерял? — он, бесспорно, чувствовал ту власть, которую имел в этом месте и перед тем, кто стоял пред ним на коленях.       — Пытаюсь понять насколько отчаянным и больным нужно быть, чтобы поклоняться кому-то, кто носит сплошные бренды, — слетело с языка первее мысли.       Тэхен был действительно готов к тому, что его притащили бы к рукописной иконе. К каменному изваянию несуществующего божества. Да хоть к тотему или же, на худой конец, к какому-нибудь старику с проплешью, но это…Это было выше всяких предположений и ожиданий.       Мужчина на эти слова лишь усмехнулся, скользнув по лицу напротив заинтересованным взглядом.       — Радует, что я смог тебя настолько удивить, — он склонил голову к плечу, — Настолько, что ты впервые решил показать свои зубки. — Не говорите так, словно знаете меня, — нахмурился Тэхен и хотел было отстраниться, однако чужая ладонь все еще крепко удерживала его. — Что вам от меня нужно?       — Ты и представить себе не можешь сколько я всего о тебе знаю, Тэхен, — явно не без удовольствия произнес альфа, наблюдая, как в чужих глазах загорелись искры настоящего страха, который омега так отчаянно пытался спрятать за колкостью языка.       — Кто вы? Откуда вы знаете мое имя?       — Не слишком ли много вопросов для первой встречи? — мужчина вздернул бровь. Большим пальцем он невесомо огладил кожу на чужом хрупком запястье и после перевел взгляд к руке юноши, безвольно повисшей в его хватке. — Больно?       — Издеваетесь?       Тэхен на пробу дернул рукой, но вырваться не удалось. От лишних движений разве что раны под бинтами на коленях начинали неприятно саднить, напоминая о минувших днях. Омега едва сдержал болезненное шипение, хмурясь пуще прежнего, что не скрылось от чужого пристального внимания.       Альфа на это ничего не ответил. Мимолетно взглянул на колени юноши, которыми тот елозил на месте, а после едва заметно языком толкнул щеку изнутри, будто мальчишка успел его вывести. Омега от этого жеста напрягся лишь больше прежнего, не зная, что ему стоит ожидать дальше.       Тэхен был совсем плох в чтении людей, его круг общения всю его сознательную жизнь был довольно узок и потому похвастаться особо было нечем. Черен всегда следил за тем, с кем именно контактировал Тэ и с кем занимался в библиотеке, о каких-либо гулянках не было и речи, на первом месте стояла, естественно, академия, в которой учились исключительно омеги, потому и в знакомых Тэхена были лишь люди оттуда. Но даже их число было небольшим. Тэхен был довольно послушным ребенком, как того от него и требовали, он никогда не сталкивался со злобой или негативом в свою сторону, не считая последней недели, которая полностью перевернула его мир, однако, даже этого срока было недостаточно для того, чтобы привыкнуть к вечному напряжению и посторонней злобе, безосновательно срываемой на невинном человеке.       Тэхен солгал бы, если бы сказал, что не боится человека перед собой. Этот альфа – исток безумной веры и идей тех, кто мучал его сутками в стенах жуткой обители кошмаров.       Так может ли он быть хорошим человеком, имея таких последователей?       Позади – тяжелые двери из темного дерева, которые охраняют амбалы, что могут свернуть шею одной рукой, а спереди пронизывающий, точно февральский ветер в степи, взгляд, который ни на секунду не оставляет свою жертву в покое. Всякие пути к отступлению перегорожены и даже при всем желании Тэхен не смог бы сделать и двух шагов в этом помещении без чужого разрешения.       — Вставай, — слетело как-то даже устало с чужих уст и альфа поднялся на ноги, следом за собой подняв и не особо сопротивляющегося Кима. — Сядь здесь.       Послушной куклой омега опустился на диван отделанный красным бархатом и замер.       Альфа оглядел его всего вновь, будто что-то искал, пытался понять, а потом просто взял и задрал тонкую ткань штанов Тэхена до самых колен. Взору его открылись тут же съехавшие местами бинты, которыми наспех были перемотаны раны на коже. Лицо мужчины сразу же приобрело тень какого-то недовольства. Казалось, что он был крайне раздражен тем, что именно увидел и потому в следующую секунду он поднял взгляд на притихшего Тэхена, спросив довольно строго:       — Кто это сделал?       Тэхен вскинул брови в удивлении. Это была какая-то шутка?       — Скажу на будущее: я не любитель повторяться, — предупредил альфа, однако, заметив, что от этих слов парень так и не загорелся желанием говорить, а лишь еще больше напрягся, выдохнул. Тяжело так, как выдыхают родители, когда пытаются успокоиться и нормально поговорить с капризным ребенком. — Когда ты в последний раз ел?       — Уж лучше умереть с голоду, чем доверять тому, что приносят ваши люди, — Тэхен храбрился.       Он не горел желанием разговаривать с этим альфой, тот вызывал в нем исключительно страх и недоумение. Он совсем не знал, что от него ожидать и потому пытался отстраниться, уйти от касаний и этих странных вопросов.       Возможно в голове Кима все еще не укладывалось, что Содом – это настоящий человек из плоти и крови. Он не стар и не носит рваных одеяний с поясами, но даже так внушает ту силу, которую несет одно его имя, высеченное в памяти омеги кроваво-красным.       Альфа смотрел на него сверху-вниз. Он явно был недоволен чужой дерзостью, но никак это не комментировал, прилагая, кажется, к этому все свое терпение. Тэхен буквально на физическом уровне ощущал, что ходит по тонкому льду, рискуя собственной шкурой, но соблазн ответить честно был слишком велик.       — Я тебе не враг, Тэхен, и чем раньше ты это поймешь, тем проще будет твоя жизнь, — прозвучало как нечто очевидное, с чем юноше стоило бы смириться.       Альфа все же отошел. Поправил на руках черные перчатки из кожи и после ладонью провел по своей укладке. Его глаза цвета патоки, смотрели с почти аналитическим холодом, а затем мужчина просто отошел к столу. Тэхен смотрел на широкую спину, обтянутую тканью плотного пальто и дышал в разы тише, чтобы по счастливой случайности слиться со стенами в этом удушающе-тревожном месте.        Но надолго без внимания его не оставили.       Альфа кому-то позвонил и все то время, что разговаривал с кем-то по телефону на идеальном английском, смотрел исключительно в глаза Кима, развернувшись к нему вновь. Тэхен прекрасно знал английский благодаря родителям, но именно в эту минуту он едва бы понял даже родной корейский.       Стены здесь давили.       