Утешение

Протяжные стоны. Громкие, слащавые до жути, а главное — фальшивые. Ритмичные толчки очередного скользкого нахала. Камера. Свет, слепящий взор. И алые глаза, прожигающие тело ярче студийных ламп. Валентино скверен. Его желания полны извращений и садизма. Создаётся впечатление, будто с каждым днём его безумие росло. Возможностью воплощать грязные фетиши он, к несчастью, обладал. Причём в руках имел завидную марионетку — Энтони. Нынче известный как Энджел Даст. Очередная изнуряющая смена. Бледное тело безжалостно изуродовано свежими ссадинами, царапинами и синяками. Хотя кто ожидал нежности от шайки богопротивных душ? Только дурак. Все тело ломало. Некоторые зоны изрядно пульсировали болью. Сегодня Валентино выдал жару, показав разврат своего ума во всей красе. Полностью Энджел оправится недель через 3. Боль пожирала тело, но не так много значила, как моральное истощение от нового опыта. Да, секс — это хорошо. Правда все, что Энджел от этого получает — это покрасневшие глаза, избитое тело, кучу отвратительных комментариев в сторону « хорошей шлюшки » и, конечно, разрядка от какого-то урода. Энджел, весь потрёпанный, поднимался по ступеням в свой номер. Его походка была менее грациозна, чем обычно: руки дрожали, ноги подкашивались, а голова раскалывалась. Пройдя в комнату, он не удосужился запереть ее. Силы иссякли вовсе. Паук обессиленно прислонился к стене. Упал, как неживой. Вздохнул и, как маленький ребёнок, тяжкими на подъём руками ласково обвил своё тело. В голове проносилась карусель мыслей, обрываясь и сменяюсь другой. Мозг совсем не функционирует. Хочется спать, но мерзкий осадок остаётся комом в горле и навязчивым звоном в ушах. — К черту вас всех. К черту Валентино.К черту этих придурков, — хрипло проговорил Даст. Он медленно тянется к туалетному столику. Рука, содрогаясь, нащупывает спреи, пудру и прочие косметические средства. Он шипит, роняя дорогие флаконы, выискивая нечто запрятанное под всем этим барахлом. Наконец пальцы нащупывают лезвие. Наггетс беспокойно выглядывает из-под одеала, морщась от запаха и зарываясь обратно в испуге. Энджел не замечает его. Сжимает сталь, провоцируя мелкую струю крови с руки. Он слабо улыбается. В глазах сверкает сочетание страха и жгучего любопытства. Всегда было интересно, какова она — боль от своих же рук? Намеренная, заглушающая собой чувства, боль? Он рассматривает железяку, плотно сжимает между двух пальцев и, надавливая, проводит остриём по запястью. Движение не убийственное. Вызванное интересом. Вслед за лезвием тянется тонкая бордовая дорожка. Изящная, сделанная элегантным движением паука. Уголки губ приподнимаются, а за ними следует новый порез. Лезвие приятно щекочет кожу. Боль даёт о себе знать в виде слабых покалываний. Затем следует ещё один свежий порез. Ещё один, но на этот раз глубже. Алая жидкость растекается по запястью, подобно раскатам грома на сером небе. Только представьте. Красиво. Живописно. Приятно. " Нарисую рядом облако. Точно небо во время грозы. «. Энджел всматривается в руку, мысленно рисуя набросок. Лезвие медленно движется ближе и проходит по траектории, не касаясь руки. Пока лишь проверяет, как будет двигаться остриё. Внезапно тоскливость комнату озаряется светом в коридоре. Рассудок Даста чересчур мутный и он не обращает никакого внимания на лучи. Наконец лезвие касается запястье. Но рисует не так, как должно было. Энджел недовольно хмыкает, психует, и со злости запихивает лезвие куда поглубже. Очень даже зря. Громкий стон и неразборчивое бормотание паука заполняют комнату. Он впивается когтями в руку и шипит сквозь зубы. — Чёрт. Ну и дерьмо! — слышится с коридора. Кто-то рывком подходит к Дасту. Кто-то крепко хватается за руку, видимо, осматривая. Кто-то шепчет ругательства, уходя