Молитва

Алан блаженно закрывает глаза, складывает на коленях руки и лениво раскачивается из стороны в сторону, гоняя хвостом камни на земле. Здесь, на краю его любимого обрыва, холодит конечности ночной ветер, приятный, лёгкий, будто заранее кем-то созданный. Одна за одной из его рта текут истории, смешные и не очень, а напротив – в самой пропасти – их слушает Фальшивая Луна. Он – Луна – приближает к оборотню лицо и смотрит на него широко открытыми глазами, пытаясь вникнуть в суть темы. Луна по природе своей является хорошим слушателем, однако в делах смертных понимает он мало, по правде говоря, почти ничего. Алана это совсем не беспокоит и он продолжает вливать в девственно чистый от всей этой людской рутины, разум Луны, вздорные анекдоты и истории из жизни, точно зная, что его прекрасное божество запомнит каждое слово. По этой же причине он воспевает своей Луне оды, да, странные, несколько путанные, но Алан упрямо считает этот сбор неловких комплиментов именно одами, прославляющими прекрасный бледный лик напротив. Время бежит безмерно быстро, а Алан сидит здесь уже прилично. И хотя он давно потерял счёт времени, ему почему-то кажется, что близится полночь. Вероятно, он понимает это по характерному блеску в глазах Луны, удивительно для него яркому, и наблюдающемуся только в моменты полнолуния. Слушает Луна внимательно, однако когда очередное предложение в устах оборотня близится к своему логическому завершению, его монолог внезапно прерывается и раздаётся громкий голос: глухой, но пронзительный, твёрдый, уверенный и совершенно прекрасный во всей своей омертвелой сущности. – Зверь. Алан вздрагивает, отмирая. Он моргает, тянется вперёд и с фанатичным остервенением внимает речам своей Луны, боясь упустить хоть слово. – Ты очень странный, зверь, – голос Луны звучит со всех сторон, мертвенным эхом отражаясь от деревьев, забираясь под кожу волной странно-тянущей истомы. Алан едва не скулит от обожания – голос у его Луны воистину прекрасен, – Твоя душа жаждет слиться со мной. Алан вспыхивает, яростно смущаясь всем своим нутром, но взгляд отводить не спешит – в конце концов, его Луна знает всё, так пусть и жаркие чувства Алана ему будут предельно ясны. Пусть Луна знает. Пусть раскроет всю правду, всю его подноготную, все мысли, чувства и надежды. Для жалкого смертного не может быть большей радости, чем признание чувств к своему богу. – В каком-то смысле, моя прекрасная Луна, – шепчет он тихо, восхищенно – продолжая нежить светлый образ перед собой. Луна намёк понимает, однако расшифровать его никак не может – склоняет набок голову и смотрит в чужие глаза пристально, требуя объяснений. Алан застывает, мешкая, не знает как подобрать слова. Его уверенность колеблется, и душа видимо тоже, потому что Луна замечает. Он видит все: каждое сомнение, каждую эмоцию. Разве что мысли читать не может, хотя для того, чтобы понять чересчур эмоционального Алана, этого и не требуется. – Спустись ко мне, моя Луна, – Алан поднимается, протягивает в приглашении руку, словно надеясь, что Луна действительно спустится к нему, возьмёт за руку и выслушает. Он и сам понимает, как глупо и наивно это звучит, однако попыток не оставляет – не может. Кто он такой, чтобы бросить Луну? Свою единственную верную Луну, пусть и фальшивую. Внезапно все звёзды на небе гаснут, резкий порыв ветра ударяет в спину, угрожая сбить с ног. Луна смотрит на него пристально, не мигая, и взгляд этот вызывает у оборотня целую армию трусливых мурашек. Тёмное пространство вокруг накаляется статичным шумом, бьющим по ушам и давящим на разум. Алан делает осторожный шаг назад, подальше от пропасти, вжимает в плечи голову, опасаясь, не убьют ли его за такое? Лицо Луны покрывается опасной тенью, и Алан понимает – убьют. Он не опускает руку, стоит теперь твёрдо, уверенно; вдыхает холодящий внутренности воздух, закрывает глаза и ждёт. Пускай его убьют, пускай искалечат. Луна давно предупреждал его о смерти, и Алан уже успел смириться с ней. Ведь что есть смерть – вечность – без его прекрасной Луны? Выходит, что ничего, лишь блеклая тьма, непрестанно воротящая его сознание. Но Алан согласен даже на это. Сейчас – всё что угодно, лишь бы рядом была его Луна. Алан дрожит, его трясёт от ужаса, но он продолжает стоять на своём, упрямо топчась на месте. Его титаническая решимость мало-помалу пробивается сквозь липкий слой чистого отчаяния. Это, надо признать, удивляет, возможно