Давил запах кожаной мебели, древесного одеколона и чего-то, помимо этой смеси, постороннего и неразличимого. Тэхен не знал, опаснее ему здесь наедине с этим человеком или там, где его предавали пыткам его же сбрендившие последователи, но ни тут ни там он не ощущал и толики безопасности. Несколько дней не спав нормально, ни ев нормальной пищи, омега чувствовал себя отчаянным пациентом какой-то психбольницы и он даже был готов поверить в то, что это все - лишь его бредовая иллюзия, вот только шрамы ныли слишком отчетливо для выдумки.       На сей раз за ним пришла не старуха в темном одеянии и не альфы в костюмах.       Это была высокая, поистине красивая, статная девушка в жемчужной блузе и юбке-карандаше, на переносице которой держались очки в тонкой оправе. Она взглянула на Тэхена лишь мельком, а после первым делом поклонилась в знак уважения альфе, который без особого интереса прошелся по ее элегантной фигуре.       — Пусть Марта проследит, чтобы он хорошо поел, — нарушил тишину низкий голос. — И обработайте все его раны.       В широких ладонях сверкнул металл зажигалки, которая в следующую секунду вспыхнула огоньком, стоило лязгнуть крышке о стальной корпус. Альфа достал из кармана упаковку неизвестного бренда сигарет и вынул оттуда одну, поднеся к сухим губам горький фильтр с привкусом рома. Он взгляд перевел к мальчишке, который беззвучно сидел все на той же софе.       Бедный, испуганный мальчик.       — Если будешь послушным, то все будет хорошо, — дал наставление ему альфа, а после зажег сигарету, сомкнув губы на ней плотнее. Щеки его втянулись, отчего линия челюсти заметно заострилась и мужчина сделал первую горько-сладкую затяжку, вобрав никотина в изглодавшие легкие. — Я не причиню тебе вреда.       — Вы знаете, что я пережил там, где поклоняются вам?       — Это мое упущение, признаю, — тон мужчины был спокоен, даже слишком, словно они обсуждали какую-то мелочь из обыденной жизни, а не те зверства, которые происходят за стенами этого места. — Сейчас тебе следует пойти за моим человеком, чтобы тебе нормально обработали раны, иначе есть риск инфекции. С остальным я разберусь.       Тэхен затравленным зверьком смотрел на Содома.       Когда его, едва коснувшись лопаток, попросили встать и проследовать в коридор, Тэ резко подскочил с софы, неловко отпрянул от чужого касания и сжался пуще прежнего. По спине его пробежал холодок, тело отозвалось мускульной памятью, а мозг хотел было выдать команду бежать прочь, но юношу, потерявшегося в пространстве на долю секунды, вовремя ухватила крепкая рука поперек талии. Над макушкой раздался тяжелый вздох, а после кончика носа коснулся неприятный запах табака. Лопатки уперлись в чужую твердую грудь и сердце забилось в бешеном ритме, то ли от страха, то ли от иного неизвестного чувства.       — И что же мне с тобой делать, — без злобы донеслось откуда-то из-за спины.       — Я могу попросить о помощи господина Мина, господин Чон, — подала впервые голос девушка, деловито поправив очки.       — Не стоит, — хватка на талии ослабла в ту же минуту. — Он уже успокоился.       Тэхен, едва не запутавшись в собственных ногах, отошел подальше от альфы в два шага. Тот определенно упивался одним только видом расширенных зрачков и груди, что тяжело вздымалась под давлением голодных вздохов, распирающих глотку. Взор слегка застилала дымка. Легкая никотиновая завеса стала единственной преградой, не позволяющей юноше впиться обвиняющим во всех грехах взглядом в черные очи. Альфа на это лишь ухмыльнулся, словно ловил лишь ему известный кайф с такого поведения мальчишки. Тогда как Тэхен, хмурясь, испытывал исключительно желание ринуться прочь, сбивая на своем пути все углы. Лишь бы сбежать. Лишь бы домой.       Его вновь аккуратно коснулись, в этот раз не так обжигающе, как раньше, словно пытались продемонстрировать, что вреда не нанесут. Тэхен с явным недоверием покосился на девушку, но та лишь слабо кивнула на выход и омега, не удостоив своего палача и секундным взглядом, покинул кабинет в сопровождении охраны.

***

      Мартой оказалась женщина омега пятидесяти трех лет, которая выглядела так, словно попала в это место по ошибке. Ее пухленькие щеки украшал легкий румянец, а на голове ютился объемный пучок, поддерживаемый неописуемой красоты заколками. Она была крайне приветлива и от нее пахло чем-то домашним, тем, чем пахнет родная комната, плед на любимой кровати, кухня дома на самом рассвете.       Одета она была тоже по-простому, но с ней все общались уважительно и не пререкались, когда она отдавала указы в этом месте, которому Тэхен все еще не дал названия.       Девушка привела его в комнату, которая, как оказалось позже, предназначалась для отдыха персонала второго этажа. Людей здесь совсем не было, кроме этой самой Марты, которая, несмотря на иностранное имя, все же была коренной кореянкой.       Как только ей привели гостя, она тут же всполошилась и велела принести побольше отличных блюд с кухни, а потом приволокла из дальней комнаты аптечку и попросила Кима задрать ткань брюк. Тряпье это она назвала несколько раз половой тряпкой и осыпала проклятьями того, кто вздумал нацепить это на бедного ребенка. Ее тонкие подведенные брови, то и дело вздымались все выше, стоило ей увидеть весь масштаб работы. Ран на коленях омеги было предостаточно, словно ему на плечи опустили тяжелый груз, когда он стоял там на камнях, но Марта не спрашивала откуда это. Видимо, сама прекрасно обо всем догадывалась.       Тэхен не был с ней разговорчив, несмотря на то, что эта женщина была первым человеком, не считая Чимина, который внушал хотя бы каплю доверия.       Марта то и дело причитала о том, что люди по природе своей животные, так этому тупо и следуют, совсем порой забываясь в своих забавах. За этими бессмысленными разговорами она промывала ранки, порой дуя на взволнованную под шипением перекиси кожу. Марлю, не без потерь, оторванную вместе с запекшейся кровью, она сразу же выкинула и ему на замену достала более качественный бинт.       Она была осторожна в касаниях. То ли видела как Тэхен пытается отстраниться от всякого рода контакта, то ли просто знала слишком много о том, кого ей приволокли понянчиться. Омега все еще не понимал зачем его сначала довели до такого состояния, а теперь играли в спасателей, но было очевидно, что ответов ему никто не даст. Люди здесь, как и в том жутком месте, абсолютно все подчинялись Содому, хоть и выглядели в разы адекватнее своих коллег по безумию. Взять ту же Марту – она делала с Тэхеном исключительно то, что велел сделать альфа и ничего более. Даже с расспросами не лезла. В голове подростка не копалась, хотя надо ли ей это вообще? В ее легкой дружелюбной улыбке читалось столько искренности, сколько обычному смертному человеку пришлось бы отыгрывать пол жизни перед зеркалом для того, чтоб вышла хотя бы жалкая пародия. При улыбке у глаз ее появлялись возрастные морщинки, а тонкие губы темно-красного цвета в разы становились тоньше, но даже эта деталь выглядела слишком правильно на ее уже немолодом лице.       