One kiss

У Кавеха кожа нежная – аль-Хайтам не раз убеждался в этом, исследуя каждую клеточку чужого тела губами. Иногда до тёмных укусов, сопровождаемых сладкими стонами, но чаще всего лишь лёгкими, почти невесомыми поцелуями, что не оставляли следов, но действовали не хуже засосов. Потому что Кавех до дрожи чувствителен каждый раз, когда всё приходит к этому. Каждый раз, когда аль-Хайтам заставляет его плакать от переизбытка эмоций и сверхстимуляции. Каждый раз, когда Кавеху хорошо и он не может об этом молчать. И не важно – жестами или словами. Он не может реагировать иначе, цепляясь за сильные плечи и теряя голову от простых прикосновений. Ему хочется метаться по простыням, спутав волосы и кусая губы, дабы хоть куда-то деть все те эмоции, что он сейчас испытывал, но и одновременно с этим – застыть на месте, чтобы это прекрасное мгновение никогда не заканчивалось. По итогу лишь стонет неприлично громко, не зная что выбрать и скрывая взгляд за отросшими светлыми прядями. Потому что сразу же становится стыдно. Ему всегда было стыдно. Слишком уж смущающе всё то, что они делали. И соразмерно с этим – приятно. Кавех всегда чувствовал себя на седьмом небе от всего того, что с ним творили, но вместе с этим ему казалось, что он недостаточно отдаёт в ответ. И мысли об этом в то же мгновение затмеваются удовольствием, словно по щелчку пальцев и чужому умению залезать в светлую голову. Аль-Хайтам же просто не может не засмотреться на чужие ключицы, выглядывающие из-под ворота свободной рубашки – такие красивые и утончённые, что запечатлеть на картине их хотелось, хотя он и не был художником. Единственное искусство, к которому у него была тяга, сейчас лежало под ним, кусая пухлые от поцелуев губы и смущаясь простого зрительного контакта. Слишком очевидно и вместе с этим привычно, поэтому причину этого он понимает сразу, без каких-либо слов. Лёгкое сжатие тонкой талии и горячее дыхание в шею не занимают много времени, но любезно помогают справиться с возникшей проблемой. Кавех тает в его руках, оголяя шею и так соблазняя невольно, что у обоих голова кружится, а дыхание сводит – в первую очередь, безусловно, у аль-Хайтама, что до сих пор не привык к этому чувству, возникающему только тогда, когда они оба остаются наедине. Когда Кавех предстает перед ним таким... Собой. Невыносимо. Оттого и прекрасно. Подобно художнику, делающему набросок, Аль-Хайтам раздвигает мягкие бёдра, щекотно проходясь по особым местам кончиками пальцев, дразнясь коротко, но от этого всё равно выть хотелось, потому что Кавех до жути нетерпелив. И Аль-Хайтаму нравится, когда он просит. И не обязательно словами. Достаточно простого взгляда, наполненного влагой от переизбытка эмоций, желания и невинности, чтобы всё было понятно без каких-либо других действий. Хотелось большего. Больше ласк, касаний и поцелуев. Чутких, умопомрачительных и сводящих с ума – так, чтобы сердце щемило от всей той накопившейся в нём любви, а тело отзывалось само собой, без каких-либо размышлений. И аль-Хайтам именно так и делает. В голове от всех этих чувств пусто, поэтому Кавеху достаточно лишь потереться о чужой пах или просто жадно, до головокружения поцеловать в ответ обветренные губы, что чересчур бережно исследовали отзывчивое тело, и не важно, что это смущает. Желание перевешивало, а краснота на лице, казалось, уже стала его постоянной чертой во внешности. Аль-Хайтаму нравится, когда чужие щёки становятся ярче заката, с последними лучами дневного солнца скрывающего их секреты от ненужных глаз. Нравится, когда Кавех плачет от удовольствия, не сдерживаясь и смотря так отчаянно, что отдать ему всё на свете хотелось. Но в первую очередь – своё сердце. Кавех красив. Особенно, когда его трахают – до слёз, охрипшего голоса и красных отметин на бёдрах, что позднее превратятся в небольшие синяки, напоминающие о произошедшем. И заставляющие при взгляде на них стыдливо отводить взгляд, пускай он никогда и не признается в том, что специально подолгу стоит перед зеркалом в одиночестве, рассматривая следы прошедшей ночи. Такой безумной, что дыхание сводило, глаза невольно закатывались, а руки тянулись к объятьям, таким родным и тёплым, что хотелось застыть в этом моменте на вечность. И всё же, желание подарить друг другу удовольствие стояло на первом плане, отчего такой вариант не был приоритетным – как, в принципе, и то, что это в принципе не представлялось возможным, но Кавеху не хотелось об этом думать. Ему хотелось быть рядом, чувствовать на себе чужую любовь и отдавать её в десятикратном размере. Аль-Хайтам понимал это, делая всё остальное. Наклоняясь ниже, чтобы позволить исцарапать свою спину в переизбытке эмоций, лаская покрасневшие уши горячим дыханием и вбиваясь до ярких пятен перед глазами у обоих – слишком хорошо, чтобы быть реальностью, но она взаправду таковой и являлась. И будет являться завтра. И послезавтра. И так каждый день, пока яркий закат будет заливать краской вечернее небо.