Безумец

Это больно. Меч врывается в легкое, разрывает тонкую ткань и выходит со спины, рассыпая алые брызги по черной, пепельной земле. Кровь наполняется во рту, стекает по фарфору кожи тягучими ручьями — и где-то на фоне в голове ещё стоит тяжелый, яркий, знакомый крик. Кажется, его держат. Сжимают тонкие плечи в руках, поддерживают, ведь ноги самого его не держат — но того мужчина не чувствует. Перед глазами — одно лишь лицо. Знакомое. Спокойное. Вот только безумие его тронуло, загорелось синим пламенем в глазах цвета меда — таких же, как и его собственные. Его стоило запереть. Закрыть, никогда и никому не отдавать, не показывать. От безумия любви уберечь. Он ведь поклялся в этом самому себе, где же ошибся? Лезвие меча рассекает поднятую вверх кисть проходится наискось — и хвала небесам! Иначе бы лишился руки… А взгляд всё такой же спокойный. Решительный. У отца такой же был — в те мгновения, когда алый цвет свадьбы затмил ему разум. Старейшина, тогда лишь молодой юноша, комкал одежды, от темной ненависти к невесте кашлял кровью. Какое совпадение… всё повторилось вновь. Пустые коридоры. Хриплые стоны, приглушенный шепот. Он узнает голоса, звенящие в тишине — но не зовет сам. Медленно ступает по холодному дереву босыми ногами — давно пора бы уйти ко сну. Но он не отходит. Сухая кисть ложится на дверной косяк, некрепко сжимает — и сквозь плотно наложенный бинт вновь сочится каплями кровь. Белые повязки на полу, алые капли — этого хватает. Мжчина хмурится, отходит от двери — но невольно взглядом со льдом расплавленным встречается. На него взгляд бросают испуганный, нервный — вокруг мягкого ореха лопнули сосуды. Старейшина знает. Ему самому — плохо. Рана на груди, кажется, открылась снова. У безумца бред. Безумец со спокойным взглядом больше не тот, кем был раньше. Мужчина делает шаг назад, не сказав ни слова. Наказание главе… не ему его назначать. Он знает, что может. Но обманывает себя, нарушая сразу два правила. В пустоте коридора — на него смотрит он сам. Тянет окровавленные руки, обхватывает горло — и только белые рукава скрывают едва держащиеся лоскуты плоти. Испуг перехватывает болью легкие — ноги вновь его подводят. Раны не заживают со временем. Тонкие, сухие руки покрывают плотные переплетения шрамов от дисциплинарного кнута. Он нарушил то, что сам и назначил. Он заслужил наказания также, как и безумец. Они оба — одинаковые. Раны не заживают со временем. Лань Цижэнь касается кончиками пальцев шрама на груди от точного удара мечом — и ненавидит собственные руки. С того проклятого дня, прошло два года.