В этой комнате было просторно и светло. Никаких стен, выкрашенных в вычурно-красный, бьющий по глазам, никакой кожаной мебели, которая скрипела бы под касаниями. Здесь были мягкие белые диваны, подушки которых приятно проваливались под весом тела, небольшие столики из дерева и стекла, что отдаленно напоминало Тэхену тот холл, который был обустроен его папой в их доме. Только здесь вместо ковролина была обычная светлая плитка, местами накрытая небольшими ковриками.       В отличие от широких коридоров, где все кричало о роскоши, где белый переплетался с цветом бургунди, где стены украшали отполированные подсвечники, сияющие ярче самих свеч и по краям были видны выступы колонн, завитых в спираль, эта комната была в самый раз.       Марта принесла поднос с несколькими тарелками сразу. Там были закуски, салаты и щедрая порция мяса, которая пахла слишком чарующе, на что отозвался рокотом изнывающий желудок. Однако, невзирая на сильный голод, Тэхен не торопился приступать к трапезе. Он с недоверием оглядел принесенную пищу, что не укрылось от глаз Марты.       — Не волнуйся, это обычная еда, — она подхватила палочки и подцепила небольшой кусочек мяса, отправив его затем к себе в рот, после чего демонстративно начала пережевывать еду. — Здесь тебе не стоит переживать о пище.       Тэхен еще раз посмотрел на мясо, потом на женщину и вновь на него. На что он способен будучи голодным и обессиленным? Он и сытым то ни на что не годился, так что упрямая голодовка явно не дала бы плодов. Омега прочистил горло и, неуверенно взяв палочки в руки, принялся понемногу есть сначала небольшие кусочки, щедро залитые ароматным соусом. Во рту давно скопилась слюна, а желудок свело в томительном ожидании, пока там, наконец, не появится что-нибудь помимо той гадкой жижи, которой насильно заливали рот совсем недавно. Горечь на языке сменилась мягким отваренным мясом и Тэхен не смог сдержать стона удовольствия. Скулы свело, а на губах остался соус. Даже такое простое блюдо казалось чем-то сногсшибательным и выдающимся.       — Кушай-кушай, — с мягкой улыбкой произнесла Марта, устроившись напротив на невысоком пуфе. — Здесь вся еда не острая, господин Чон сказал, что ты такое не ешь.       Тэхен тут же поднял взгляд к чужому лицу. Брови его приподнялись в неверии, а движения стали скованнее.       — Откуда ему это известно? Он меня знал до того, как я оказался здесь?       Хотя, одно дело – знать человека поверхностно. Как, к примеру, знать одноклассника или соседа. Другое дело – знать какую еду он предпочитает и чего не выносит совершенно. Тэхен сегодня увидел этого мужчину впервые и потому версия о раннем знакомстве выглядела для него абсурднее всего, просто потому что он бы обязательно запомнил этого человека, если бы тот хоть раз встретился ему даже в толпе.       — Думаю, об этом вам нужно поговорить вдвоем, — довольно уклончиво ответила женщина на вопрос Кима. — Он скоро придет в любом случае. К тому времени мне стоит тебя подлатать. Кстати!       Марта неожиданно подскочила на месте и умчалась в соседнюю комнату, оставляя недоуменного Тэхена одного. Несмотря на ее возраст, она была довольно активна и совсем не жаловалась на те трудности, которые постигают людей ее возраста. Ей хватило лишь доли одной минуты и в следующее мгновение она уже стояла перед Кимом с пакетом в руках. Она оставила его около чужих ног и, вновь улыбнувшись, пояснила:       — Эту одежду тебе купил господин. Я ему сказала о том, что в этих тряпках ты чуть ли не на голу! Ну как такое можно давать ребенку? Уму непостижимо! — ее тонкие брови сошлись в переносице, а на лице выступило множество возрастных морщинок, придающих коже оттенок своих лет. — Примерь ее, когда покушаешь. Размер должен подойти.       — Зачем ему это?       — О чем ты? — Марта похлопала глазами, будто кукла.       — Одежда, еда, наигранная забота…— Тэхен отставил тарелку с мясом, во взгляде его блеснула воспламеняющаяся враждебность. — Чего он добивается?       Если бы Тэхену кто-то решил так помочь в прошлой его жизни, которая, очевидно, была теперь равносильна недосягаемому сну, он бы не почувствовал подвоха. Хорошие люди, делающие добрые дела за просто так существуют – это то, что сказал бы Ким ранее, потому что однажды в его жизни появились два человека, которые без веских причин решили сделать добро и дать ему шанс на нормальную жизнь в полноценной семье. Он тот день помнил отчетливо и по сей день, каждый раз на повторе прокручивая мраморные полы, светлый коридор и взгляд директора приюта, который обещал, что дальше – больше и это только старт в лучшее будущее.       Теперь же он не мог не искать подвоха в происходящем.       — Он тебе не враг, — голос женщины стал звучать тише, словно она пыталась убедить в своей правде заплутавшего ребенка. — Когда придет время, ты все поймешь.       — Он ведь и есть Содом, — имя слетело с губ едва слышно.       — Это все…       Взгляд женщины отразил блеск печали. Казалось, что она искренне хотела помочь омеге найти истину, но была тут бессильна и могла лишь созерцать его терзания. Она хотела было что-то сказать, но ее голос прервал резкий стук двери и та, ударившись ручкой об стену, с грохотом отошла в сторону. Пространство тут же заполнила уже знакомая смесь ароматов и феромонов, но уже не такая густая. Тэхен с непривычки скривился, а Марта тут же подскочила и начала ругать вломившегося:       — Нельзя быть поосторожнее? — голос ее с мягкого перешел на недовольный, а брови нахмурились. Под ее раздачу попала совсем молодая девушка.       