Действенное лекарство

      Глаза слезятся и болят, нос течет, вынуждая приглушённо шмыгать, и горло спазмами сковывает, не позволяя сглотнуть неприятный комок, что буквально встаёт ему поперёк. Знобящее тело укутывается плотнее в плед, в шерстяное укрытие, чтобы спрятать ледяные конечности в тепло и уместиться прямо на поверхности стола. Прохлада ко лбу, подаренная этим действием, смягчает боль и приносит мимолётное облегчение, но длится ничтожно мало, отчего приносит после себя куда более болезненные ощущения, лишь сильнее обостряя их.       «Как же плохо.»       И как же так получилось? Может, всему виной злосчастная баночка мороженого, которую он обнаружил в морозилке да прикончил практически в одиночку, пока заполнял отчёты и был отвлечён ими? А может то, как оставил шапку вместе с шарфом дома, пробежавшись до работы практически беззащитным перед порывами зимнего ветра с мокрым снегом? Или дело было вовсе в том, что кто-то таки пронес заразу прямо на работу? Предположений, крутящихся по кругу от температурного бреда, было много, как и подозрительных ситуаций, но настоящая виновница болезни так и не была точно известна. Был ли вовсе смысл знать? Легче от этого уж точно не станет.       Куда сильнее хотелось остановить эти мучения.       Как на зло, Ризли всегда гордился крепким иммунитетом, а потому твёрдо и с решимостью заверял, что ни за что в жизни не сляжет от простуды просто так, без резонной причины. Это был бы самый настоящий абсурд, случись такое с ним. Но вот он, распростертый на столе и жарко дышащий от поднимающейся температуры, что беспощадна и безжалостна к его не высказанной мольбе. Быть побеждённым насморком? Какое унижение.       Градусник издевательски пищит с меткой в 38°, и этот противный звук бьёт по голове, пока он нервно сбрасывает эти ненавистные числа и ёжится от озноба, выворачивающего конечности и суставы до ломоты и легкого покачивания на месте в желании унять боль.       И, конечно, предупреждение градусника слышит не только он.       — Сколько?       — 38, — кряхтит, шумно втягивая носом воздух, — но это не так уж и много, всё хорошо.       — Это много. И ты это и сам понимаешь, Ризли. — звучит нарочито строгий, но ласкающий душу голос из динамиков. Он трескается из-за плохой связи, моментами прерывается, но сохраняет своё родное очарование, из-за которого Ризли скулит, сипло отвечая.       — Пройдёт.       На том конце несколько мгновений молчат с явным недовольством, из-за чего становится даже виновато-неуютно, прежде чем продолжить:       — Если будешь соблюдать все рекомендации и режим. Ты выпил чай Сиджвин?       — Пришлось..       Как и всегда, Сиджвин со всей ответственностью подошла к вопросу его здоровья, намереваясь поставить на ноги как можно скорее за счёт многочисленных лекарств, травяных настоев и всяких подозрительных веществ, отвратительных и на вид, и на пробу. Тяжело было не то чтобы глотать такие «лекарства», едва ли не плача, но даже смотреть и слышать их противный запах, вызывающий далеко не скорейшее выздоровление, а приступ тошноты.       Преданность делу всей её жизни буквально въелась ей под кожу, как и запах медикаментов, и оставила профессиональный отпечаток даже в общении с друзьями вне рабочего графика. Она любила заваливать многим: горячими супами, регулярными проверками, лекциями о правильном рационе, полном витаминов, и многое другое. Только вот сам Ризли терпеть не мог лекарств, но его никто и не спрашивал, со всех сторон напирая и требуя беспрекословно выполнять всё необходимое для восстановления.       Не считаясь с его мнением.       Словно зная о чём он думает, его мысли мягко прерывают:       — Ты ведь знаешь, что это тебе же на благо.       Ризли может и знает, но отвечать не хочет.       Вместо этого он прикрывает глаза, что на мокром месте, и ему чудится знакомый, сладковатый запах, даже несмотря на то, что нос напрочь забит. Этот запах — духи Нёвиллета, которыми он пользуется уже долгое время и не меняет на что-то новенькое и куда более интересное. То ли потому, что этот запах нравится Ризли, что при любой возможности утыкается ему в шею, то ли потому, что в целом ему не свойственно что-то менять даже в таких незначительных мелочах, предпочитая своеобразную стабильность. А Ризли не имеет ничего против, находя это милым и весьма удобным.       Он молчит и слышит, как шуршат стопки документов, отчёты и показания. Слышит, как по ту сторону без каких-либо усилий ласкают слух и успокаивают головную боль лишь парочкой слов.       Нёвиллет был в разы эффективнее лекарств.       Признайся он в этом Сиджвин, рассмеялась бы она? Определенно да, так бы и было, ведь он — влюбленный дурак. И было бы глупо отрицать очевидное.       — Обещаю, сегодня к чаю будут твои любимые сладости из пекарни. — из пекарни, так глубоко запавшей им в душу за счёт ежедневной свежей выпечки, поражающей вкусом, уютной атмосферы и улыбчивого персонала.       