и возвращаясь с аптечкой. — Какая же ты заноза в заднице, — слышится из чьих-то уст. Энджел не успевает взглянуть на, скорее всего, разъярённые глаза, как его тянет в сон. Паук неразборчиво бормочет в ответ. Веки неимоверно тяжелеют, и он теряет сознание. Хрен знает, сколько прошло времени. Тело всё ещё ломит. На щеке ощущается теплая кошачья лапка. Руки неприятно ноют от боли. Зато лицо заботливо ласкается мехом. Энджел с трудом раскрывает глаза. Веки по прежнему тяжёлые, но теперь под властью паука. Глаза медленно фокусируются, оглядываются и останавливаются на знакомой фигуре. «Хаскер.Чё.Чё он забыл тут?» Взгляд бармена сосредоточен на Дасте. Беспокойство сменяется облегчением, и он выдыхает. — Умеешь напугать, малыш, — Хаск устало подтягивается и улыбается. — Очнулся наконец. Энджел ни черта не понимает. Он вопросительно смотрит на бармена, а затем на свои руки. Забинтованные, испачканные в крови. — Я. — Энджел говорит, но тут же прерывается болью в голове. — Ммм.блядь. Даст массажирует виски и хмурится. — Знаешь, не думал, что ты занимаешься такой хернёй, — резко начинает Хаск. — Понимаю, что проблемы с головой, но чтоб настолько. — Ты о чём вообще? — бурчит тот, смотря исподлобья. — Ну, об этом, — кидает секундный взгляд на руки собеседника. — О «Селфхарме». — Чего? Даст вглядывается в руки, оттягивая бинт, дабы поглядеть как обстоят дела. Краем глаза замечает окровавленные раны и, ошарашенный, отдергивает руку. — Забыл уже? — Хаск навострил уши и окинул паука любопытным взглядом. — Чёрт! Чёрт! Чёрт! Что я натворил?! Энджел, паникуя, хватается за волосы, напугано смотря вдаль. Дыхание ускоряется посекундно. Неясный страх берет над ним вверх. — Эй, т-ты чего так распаниковался? Хаскер напрягается. Бурная реакция товарища, как землетрясение, вытряхивает прежнее спокойствие. Полностью переворачивая мысли. Он наклоняется ближе и, не задумываясь, робкими движениями гладит Энджела по спине. Тот не реагирует. Кажется, совсем погрузился в свои переживания. Бармен делает глубокий вдох, успокаивая для начала себя, а затем фиксируется на Дасте Он обводит талию паука мохнатыми лапами. Снова тепло. Мех приятно щекочет кожу, медленно отрывая паука от потока мыслей. Хаск утыкается подбородком в плечо Даста и шепчет приятные слова. Шепчет то, на что способна его многолетняя душа. Пытается выдавить из уст что-то сладкое, хоть и получается нечто странное. И все же по-своему приятное. От тела бармена исходит тихое мурлыканье. А за ним и лёгкие вибрации в груди. Кошачьи лапки ощущаются точно как тёплая подушка. Приласкивая Энджела, как очарованного. Усики Хаскера щекочут лицо, пока он продолжает утешать паука. Даст снова вздыхает. На этот раз блаженно, удовлетворенно. Он позволяет себе раствориться в объятиях, которых ему так не хватало. Веки сомкнулись с довольным мычанием Энджела. Увечья, Валентино, секс — всё вылетело из головы. Опьяняющий собой бармен оставлял в голове лишь чувство сохранности. Он дарил ту безопасность, которой Энджел был лишён всегда, когда оставался с кем-то в постели. — Погладь меня по голове, — прошептал Даст, пока его щёки розовели. Хаск удивился, но промолчал, послушно гладя того по голове подушечками от лап. Он игриво завивает прядь светлых волос и отпускает. Зарывается в волосья, наслаждаясь их гладкостью, и снова проводит по голове. Хаскер подумывает упомянуть о порезах снова, но откладывает мысль, дабы не портить момент. И вместо слов о беспокойстве нежно целует того в лоб. Пусть знает, что кому-то в аду он искренне нужен целым. Щёки Даста мгновенно заливаются краской. Он смущённо закрывает лицо и бормочет что-то себе под нос. " Совсем вышел из образа, " — подметил бармен, гордо усмехаясь. На что паук лишь недовольно хмыкнул, продолжая таять в объятиях.