Кожа ее была бледна и без изъянов, словно жемчуг. Выразительные голубые, будто озера, глаза смотрели с вызовом, а аккуратный вздернутый носик выглядел как искусная работа лучшего из мастеров в Поднебесной. Светло-русые локоны объемными кудрями спадали на узкие плечи, которые переходили в хрупкую фигурку, обрамленную тонкой тканью откровенного наряда. Совсем короткий топ цвета лазури, едва прикрывающий небольшую грудь, шел в цвет таким же постыдно коротким шортам и сверху совсем ничего не скрывающая прозрачная накидка, закрепленная на поясе тонким белым ремешком. Тэхен всмотрелся в черты чужого лица, чувствуя странное ощущение дежавю. Девушка казалась ему смутно знакомой. Ее пухлые губы, подведенные ярким блеском, исказились в раздражении и она закатила глаза, стоило Марте начать на нее ругаться. — И вообще, тебе нельзя сюда заходить, — продолжала тем временем Марта, — это комната персонала. — Я и есть персонал, — слух Тэхена резанул чужой ярко выраженный акцент, который мурчанием искажал нечеткую корейскую речь. — Ты прекрасно поняла о чем я. — Господин Чон разрешает мне передвигаться свободно, — губы девушки растянулись в самодовольной улыбке и она прошла мимо Марты к служебному кулеру. — А это кто? Новенький бедолага? — она указала кивком на Тэхена, все это время хранившего молчание и одарила его лишь косым взглядом. — Клиенты нынче совсем неприхотливы. — Это человек господина Чона, тебе до него далеко, — парировала Марта. — Он-то? — девушка с неверием вновь посмотрела на молчаливого омегу. — Лоретт! — прикрикнула на нее Марта, ударив ладонью по рядом стоящему столику. Тэхен от неожиданности вздрогнул, а после его вдруг настигло осознание. Он понял, кто эта девушка. Два года назад на всю Южную Корею гремела новость о том, что где-то на территории Сеула пропала девушка, прибывшая на учебу на языковые курсы. Тревогу бить начала ее старшая сестра, когда шестнадцатилетняя Лоретт Барье, прибыв в Сеул и за три дня жизни там так и не отписалась. Еще совсем юная тогда Лоретт прилетела в страну мечты, чтобы выучить новый язык и в будущем подать документы на учебу в университете. Трогательная история о маленькой девочке вызвала всеобщее сострадание и люди собирались в отряды добровольцев, чтобы найти ее, однако, за три месяца поисков не было обнаружено даже остановок девушки. Она просто пропала, а последним местом, где ее видели, был аэропорт, откуда она выходила одна. Спустя еще два месяца отряды были расформированы, надежда канула в небытие и старшая сестра Лоретт, наверняка, повязала фотографию сестры черной лентой. Корея, которая славилась своей безопасностью, еще долгое время гудела этой вестью, пока лицо девочки не забылось в буднях посторонних людей и клятвы государства помочь не сошли на нет. Тэхена тогда Черен не выпускал из дома первое время, переживая, что это может быть какой-нибудь неуравновешенный маньяк и омега был переведен в срочном порядке на домашнее обучение. Фотография юной, красивой Лоретт Барье крутилась по телевидению день и ночь, поэтому взгляд ее голубых выразительных глаз надолго застрял в памяти Тэхена, который также искренне переживал за девочку. И вот теперь эта самая Лоретт Барье стояла перед ним без всяких увечий, но в столь открытом наряде. Она вытянулась, ее настигла красота юных лет и черты лица ее по-взрослому заострились. Но меньше всего она выглядела как человек, который мучился вдали от родной страны и семьи. — Да ладно-ладно, — отмахнулась девушка. Она сделала несколько глотков воды из стакана и после, убрав тот в сторону, легкой походкой от бедра направилась в сторону выхода, бросив напоследок холодный взгляд на омегу через плечо. Марта тяжело вздохнула. Она укоризненно помотала головой и после, поставив руки на пояс, вновь обернулась к Тэхену. — Вот ж чертовка… — Это была Лоретт Барье? Женщина, заметно растерявшись от вопроса, тут же перевела взгляд куда-то к стене. — Это ведь была она, — настаивал на своем Тэхен, чувствуя, что с каждым новым открывшимся обстоятельством путался лишь еще больше. — Тебе следует доесть принесенную еду, иначе она остынет и будет невкусной. — Вы можете ответить хотя бы на один мой вопрос? — Не сейчас. Тэхен поджал губы. Он не имел права требовать, но именно сейчас он понятия не имел, кем он здесь является и почему к нему так относятся. Омега в последний раз взглянул на остывшую еду, аппетит совсем пропал, хотя он и не успел как следует насладиться приемом нормальной пищи. Марта вновь напомнила об одежде и Тэхен, нехотя поднялся, неуверенно подхватив пакет с одеждой. В скромной комнатке, куда его отвели переодеться, стояла лишь небольшая софа и вытянутое зеркало в пол в белой раме. Оно было подсвечено специальной лентой и потому помещение было довольно светлым, непохожим на другие. Тэхен снял первым делом подобие рубахи, взору его впервые предстало его тело, покрытое отпечатками и синяками. Мрамор кожи был исполосан грубыми касаниями, нежелательными следами чужой злобы. Ребра были в синяках, переходящих в уродливо-желтые, на предплечьях виднелись красные пятна, повторяющие следы узловатых тощих пальцев. Тэхен отвел мерцающий подступающими слезами взгляд в сторону и вытянул из пакета одежду. Приятным удивлением его настигло осознание, что одежда, предложенная ему, была ничуть не выделяющейся своей развратностью. Это была теплая мешковатая толстовка темно-зеленого цвета с капюшоном, белая футболка, которая в самую пору подходила омеге и джинсы черного цвета, также свободно окольцовывающие подтянутые ноги. Примерно то же самое омега носил дома, Черен поощрял исключительно закрытую одежду и в какой-то момент жизни Тэхен и сам привык к такому гардеробу. Он не видел красоты в оголенных участках тела, не понимал сути коротких топов и блуз с глубоким декольте. Его с детства приучили к строгой классике и скромности, потому его вкусы следовали этой тенденции. После тонкой ткани плотная ощущается в разы тяжелее на теле. Кожу окутывает приятное тепло и вдоль позвоночника пробегается стая мурашек, отчего омега едва вздрагивает. Впервые его отражение выглядит столь опрятным и живым, несмотря на синяки под глазами и заострившиеся скулы. Было бы неплохо также принять горячую ванную, но Тэхен считал милостью и то, что ему предоставили еду с одеждой. Когда с образом было закончено, омега вышел к Марте и женщина тут же подбежала к нему. Она поправила шнурки его капюшона, разгладила складки на толстовке и аккуратно уложила непослушный ворох волос. — Так-то лучше, — улыбнулась она, а после уложила ладони на чужие плечи, слегка сжав их. — Мне нужно отвести тебя в другую комнату, тебе следует пока что отдохнуть. Сладкие благовония и аромат кофейных зерен сменился очередным несуразным сбродом всевозможных запахов и феромонов. Красные стены сдавили в своих тисках две фигуры, что шли вдоль коридора. Тэхен то и дело оглядывался по сторонам, пытаясь выцепить хоть что-нибудь нужное взгляду в картинах или лампах, но все казалось ему незнакомым или совершенно бесполезным. Это место могло быть дорогим фамильным поместьем, музеем или же дьяволом забытым домом в самом лесу. Плутая в лабиринтах коридора, Тэхен искренне надеялся найти выход наружу.

