в одиночку, вместе

      Мы сидим здесь, мой подбородок прислоняется к его плечу. Я знаю, что он никогда физически не покажет, что нуждается в этом утешении и поддержке. Это знакомо, но сейчас в нём гораздо больше серьёзности и неопределённости, чем раньше. И всё же, каким-то чудом, мы здесь, сидим на ступеньках магической школы, в одиночку, вместе.       Мои руки в его руках, а он обводит их большими пальцами, постоянно лаская. Он ничего мне не говорит. Я не уверен, что он когда-нибудь снова это сделает, но я очень на это надеюсь. Я вижу, как он сдерживает рыдания, пытаясь оставаться таким же беспристрастным, как и всегда. Я не совсем понимаю, почему, что его теперь удерживает от того, чтобы не сломаться? Когда Годжо и Цумики ушли, он уже не притворяется холодным. Как будто он пытается получить контроль над своим физическим «я», возможно, потому, что это единственное, что он пока может контролировать.       Но даже самый сильный и преданный может сломаться, и через некоторое время он закручивается по спирали. Беззвучные слезы текут внезапно, прежде чем он начнет хрипеть, задыхаясь. Это всё равно что смотреть, как кто-то бьёт его снова и снова, но я видел те времена, когда Фушигуро был на грани смерти, и он никогда не колебался так. Это напоминает мне игрушку-медведя, изношенную и избитую до неузнаваемости, зашитую, но из которой всё ещё вытекают обрывки набивки.       Я убираю руки, нахожу затылок и осторожно кладу их туда. После всего я знаю, что этого действия будет недостаточно. Спасти его будет нелёгким делом, на это потребуется время, но время у меня есть. Если я смогу спасти хотя бы одного человека, и этим человеком будет он, я умру, чтобы это произошло.       Его прерывистое дыхание вырывается у моей груди, его ухо — там, где должно быть моё сердце. Словно он успокаивает себя тем, что в этом мире есть что-то живое, что его ждёт.       Я не могу обещать, что будущее будет добрым, что мы возместим наши потери, что мы снова сможем быть счастливы. Но я буду пытаться снова и снова, даже если это займёт время, пока мы не состаримся и не поседеем, когда все эти ужасы станут далёким воспоминанием, лихорадочным сном. Я буду уверен, что ему больше никогда не придётся оставаться одному.       Спаси как можно больше людей, Юджи. Если ты не хочешь остаться в одиночестве.       По правде говоря, меня не волнует, останусь ли я больше один. Или если я чувствую себя одиноким в какие-то дни. Может быть, это часть моей натуры — всегда отдавать, не быть эгоистичным, или, может быть, одиночество всегда прилипало ко мне, как воображаемый друг детства, который не хочет, чтобы о нём забыли.       Я думаю, Нанамин бы гордился. Годжо-сенсей тоже.       Самое главное — это то, что я стараюсь извлечь максимальную пользу из жизни, которая мне дана, каким бы жестоким и неумолимым ни был мир. Я обязан перед всеми постараться быть счастливым. В конце концов, именно из-за моего безрассудства мы здесь. Моя обязанность — убедиться, что всё это не пройдет зря или, по крайней мере, больше, чем уже произошло.       Мегуми сжимает мою свободную руку. Слабо, но всё же как есть. Он самый сильный человек, которого я знаю, но я не думаю, что сила означает, что ты непобедим. Вот почему я сжимаю её в ответ, чтобы дать ему понять, что я всегда буду здесь, что ему не придётся сталкиваться со своим горем в одиночку — я слишком хорошо знаю, что это такое. Оно съест тебя изнутри, если ты не будешь осторожно идти по этой линии оцепенения и печали.       Краем глаза я вижу приземлившуюся бабочку и, возможно, я слишком много всматриваюсь в неё. Я знаю, что иногда могу, но для меня это символ надежды, что мы можем адаптироваться, трансформировать всё к лучшему. По крайней мере, я могу, и я буду чертовски уверен, что никогда не оставлю Фушигуро позади.       И в мягком закате сумерек я нежно целую его в лоб.