даже восхищает. Луна смягчается, страх рассеивается, и Алан наконец решается открыть глаза. Фальшивая Луна парит там, над обрывом, внимательно осматривая оборотня. Его спокойствие совершенно статично, лицо непоколебимо, а взгляд – пуст. Луна красив как ангел, больше, чем ангел, гораздо больше. Красота его необычна – мертвенна, постоянна, неповторима. И Алан умудряется заметить это даже сейчас – едва не умерев от рук его Луны по собственной глупости. Мысли заполнены Луной, разум фокусируется лишь на нем, а душа, как оказалось, и вовсе жаждет слияния. Вся сущность Алана зависит от Луны, и он – Луна – это замечает. Вопреки всяким разумным объяснениям Луна спускается, снисходит до оборотня. Его окутывает тьма, но лицо светит в ночи ярче всякого солнца. Алан смотрит не отрывая взгляда; глаза против воли расширяются от восторга, зрачки дрожат, грозя в любой момент разорвать серую радужку. Тело морозит замогильным холодом, ужасная тряска пробивает организм. Вены дрожат под кожей точно железные струны, натянутые на гитаре смерти. Алан замирает с открытым ртом; горло мгновенно покрывается инеем, а воздух в лёгких обращается ледяных комом. У оборотня полностью спирает дыхание. Охладевшие тело совсем не чувствуется, наполняясь ложным теплом. Алан дрожит, млеет пред пристальным взором Луны. А вся его натура тянется вперёд… Ближе… Ещё немного… Пожалуйста!… Каждая частичка, каждая фибра чернеющей души дрожит в чистом ликовании, разрывается в экстазе, угрожая раствориться в помертвелом свечении Луны. Вот он – его бог. Его единственный бог. Его Луна! Луна спускается к нему, уменьшает форму своего тела, приближаясь. Парит над пропастью и теперь их разница в росте не так заметна. Луна медленно протягивает руку, а Алан застывает в совершенно блаженном ожидании. Особые флюиды его божества успокаивают, так странно, по особенному, словно готовя к чему-то совершенно новому, удивительному, словно пытаясь… Умертвить. Алан вздрагивает от внезапного осознания и подаётся вперёд, в ледяные объятия, наслаждаясь долгожданной негой, внезапно захлестнувшей помутневшее от чистого кайфа сознание. Всё его существо непрестанно тянется к Луне, нагло молит о великой, непозволительной для смертного, милости. И его великодушный бог наконец отвечает ему. Пусть странно, едва заметно, но это не мешает Алану дрожать от восторга, наслаждаясь таким вожделенным вниманием, впервые явленным со стороны его божества. О боги, Луна, – невольно приходит на мысль Алану, – Вы так прекрасны и воистину добры. Когтистая рука возникает из небытия и неумолимо близится к Алану. Легко – едва ощутимо – касается сначала носа, затем щеки, и наконец волос. Оборотень с готовностью ластится ближе к ладони, энергично трётся о неё головой, с упоением лелея мысль, что когда нибудь прекрасная Луна таки почешет его за ухом. Алан крутит головой, глазами он сам собой натыкается на взгляд Луны и тут же замирает, прислушиваясь к безмолвному совету. Этот взгляд, пусть и пустой, для Алана совершенно понятен. Он кивает головой. И пусть он умрёт в адских муках, сгнивая заживо где-то в канаве, пусть уже никогда не сможет обратиться в волка, не увидит дневной свет и не услышит свою стаю. Алан готов пойти на всё ради своей Луны. Единственной верной для него в этом мире. Луна видит его решимость, чувствует её. Этот оборотень – единственный кто готов отдать себя Фальшивой Луне добровольно. Каждый оборотень хочет умереть за свою Луну, а за Фальшивую не хочет умирать никто. Кроме Алана. И он уже умирает. Луну вдруг охватывает беспокойство. Тусклое и едва заметное, но оно скребет своими противными когтями где-то в глубине давно и бесповоротно испорченной души, нарушая многовековой покой. А если Алан умрёт? Насовсем. Луна что, снова останется один? В этом тоскливом, до ужаса, месте, без извечного лепета Алана и нескончаемых речах о том, какой он – Луна – расчудесный и прекрасный? Без Алана никто и никогда не будет его любить, а он вообще-то, уже успел привыкнуть к этому липкому, точно вода в болоте, чувству. – Ты не посмеешь умереть, зверь. Алан вновь замирает, на этот раз цепенея в безмолвном шоке: роняя челюсть и во все глаза таращась на Луну. Он смущается, причём так, как никогда в своей жизни не смущался, однако не позволяет себе даже мысли о возражении. – К-как скажешь, моя Луна. Есть ли способ оставить Алана рядом с собой? Сохранить ему память и разум? Обречь на вечное скитание во тьме, с