***

В доме стало мертвенно холодно. Так холодно, как бывает в тех местах, которые были покинуты людьми и канули в пустошь времени. Больше никто не спускался поздним вечером за виноградом на кухню, не встречал с работы и не делился буднями с академии, к которым, чего греха таить, тяжело было не привыкнуть. Дом увял, а вместе с ребяческим смехом его покинула и последняя капля уюта, оставив после себя призрачную тишь. За двенадцать лет это место обросло воспоминаниями, словно кора дерева мхом. Комоды дома были украшены семейными фотками, а дальняя комната на втором этаже до сих пор была не тронута. Звякнув бутылкой виски, Черен вылил остатки янтарной жидкости в бокал и откинул ее в сторону. Стекло глухо стукнуло об пол, но ковролин смягчил падение сосуда и тот остался целым. Черен усмехнулся и, закинув одну ногу на вторую, осушил бокал за считанные секунды, не побрезговав столь внушительной порцией. Лицо его искривилось от горечи, губы расплылись в кривой усмешке, а глаза прикрылись в приступе первичной агонии. Один день запивался вторым, а зал едва успевал выветриваться от никотиновой завесы, которой пропиталась обивка мебели. Клинингу подолгу приходилось кружить в прокуренном помещении, лишь бы вернуть ему былую свежесть сорванных на рассвете цветов и цвет лепестков лотоса, а не выжженной бумаги. В какой-то момент ему становилось смешно с самого себя и он начинал смеяться не своим голосом, жмуря глаза. До чего же жалкий омега! Вторая пустая бутылка валялась у дивана, удручающе скрашивая всю бедность обстановки. За последние пару дней он осушил половину бара, запустил себя, чего греха таить, и совсем забылся, уйдя с головой в свои размышления. И все, что он понял за это время – это то, что упустил непозволительно много в погоне за фантомной свободой. Ему в этом году исполнилось тридцать четыре. Скоро четвертый десяток, а он так и не достиг того счастья, за которым бежал сломя голову всю свою увядшую юность. Он не познал радости в той мере, в которой она полагается каждому смертному и потому теперь, проживая свою жизнь в по-истине шикарном поместье и имея огромное состояние, он был крайне несчастен. Еще несколькими днями ранее омега был уверен, что его жизнь стала такой жалкой исключительно из-за того, что двенадцать лет своей жизни он потратил на ребенка из приюта. В ту пору, двенадцатью годами ранее, он смотрел на этого ребенка с самым наигранным доброжеланием, на которое только было способно его черствое сердце. Черен никогда не хотел иметь детей до тридцати лет, желал построить карьеру и посвятить ещё десять лет самому себе, но, когда на руках оказались документы о том, что маленький Пак Союн теперь носит имя Ким Тэхена и является сыном еще молодому тогда омеге, это было похоже на приговор, подписанный собственной рукою. Однако, как же круто поменялась вся его жизнь за эти несчастные двенадцать лет. В тишине комнаты раздался щелчок зажигалки. Кремень скрипнул и после легкий огонек опалил край сигареты, пуская пламя по дорогой бумаге. Омега со вкусом втянул излюбленный вкус и откинулся на спинку дивана, прикрыв глаза, точно сумасшедший. Меньше всего сейчас он хотел бы окунаться в прошлое и анализировать какие-то свои необратимые поступки. — Что за дерьмо? Пухлых губ коснулась слабая улыбка. У каждого есть свой палач и лицо у палача этого сугубо индивидуально под душу идет. — Опять пьешь? Господи, что за…— Нубин в последнее время все больше срывался на ругань и брань, чего не позволял себе раньше. Все его тепло иссякло также быстро, как и шум посторонних шагов в этом по-настоящему мрачном доме. Черену стало даже интересно, почему Тэхен здесь не замерзал. — Боже, заканчивай с этим всем, — голос альфы сквозил брезгливостью и раздражением. — Приведи себя в порядок, завтра я закажу клининг. Тебе нужно вернуться на работу. — Это даже смешно, — шепотом едва различимо протянул омега. И снова от его мужа пахло другими. Чужие духи, чужое присутствие, чужие следы. Все смешалось и своим грязным коктейлем осело на ткани пальто и костюма, а Нубин, кажется, и вовсе не пытался скрыть этого. — Во имя Содома, черт возьми, — с подступающим смехом с уст слетело имя того, чье учение гласило о вечности в вере и счастье в преданности. — Успокойся, — прозвучало в ответ холодно. — Не затыкай меня, — отозвался Черен, сверля пустым взглядом белый потолок, который в этом мраке был больше похож по цвету на сгнивше-серый. — Ты сам себя тащишь в эту яму, Черен, — цокнул супруг. Он носком ботинка пнул пустую бутылку из-под алкоголя и укоризненно помотал головой. Все пошло к чертям, когда Черен с дуру отправил Тэхена в интернат. Нубин обзвонил все учреждения в Сеуле, но никакого Ким Тэхена к ним не поступало, даже о Пак Союне не было вестей. Черен продолжал упрямо молчать и отказывался говорить куда именно отправил невиновного ребенка, а Нубин, честно говоря, не мог поверить в происходящее по сей день. В Корее их семья довольно известна в определенных кругах, все знают о сыне Кимов и неожиданная пропажа точно не останется без внимания. Черен поднапрягся, забрал документы Тэхена из академии, соврал там о переводе, тогда как отправил ребенка неизвестно куда. Нубину сказал, что отправил неблагодарного бесстыдника в интернат туда, где его никогда не найдут СМИ и, что альфа может не волноваться за свою идеальную репутацию, которую могла бы очернить весть, что он не равнодушен к собственному ребенку. Однако, Нубина больше всего волновала судьба омеги, который все же вырос под их крылом и был не чужим человеком. Если говорить о морали, то можно долго рассуждать о том, кто именно из них был не прав, но для начала альфа хотел выяснить местонахождение Тэхена. Он был серьезно настроен вернуть его в семью, а Черена все же уговорить на лечение от алкогольной зависимости. Это как минимум. Только пока что поиски не обвенчались и толикой успеха. Ким Тэхен просто пропал, а единственный, кто знал о месте его пребывания день и ночь пил, падая все ниже и ниже. На удивление, идеальной версией себя Черен был лишь тогда, когда