Они посещали эту пекарню так часто, как только могли, засиживаясь за круглыми столиками возле панорамных окон, увешанных впечатляющими своей красотой растениями, и поедая тающие во рту десерты на пару с ягодным чаем такого насыщенного вкуса, который не получается дома. Это место было сказочным: оно буквально исцеляло и наполняло энергией даже в самые тяжелые и напряженные дни. Ризли с улыбкой говорил, что там живёт настоящая магия, созданная самими людьми, что любят своё дело и жизнь, а Нёвиллет отводил его туда так часто, что их узнавали работники и дарили маленькие, но до ужаса приятные подарки.       Очень жаль, что он не может и сегодня лично посетить пекарню. Но даже при мысли об этом чудесном месте, Ризли ощущает прилив воодушевления и сил, даже при том, насколько физическая слабость сильнее.       Поэтому, услышав такое обещание из трубки телефона, он тут же реагирует:       — Заварные пирожные? — с надеждой и слезами на глазах.       Он мог бы просить чего угодно в этот момент — звёзд с неба, отмены всех рабочих дел, — и Нёвиллет нашёл бы способ это дать. Но всё, чего он хотел, умещалось в коробочку с заварным кремом.       — Заварные пирожные. — со слышимой улыбкой повторяет Нёвиллет, но тут же ставит и условие: — Конечно, только в том случае, если ты сейчас пойдешь в постель.       — Но у меня...       — Я помогу тебе с тем, что осталось по работе, как только вернусь домой.       — У тебя и так много дел... — шелестит одними губами Ризли, упрямясь.       — Их не так много, чтобы помешать мне позаботиться о собственном муже.       Ризли молчит, жмурясь и изнывая от головной боли, и, хоть и тает от этих слов и заботы, всё ещё сомневается, теряясь в спутанных и прерывистых мыслях. Он знает, что у Нёвиллета тоже немало дел и он будет уставшим, вернувшись домой, а ещё знает, что это именно его работа и долг. Но и понимает, что в таком состоянии едва ли сможет удержать в ослабевших пальцах ручку, что уж говорить о чтении и понимании содержимого документов. Так о каком долге именно сейчас могла идти речь?       Прекрасно догадываясь о ходе его раздумий, из динамика снова доносится голос:       — Иди отдыхать, Ризли.       И этот тон, не оставляющий места для споров, но полный такой щемящей нежности, был единственным, перед чем он был бессилен. Не лекарства, не приказы, а именно эта тихая, непререкаемая забота, благодаря которой он молчаливо слушается, чтобы с трудом выползти из-за стола, укутанный в плед, и тут же рухнуть в постель, сворачиваясь в клубок. Кровать кажется ему бездонной пропастью, в которой он падает и падает, глубже, чем может быть, как и в своих обостренных ощущениях и паршивом состоянии.       Время ощущается странно: то растягивается в лихорадочную вечность, то сжимается в мгновение, когда он, вздрагивая, ловит себя на грани сна. Комната плывёт, углы расплываются, и только мерцающий экран телефона — единственной точкой отсчета в этом качающемся мире. Челка мокнет, как и майка на спине, прилипая к коже, а голова кружится без остановки, прижатая к подушке, что быстро нагревается под ним. Он не мог отделаться от смутного чувства, что из него выходит не воздух, а опаляющие клубы пара с каждым тяжелым выдохом и вдохом, но всё равно зарывается старательнее в плед и пытается согреть тело изо всех сил, дрожа от холода.       Болезненный разум, изведенный до предела, стремительно слабеет, и его затягивает в черноту лихорадочного сна, лишь на периферии улавливая тихий голос и отключение звонка.       А потом, не успевает он и открыть глаза, как чувствует прохладные руки и поцелуи в лоб. Ему поправляют подушку, чтобы он мог присесть, помогают приподняться, вытереть пот и померить температуру. Ризли сквозь дрёму чувствует, как одеяло поправляют, натянув его выше к подбородку с той самой почти ритуальной аккуратностью, с какой Нёвиллет подшивает документы в папки. Даже в заботе он остаётся самим собой, педантичным и бесконечно внимательным. И в этом была вся его суть.       Он слышит, как на кухне тихо переставляют посуду, специально замедляя движения, чтобы не гремели, и этот звук заботливого молчания мягче и отчётливее любой колыбельной. В следующий раз, когда Нёвиллет его будит, Ризли получает в руки сладкий чай с мёдом и новую порцию лекарств вместе с теми самыми обещанными заварными пирожными на двоих. А также сделанные чужим умом и внимательностью, оправленную в очки, отчёты для работы, о которых он так сильно беспокоился. Те были аккуратно убраны в портфель и со спокойной душой позабыты. Теперь единственное беспокойство это само его здоровье и: «Только попробуй заболеть после этого, Нёвиллет». А в ответ ему тихий смех, от которого он и сам беспечно улыбаться начинает.       А самое важное: Ризли одаряется трепетной заботой до самого последнего дня болезни, не чувствуя себя ни капли одиноким и несчастным, даже будучи в слабом и жалко-уязвимом состоянии.       Но и на этом ничто не кончается, а лишь продолжается, как и их любовь, что тянется и бежит дальше, лишь нарастая с каждым днем.