единственным разумным собеседником – Луной? Конечно есть. Только вот для способа этого нужно много сил и времени, а Луна так заморачиваться ради смертных не привык. Люди трусливы и непредсказуемы, а оборотни ещё и чрезмерно глупы. Удивительно, что Алан совсем не похож на своих собратьев. Для них он слишком необычный, слишком храбрый, отчаянный. Быть может именно поэтому Луне так хочется сохранить ему жизнь. Рука Луны скользит на шею, покрываясь белёсым свечением. Алан даже не думает дрогнуть – он запрокидывает голову, обнажает шею и тихо поскуливает, энергично виляя хвостом. Фигура в капюшоне склоняет набок голову, тянет к оборотню вторую руку. Всё же есть в этом звере что-то… Занимательное. Такое невероятно интересное, странное. Воздух вдруг громко гремит, разнося по округе волну леденящего предупреждения. Алан зябко ёжится и льнёт к чужому телу, нежась в обжигающем тепле Луны. Впрочем тепло, как и Луна, ложные, но это не мешает Алану наслаждаться ощущением близости. В конце концов, когда ещё его Луна окажется так близко? – Ты готов бросить свою стаю? – вопрос застывает в воздухе, угнетая своим тягостным присутствием. Слова звенят в чувствительных волчьих ушах, путая всю здравость мышления. Молчание душит обоих. – Готов, – шепчет Алан в самые губы бледного лица. Облако живого пара обжигает Фальшивую Луну и тот едва заметно щурит глаза. Этот оборотень в его руках такой интересный, такой… Живой. – Готов умереть? – голос Луны – тяжёлый, грузный, отдающий металлическим скрежетом на корке подсознания – обескураживает. Алан плотнее ластится к Луне, зарывается носом в холодную одежду и с упоением вдыхает запах, который, как ему кажется, он не забудет уже никогда. Запах у Луны тоже странный – он пахнет смертью. Не стойким смрадом гнили и разложений, а совершенно по-другому. Скорее таким… Безжизненным спокойствием. Хочется лечь рядом с ним, закрыть глаза и тихо умереть под беззвучную песню Фальшивой Луны. Алан и сам не знает, с чего вдруг взял, что это – запах смерти, однако его к этому запаху тянет неумолимо сильно. Его Луна прекрасна во всех аспектах. – Готов, – твердит Алан уверенно. Вот он – конец. Ещё немного и они с Луной останутся совершенно одни. – На что ты готов ради меня? – На всё, моя Луна! – Алан почти кричит, жмурясь и сдавливая кулаки. Его слова разносятся по лесу удивительно громким эхом, но он понимает это только когда в ушах начинает звенеть собственное отчаяние. Луна не отвечает и Алан решается заглянуть в чужие глаза: тёмные, бездонные. В самой их пучине, стеная от ужаса, вопят в безмолвном крике души тех, кого пожрал Луна. Его бог – настоящий монстр, но Алан узнает об этом слишком поздно для самого себя, ведь он сам Фальшивую Луну чисто и бесконечно любит, и поделать с этим уже ничего не может. Глаза Луны сочатся грустью, а лицо остаётся непоколебимо пустым. Оборотня столь одержимого им – Фальшивой Луной – становится неимоверно жалко, ведь он отдаёт свою душу самому страшному и беспощадному на этом свете существу и, кажется, совсем об этом не беспокоится. Луна протягивает руку и Алан тут же тянется в ответ. Он отрывается от земли, падает в объятия своего прекрасного божества и едва не плачет от радости когда чувствует, что его обнимают, крепко, надёжно, не позволяя свалится в бездонную пропасть. Алан, повинуясь интуиции, закрывает глаза. Луна начинает петь. Песня эта походит больше на предсмертный гул, постоянный, спокойный, инертный. И Алан находит мелодию совершенно прекрасной. На лице Луны появляется выражение чистой грусти – он много раз лишал оборотней жизни, однако впервые на душе чувствуется такая тоска. Пусть Алан и останется с ним после смерти, этот глупый мальчишка всё же лишается жизни, которую, в силу возраста, просто не в силах оценить по достоинству. Бессмертие, что он обречён будет проводить рядом с Фальшивой Луной – не дар, хотя, в руках этого безнадёжного оптимиста вполне может стать таковым, в конце концов – до Алана на это никто не соглашался. Луна, к удивлению своему, вдруг обнаруживает, что оборотень крепко держит его за руку. – Молю, моя Луна. Молю, пожалуйста, – шепчет он одними губами, однако в замогильной тишине неизменного мрака Луна отчетливо слышит каждое слово. Этот смертный такой глупый. Такой… Преданный. – Спи, Алан. Интенсивность песни усиливается, беспроглядная темнота стремительно окружает со всех сторон. Алан выдыхает в последний раз. Свет Луны на мгновение гаснет.