рядом был Тэхен. При нем омега не позволял себе даже лишний раз голос повышать, даже за бранью Нубина следил, а тут он просто слетел с катушек. — Нам нужно вернуть Тэ и начать все сначала, — попытался все же вновь вразумить мужа альфа, — Черен, куда ты его отправил? Губы омеги растеклись в горько-кислую изнеможенную улыбку, которая по-уродливому демонстрировала абсолютно всю боль, сочащуюся изнутри отнюдь не кровью. Даже сейчас, воняя чужими, этот человек продолжал говорить о других, ни разу так и не взглянув на по-истине страдающего здесь правильно. Он был слишком уверен в том, что Черен все проблемы высасывает из пальца, сам все рушит, а омега постепенно все больше погружался в мысль, что отдал свою жизнь не тому. — Сорванный цветок не столь привлекателен для истинного ценителя, нежели цветущий и выросший едино для него… — Черен! — грубо оборвал его шепот Нубин. —…но ты настолько гнилой, что даже едино выросшего для тебя цветка тебе недостаточно, — омега усмехнулся и вместе с сиплым смешком из его потресканных губ вырвался горький никотин. Он, все также пустым взглядом прожигая потолок, зажал сухой фильтр меж губ, а сам ладонью потянулся к браслету, завязанному на левом запястье. Несколько деревянных бусин, с которых местами слезла красная краска, грубой поверхностью ответили на легкое касание. Черен всякий раз крутил их меж пальцев, когда впадал в глубокие раздумья, сейчас же он мечтал найти в них желанный покой. Нубин лишь громко выругался и после, не видя смысла тратить и дальше время на попытку выстроить человеческий диалог, развернулся, уйдя прочь. Он искренне считал, что сделал все, что было в его силах, но спасти того, кто уже принял для себя решение тонуть в одиночку – бессмысленно. Альфа пересек лестницу в считанные минуты. В последнее время у него не выходило уходить от такого Черена расслабленным или спокойным. Тот вечно его во всем обвинял, провоцировал и просто действовал назло, будто ожидал взрыва, сокрушающего удара. Нубин давно уже не видел в его силуэте того человека, перед которым однажды встал на одно колено. Те годы были яркими, полными любви и настоящего конфетти, но это осталось позади. Черен всегда умел привлечь внимание. Его появление в обществе вызывало пораженные вздохи и жадные взгляды, этот омега умел подать себя и при этом не был дураком. Черен мечтал о независимости и признании, сам вошел в ряды высшего членства бизнесменов и поднял свое имя до их уровня. Он был известен на всю Корею как один из лучших организаторов, который может угодить любому клиенту и выполнить абсолютно любое пожелание, вплоть до доставки дюжины чертовых единорогов. Не влюбиться в ту пору в того Черена было невозможно и Нубин приложил немало усилий, чтобы впечатлить этого омегу и сделать своим. Даже когда Черен заявил, что хочет усыновить ребенка из приюта, альфа, который считал это абсурдной идеей и хотел воспитывать исключительно своих детей, согласился и принял чужого ребенка как своего. Но, увы, годы никого не щадят, время слишком жестоко к сосуду чувств, которые имеют свойство иссыхать, если их не освежать. Черен с головой погрузился в работу, а свободное время он отдавал Тэхену. Показывал ему мир, ходил на его занятия, гулял с ним. Сначала Нубина это раздражало, он ревновал супруга к ребенку, но вскоре сам не заметил, как стал к этому более хладнокровен. Годы шли, вскоре и вовсе огонь затух, чувства обратились в пепел, а Черен в своем потоке этого даже не заметил, списывая все на усталость мужа. Ушла страсть, но не пропало желание. И даже здесь Нубин винил исключительно своего супруга, который был слишком слеп и эгоистичен. Он сам привел их к этому, а теперь строил из себя жертву, не брезгуя грязной бранью, высокоградусным алкоголем и вонючими сигаретами. Нубин съехал из их общей комнаты в гостевую, перенес туда же личные вещи. Теперь даже его тумба пустовала. Лишь гардеробную они продолжали делить на двоих, но и это скоро планировал исправить альфа. До комнаты он так и не дошел. Остановился посреди коридора и, сам того не заметив, вдруг сменил направление и пошел в противоположный конец коридора. В ту комнату, где давно не было хозяина. Он аккуратно толкнул дверь и прошел в светлую спальню, которую никто так и не посещал после отъезда Тэхена. Даже кровать здесь была застлана бережно, без единой складки. Тэ был очень чистоплотным и в принципе прилежным мальчиком, которым в свое время не мог перестать гордиться Черен, без конца нахваливающий его среди коллег и знакомых. Если Тэхен уехал, то почему в комнате нет даже следов его сборки? Он же не мог уехать без единой вещички. Альфа аккуратно прошел к смежной со спальней гардеробной, где тут же зажегся свет, среагировавший на движение. Подсветка мягко осветила десятки вешалок, на которых виднелись, по сути, однотипные толстовки без всякого рода эмблем и рисунков. Они все были однотонными и закрытыми, рубашки были с высоким воротником, футболки с длинным рукавом, свитера все были широкими, никаким образом не подчеркивающими все прелести юношеской фигуры. Некоторая одежда почему-то была измята, хотя прислуга обычно занимается глажкой по четкому расписанию. Нубин прошел глубже в гардеробную. Подушечками пальцев провел по плотному изделию и приподнял за рукав один из свитеров, слегка склонившись над тканью, чтобы в легкие вобрать этот чистый сладкий аромат омеги. Это было причудливо и будь он в своем сознании, то обязательно бы осознал весь ужас собственного деяния, но сейчас, чувствуя вседозволенность, он глубоко вдыхал запах свежести и чуть ли не закатывал глаза, сознавая, что раскрывшийся аромат Тэхена просто очарователен. Раньше он лишь мельком улавливал его нотки, не имея возможности распробовать до конца, но сейчас готов поспорить, что слаще еще не слышал. Ещё ткань, еще запах. Тут отчетливее, там ярче. Альфа захлопнул двери гардеробной, не позволяя аромату выветриться и, словно сумасшедший парфюмер, продолжил упиваться этими, на самом деле, фантомными отголосками омеги. Они оба с Череном сошли с ума, но каждый по-своему.

