Синяя тушь

— Мой Повелитель холодный, — Шан Цинхуа с трудом сдерживает порыв нажать пальцем на кончик чужого носа. Мобэй-Цзюнь пялится на него. Пялится словно недовольный породистый кот, которого попытались согнать с постели. Это могло бы быть смешно, если бы одежда на плечах Шан Цинхуа не была разодрана, и в бедро не упирался совершенно очевидно эрегированный член. Тоже холодный. Почему никто не догадался пересказать демонам хотя бы основные законы физики? — Вы, люди, — с неудовольствием произносит Мобэй-Цзюнь. Кривит уголок рта, вопреки разумному становясь ещё красивее. — Слишком теплые? — подсказывает ему Шан Цинхуа. Вообще-то у других демонов это не вызывает никаких проблем. Только Шан Цинхуа оказался достаточно невезучим, чтобы получить в свое пользование этот холодильник. — Слишком хрупкие. Раздражает... Шан Цинхуа даже не успевает испуганно пискнуть, как острые когти сдирают с него остатки одежды. На всякий случай он все же издает неуверенный горестный всхлип. Следов на коже не остаётся, но, кажется, Мобэй-Цзюнь уже готов исправить это недоразумение — не когтями, так зубами он впивается в шею, нещадно ее царапая. — Больно, — протестует Шан Цинхуа ещё до того, как почувствует настоящую боль. Зубы разжимаются и язык зализывает следы. — Такой холодный... — Хватит жаловаться, — одергивает его Мобэй-Цзюнь. Череда поцелуев и укусов спускается на грудь, зубы царапают сосок. Шан Цинхуа отрывает загривок от постели, чтобы посмотреть на это действо. Напрягшийся от холода сосок кажется крошечным жалким комочком плоти. Шан Цинхуа неуверенно растирает его пальцами, не особо вдумываясь в то, что делает. Мобэй-Цзюнь сопровождает этот жест каким-то одобрительным утробным ворчанием. — Нет-нет-нет, умоляю, повелитель, только не туда! — второй рукой Шан Цинхуа судорожно вцепляется в его волосы, не позволяя спуститься ниже. Прядки гладкие, тяжёлые и тоже прохладные. Они падают на живот и бедра Шан Цинхуа, но на этом стоит остановиться. Прикладывать лёд к своему и так едва заинтересованному в происходящем члену он не позволит. — А куда тогда? — Мобэй-Цзюнь стряхивает его руку, моментально поднимаясь и сталкиваясь с Шан Цинхуа нос к носу. Да если бы я знал! Как будто у меня есть хоть какой-то опыт с демонами. Хотя... Вариантов не так уж много, правда? Если засунуть это в рот, то будет ощущаться как фруктовый лед на палочке? — Позвольте мне хотя бы сперва потрогать... Никакого ответа не следует. Мобэй-Цзюнь несколько раз лениво моргает, а потом кусает его за нижнюю губу. — Мммм-нееет, — слабо возражает Шан Цинхуа. Ладонь нащупывает чужой половой орган. Большой. Большой и гладкий. Никаких шипов и замысловатого рельефа из дешёвого хэнтая, слава всем богам, обычный член, вполне человеческий, стоит поблагодарить прошлого себя за такое вопиющее отсутствие фантазии. Если потянуть тонкую кожицу к основанию, Мобэй-Цзюнь издает тихий глухой звук. Почти мурлыканье. — Мне кажется или он становится теплее? — Мгм. Возмущенное фырканье в шею, укус, член настойчиво тычется в ладонь, а выскользнув из нее, в бедро. — Хватит дрожать, уже не холодно, — Мобэй-Цзюнь, склонившийся над его животом, выглядит идеально красивой адской тварью, решившей поужинать человеческими потрохами. А у меня торчат ребра. Почему нельзя было стать кем-нибудь с… допустим, приличными мышцами? Разве я так много хочу? Это ведь просто мышцы, даже не супер-способности. — Это не от холода, — признается Шан Цинхуа. — Это от страха. — Пф, — реагирует Мобэй-Цзюнь, то ли