***

— Так, когда можно будет ждать пополнения? — расплылся в лукавой улыбке мужчина, вставные зубы которого бесстыдно отливали золотом в теплом свете ламп. — Может и в этот раз нас порадует какой-нибудь диковинкой Содом? — А у вас, господа, губа не дура, — оттянул воротник черной рубашки альфа, до этого молча попивающий коньяк. — Доставлять новых людей - это вам не игрушки на заводе щелкать, — недружелюбный взгляд мужчины сверкнул предупреждением и он провел пальцем по краю своего стакана. — Ну, что вы, господин Мин! Мы же ни в коем случае никого не торопим, просто интересуемся, — продолжил улыбаться златозубый, отчего глаза его спрятались за пышными отъеденными щеками. — Во всяком случае, мы знаем, что нас не разочаруют! — Хотелось бы свежего мяса на арене, понимаете? — подал хриплый голос другой альфа, сидящий по правую руку от своего, без лжи, толстого соратника. — Мясо всегда стоило дорого, господин Чхве, — ответил ему его же словами Мин, закончив манипуляции с ободком стакана и подхватив тот в ладонь. — Всему нужен срок. — Главное, чтобы все были довольны. Не так ли? Чем радостнее клиент, тем больше у папочки в гараже новых люксовых машинок! — златозубый заржал в голос от собственных нелепых слов, однако, когда его смех никто не подхватил, он тут же замолк. — Верно, — без всякого энтузиазма ответил Мин и неспешно поднялся из-за стола, придерживая все также свой бокал. — Прошу меня простить, но мне пора. Все же я на работе. — Конечно-конечно, ступайте, господин Мин! — заулыбался шире прежнего альфа. — Присоединяйтесь, как появится свободная минутка! Будем тут. Мин коротко кивнул и вышел из-за стола, свернув к пристенным вип зонам, столики где были прикрыты красными тяжелыми партьерами. Взгляд его изучающе скользил по другим столам, которые были заняты людьми разной масти. Тут и там сновали официанты в отглаженной форме, зал мягко освещался свечами, которые идеально разбавляли сплошной цвет бургунди, а на фоне звучно играл рояль, на смену которому вскоре должен был выйти высокий голос одного из лучших исполнителей этого места. Этим залом управлял Юнги по полному праву вот уже шестой год и в этой зоне релакса гостей он поддерживал идеальный порядок. Персонал у него тут по струнке ходил, золото всегда блистало изыском, а на скатертях дорогого кроя никогда не было и крошки. Стоило Мину только показаться в ресторанном зале, как все тут же выпрямлялись и задерживали дыхание. Альфа, признаться, не особо любил шум этого места, здесь он мелькал только в то время, когда была почти полная посадка и гости отдыхали перед тем, как приступить к основному десерту, к тому времени альфа уже уходил куда-то прочь, оставляя остальное на других. Во всяком случае ему дойти до ресторана – пару минут, буквально этажом ниже спуститься, так что надобности проживать полночи здесь он никогда не находил. Если бы Мину сказали лет семь назад, что его так удачно пристроят чуть ли не администратором в крыло ресторана, то он бы, вероятно, предпочел застрелиться где-нибудь у канавы. Должность эта сама по себе звучит слишком уж простенько для того, кто в свои годы отслужил в спецназе и был одним из лучших, но и именно это место не было обычным рестораном. Впрочем, все эти сладкие и не очень бонусы, к счастью или сожалению, всплывали не так часто, а потому Юнги зачастую просто просиживал все время в своем кабинете, наблюдая с дивана за снующими в просторном аквариуме рыбками, которые в его кабинете оказались по чистой случайности примерно года три назад. Как они не умерли - загадка мирового масштаба, ведь Мин ни разу даже не задумывался о том, что этим бедолагам нужно есть, а еще они довольно прихотливы относительно своего места обитания, но, благо, в Гоморре вся прислуга была обучена настолько идеально, что порой казалась невидимой. Ни разу Юнги не видел уборщиков в своем кабинете, но тот всегда блистал чистотой и эти чудеса ему безумно нравились. Впрочем, натренированные, словно послушные пудели, люди в персонале – это исключительная заслуга того, на кого работает и сам Юнги. — Скучаешь? — Юнги заглянул за партьер и застал за столиком альфу, голова которого была откинута на спинку сидения, обтянутого бархатом. — Тогда я присоединюсь, — не получив ответа, альфа просто сел напротив и поставил свой бокал на стол, оглядев несколько бутылок разного алкоголя, которым была заставлена его поверхность. Мин расстегнул свой утянутый пиджак черного цвета и размял слегка плечи, чувствуя, что конкретно так устал от всей этой напускной классики. Ему по вкусу что-то более свободное, а не тугие в плечах пиджаки, но дресс-код не позволял, по-крайней мере не после полуночи и не в этом крыле. — Слышал их? — вскинул бровь альфа, — эти ублюдки явно забыли, что у нас тут не супермаркет. Я тебе клянусь, если б я не парился за грёбаные сидения в этом зале, я бы обязательно достал свою крошку и пустил ему пару пуль между глаз, — Юнги осушил свой бокал и отыскав в ворохе бутылок что-то на свой вкус, наполнил его вновь. — Чхве и Квон тратят миллионы вон здесь, так что тебе придется потерпеть их сальные рожи еще некоторое время, — без особого интереса донеслось в ответ. — Легко тебе говорить, не ты же с ними работаешь. — Если бы с ними работал я, то одними заляпанными сидениями мы бы не отделались, — с красивых уст сорвался смешок и альфа все же сел поудобнее, устремив взгляд темных очей на негодующего товарища. Одну руку мужчина закинул на сидение, отчего белая ткань рубашки плотно обтянула мускулы, а серый жилет слегка приподнялся в плечах, другая же продолжила расслабленно покоиться на бедре. Выглядел альфа отчего-то уставшим. — Так, что там? Его доставили уже? — Доставили, — прозвучало одновременно со вздохом. — И почему я тогда все еще не слышал новостей о том, что ты что-нибудь разнес? — выгнул бровь в вопросе Мин, тут же приковав к себе пристальный взгляд потемневших глаз. — Что? — Он чист. — Чист? — альфа непонимающе уставился на друга, теряясь в полученной информации. — Так какого черта Черен сказал, что этот мальчишка грязный? — Это мне предстоит выяснить в ближайшее время. — Блять, никогда мне он не нравился, — Юнги откинулся на спинку сидения и взял в руки бокал, чтобы в то же мгновение его осушить. Честно сказать, он никогда не любил этого омегу, на то у него были свои причины, своими корнями уходящие довольно глубоко в прошлое. Об этой неприязни в Гоморре можно было слагать целые легенды, но истину знали лишь единицы, другим же просто было не позволено рыть носом в этом всем. — Черен не стал бы врать, — довольно уверенно прозвучало в ответ, — это было бы глупо. — Защищаешь его? — фыркнул Мин, — Чонгук, этот парень и не на такое дерьмо способен ради своей шкуры. — Ты меня разочаровываешь, Юнги, — хмыкнул неожиданно альфа. — Ему незачем врать, ведь он в любом случае сделал хуже лишь себе. — Тогда в чем смысл? Хорошо, предположим, что он ошибся. Но он же не мог взять из головы то, что этот омега грязный. Чонгук откупорил бутылку с излюбленным ромом и наполнил свой бокал. Когда ему только-только третье лицо сообщило о том из дома Черена поступил срочный звонок и за Тэхеном отправили людей Содома, альфа был в первичном замешательстве. Однако, стоило ему узнать причину, как весь Гоморра поднялся на уши из-за шума, звуков ломающейся мебели и битого стекла. Вывести альфу настолько сильно не было подвластно никому в пределах этого места и потому это событие ураганом пронеслось по всему поместью, сотрясая тишину. Юнги лишь спустя сутки от Марты узнал все детали относительно произошедшего и первым отправился на выяснение обстоятельств, откуда вытекли и прочие составные. Чонгук велел отвезти мальчишку в Содом и очистить перед тем, как отправлять в Гоморру, где этот омега изначально должен был появиться лишь в свои девятнадцать. Но Черен не доглядел и итог был таков. Юнги, знающий юного омегу с фамилией Ким, не ожидал от их встречи ничего хорошего, даже на всякий случай подготовил охрану к шумихе, но все обошлось больно тихо и это не могло не удивить. — Я лично выясню с чего он взял, что Тэхен грязный, — губы обожгла горечь жидкости, скатившейся прямо в глотку разом. Кожа перчаток, которые в какой-то момент жизни стали константой Содома, оставили узорчатый отпечаток на стенке стекла. Альфа покрутил посуду в руке и после кончиком языка собрал острый привкус с влажных губ, смаковав его на самом конце. Никто, кто однажды уверовал в Содома, не мог пойти против своей веры. Этот путь просто не существовал в мировоззрении тех, кто возжелал очистить душу с помощью рук своего покровителя. И никто настолько сломанный, как драгоценный Ким Черен, никогда не осмелился бы бросить вызов своему Богу и взглянуть ему в глаза для того, чтобы озвучить грязную ложь. Чонгуку хватило исключительной доли секунды, чтобы понять, что его Тэхен чист, подобно цветку с росой на лепестках при рассвете. Впервые альфу пробило колющее желание стянуть вторую кожу с ладоней и коснуться без всякой преграды чужого лица. Идеального лица. Теперь же ему оставалось скрашивать часы жизни изнуренным досугом, пока омега не восстановится. Альфа прекрасно знал как именно проходит очищение в Содоме. Он знал, что каждая царапина на фарфоровой коже, каждый рубец на коленях и огрубевшая рана – исключительно его вина, ведь это он, не проверив лично, дозволил в пылу злобы очищение провести Люсии по всем правилам Содома и без всякой жалости. Единственной привилегией было лишь то, что мальчишку не держали в подвале дольше суток, но это такая мелочь на фоне произошедшего. Тэхен. Невинный Тэхен. Оклеветанный юноша, который был вынужден терпеть все произошедшее из-за чужой лжи, вызывал в альфе забытое чувство мерзкой вины. Потому Чонгук не мог смотреть на него. На бледного, уставшего и замерзшего омегу, почти близкого, но слишком далекого. Альфа, не рассчитав силы, сжал в руках пустой бокал и в потоке сокрушающих мыслей даже не сразу заметил, что тот лопнул от натиска широкой ладони. Юнги среагировал быстро и подозвал официанта, чтобы не привлекать много внимания лишним шумом, тот в спешке принялся убирать крупные осколки и пообещал в скором порядке принести аптечку, чтобы обработать раны на ладони. Чонгук лишь перевел отсутствующий взгляд на напряженного друга, который сидел нахмуренным напротив. — Он знает что-нибудь о тебе или Черене? — спросил вдруг Юнги, но ответ нашел в молчании, возникшем за их столиком. — Хорошо, все равно пока не время. Он точно был бы не особо рад всему этому. — Я поговорю с ним, когда придет время. Юнги лишь усмехнулся от слов альфы, но спорить не стал. Он, как никто другой, понимал насколько тяжелым будет этот разговор, если он вообще когда-нибудь произойдет. Более того, прекрасно зная как именно своих гостей встречает Люсия в Содоме, Юнги был почти уверен, что просто так Тэхен к себе никого не подпустит. Отправить омегу к Марте было поистине разумным решением, учитывая, что эта женщина была фактически единственным человеком во всей Гоморре, который мог к себе расположить даже мертвого. Пользуясь этим, Чонгук просто отправил Тэхена к ней, дабы расположить того к себе своим благодеянием. Но все это было действенно лишь до первого разговора. Официант прибрал на месте, подчистую убрал все пространство под столом и собрал все осколки с края дивана, напоследок забрав с собой и несколько пустых бутылок из-под алкоголя. Мелодия рояля в зале сменилась высокими нотами сладкого голоса совсем еще молодого юноши, который вышел на сцену под довольные хлопки. Мягких пухлых уст коснулась благодарная улыбка, обращенная публике, и омега запел медовым голосом, заставляя всех присутствующих утихнуть. Юнги окинул мальчишку секундным взглядом, а после вновь обернулся к Чонгуку. Очередная ночь в Гоморре объявляет пик распутства и опускает завесы чужих спален. Красным загораются фонари у круглой сцены и из-за тяжелых двухстворчатых дверей выходят стройные юноши и девушки, привлекающие всеобщее внимание к себе и к своим дорогим искусным нарядам, над которыми похлопотали часом ранее приглашенные стилисты. Все на разное лицо, разную фигуру и цвет кожи, словно самый лучший товар из-за рубежа, которым и славится эта обитель. Изголодавшиеся по похоти, вседозволенности и сладости совершаемых грехов зрители тянут ладони к чужим бедрам, ласкают легкими касаниями, едва задирают дорогостоящую ткань и жадными взглядами вылизывают оголенные участки тел омег и альф, вышедших в зал, чтобы скрасить их вечер или же сопроводить на второй этаж, где расположены комнаты уже для более интимного вида отдыха. Под покровительством Содома в стенах некогда разрушенной Богом Гоморры расцветает ночь разврата, которая спрячет в своих стенах все грязные грехи падших.