сдувая с лица растрепавшиеся волосы, то ли удивляясь, что такое презренное чувство, как страх, вообще упоминается в его спальне. — Я боюсь, что мой господин забыл про масло, — решает поспешить Шан Цинхуа, раз уж ему дали слово. — Не забыл. Доволен теперь? Без предупреждения скользкий палец, потершись о вход, проникает внутрь. Я бы не назвал это «доволен», мать твою! — Не так быстро, прошу, прошу, — Шан Цинхуа испуганно вцепляется в его плечи. Заставляет себя разжать пальцы, чтобы не оцарапать, но Мобэй-Цзюнь вообще как будто не замечает ни царапин, ни попыток их избежать. Да-да, люди. Мы такие хрупкие и бесполезные. Шевели ты своим пальцем чуть аккуратнее! Поцелуи и попытки искусать сходят на нет. Мобэй-Цзюнь утыкается носом ему в ключицу, сосредоточившись на движениях кистью. Горячие скользкие пальцы. Горячие? — Повелителю неприятно? Шан Цинхуа помнит, как Мобэй-Цзюнь выпихивал его из постели, чтобы избавиться от неуместного тепла, мешающего излечить раны. Всё-то с этим демоном через одно место... Ощущать внутри себя нечто, что может так запросто менять температуру... пугающе? Должно быть пугающе, но на самом деле приятно горячо. А ещё пальцы — уже не один, а несколько — давят на то самое идеально правильное место. Это вызывает не острое возбуждение, но какое-то мягкое томление. Желание раздвинуть колени и потребовать «ещё». Но у меня ещё остались мозги, чтобы не требовать от чокнутого демона вставить мне с размаху по самые... — Вот здесь, — указывает он, всё-таки не удержавшись и закидывая лодыжку на талию Мобэй-Цзюня. Хочется потереться о чужое тело, чтобы не дожидаться, когда пальцы внутри найдут средоточие удовольствия, или член коснется чужого живота, размазывая смазку. — Можно мне? Повелитель? Можно... Совсем немного... — Он тянется к своему члену, но Мобэй-Цзюнь недовольно оскаливается в ответ. Толкает в плечо, переворачивая на живот, заламывает руки за спину. Не смей так дергать, гребанное ты животное! Я же просто пытался подрочить! Себе, а не тебе! — Да какого... Я не смогу без рук! Я не умею! — Возмущается Шан Цинхуа, приложившись лицом о постель и на секунду забывая частить про «повелителя». Пальцев в его заднице определенно становится слишком много. Они хлюпают смазкой, входя и выходя, и это вызывает одновременно чувство смущения и возбуждения. Но сжать бедра и хотя бы так простимулировать изнывающий член Мобэй-Цзюнь тоже не позволяет. — Все ещё холодно? Или ты дрожишь потому, что боишься? Сарказм был бы более эффектным, если бы Мобэй-Цзюнь выдержал должную паузу. Но он тычется головкой члена в растянутое кольцо мышц, оскальзываясь и не умея войти, и становится действительно... страшновато. — Не весь сразу! — протестует Шан Цинхуа, ощущая себя неожиданно уязвимо. Даже не податься вперёд, избегая проникновения. — Я слышу... Перестань... Трястись. Прохладные пальцы рисуют линию вдоль позвоночника. Запоздало Шан Цинхуа понимает, что его руки свободны и ими можно упереться в постель. И даже успевает упереться, когда на ягодицу обрушивается шлепок, заставляющий подскочить на месте. Что за полный нахрен?! Вывернуться из рук и кинуть возмущенный взгляд через плечо ему не позволяют. Следует второй шлепок, а потом кожи касается холодный язык, выводя замысловатую линию. Не занимайся каллиграфией на моей заднице, психопат ты поехавший! — Мой король! Что за хрень ты выделываешь?! — Нравится смотреть, как это сжимается, — подушечка пальца скользит между ягодиц. Не смей говорить такое вслух! — Не смотрите! Я против! Мы не договаривались, что вы будете смотреть! — Тогда чем же мне заняться? — Мобэй-Цзюнь моментально оказывается сверху, цепляя клыками кончик уха. — Может быть, проникнуть внутрь? — Да, войдите внутрь, — с содроганием соглашается Шан Цинхуа. Это не должно быть особенно ужасно. Всего лишь член. У чокнутого Бин-гэ явно больше, а Шэнь его... Ох, блядство! — Больно! — Мххх, — фыркает ему в загривок Мобэй-Цзюнь, но на удивление послушно останавливается. Несколько мгновений проходит в тишине. Интересно, если я не двинусь с места, у него упадет, или мы таким будем стоять в одной и той же позе до заката? — Не толкайтесь, я сам! — Хорошо. — Нет. Так ещё хуже, давайте лучше вы... Блядь-блядь-блядь! Нужно было написать ему маленький член. Самый крошечный во вселенной член. Если ещё раз сяду за какой-нибудь гребанный роман, то на каждой странице буду упоминать, что у героя был просто мизерный член. Зато он великолепно работал языком... Ах, мать твою, нет, с этим ведь у нас тоже проблема. В какой-то момент толчки становятся не такими болезненными. Никакого особого волшебства не происходит, и, слегка придя в себя, Шан Цинхуа решает ему помочь: улегшись на постель щекой, запускает одну руку между ног, обхватывая член. — Не обязательно, ай, так меня таранить, мы сейчас упадем на пол... Мобэй-Цзюнь смыкает зубы на его плече, в этот раз оставляя отчётливый след. Тянет на себя, удерживая поперек груди, и одновременно толкает бедрами вперёд, словно пытаясь сложить позвоночник как палку тростника. — Пощадите... Я вам не высший демон... И не плюшевая подушка, чтобы так меня мять! Разрядка происходит внезапно: Мобэй-Цзюнь что-то очень некстати задевает внутри, когда Шан Цинхуа шершавыми, уже подсохшими после слюны пальцами дёргает свой член... И это случается. — …Что делает мой господин? Задница ноет так, что лучше бы все оставили ее в покое, но Мобэй-Цзюнь сосредоточенно собирает с бедер вытекшее семя и пытается вложить его обратно — между возмущённо сокращающихся складочек. — Вы же знаете, что... Что я не девчонка и не могу забеременеть. Или могу? Нет, не может быть, такое не организовала бы даже Система. Ведь не могу же?! Как это вообще бывает у демонов? Какого хрена я об этом думаю? — Что я знаю? — Мобэй-Цзюнь нависает над ним, глядя сыто, но с подозрением. — Что после таких утех нужно дать себе немного покоя, — поспешно уходит от разговора Шан Цинхуа. — Хорошо. Мобэй-Цзюнь легко подтягивает его к себе, уложив на плечо. — Это был хороший подарок. — Какой подарок? — слабо удивляется Шан Цинхуа. — Который ты обещал мне перед отъездом... Да чтоб тебя!!! — Подарок... Я привез в подарок своему господину цветную тушь. — Пф... Лента была повязана на тебе, и я забрал тебя. — Это не лента, а новый пояс! — Какая разница? Рвётся легко, как лента. — Прекратите портить мою одежду! И говорить обо мне так, словно я вещь! Гребанные демоны. В следующей книге — только самый крошечный член. И самый уродливый нос. Нет уж, нет, больше никакого идеального профиля. И воздержание, пятнадцать лет воздержания! Двадцать пять! Чтоб вас всех, и угораздило же выдумать этот бесчувственный холодильник! И ведь сколько усилий в него было вложено… — Я из-за тебя... не спал ночей, сидя за клавиатурой... — прочувствованный зевок. — Пф... Цинхуа может спать во дворце, сколько захочет, ни одно существо не решится потревожить его сон. — Так-то лучше... Какой ты красивый, Мобэй, я и сам не думал, что такое... Возможно наяву. Как всё-таки хорошо, что ты есть.