Предельная скорость

Они идут молча, пока не доходят до заброшенной детской площадки. Сухо останавливается на полшага впереди. Он все время прикусывает губу, на лице ходят желваки, руки в карманах ветровки сжаты в кулаки. Дождь переходит в морось, но Сиын уже успел промокнуть насквозь – волосы липнут ко лбу, вода стекает за шиворот. Как только они доходят до старых ржавых качелей, Сухо поворачивается и прислоняется к каркасу. Он выглядит рассерженным, в нем кипит холодный гнев, который Сиыну хорошо знаком. – И как долго ты собирался мне врать? – спрашивает Сухо. Несмотря на обманчиво расслабленную позу, его плечи напряжены, а руки все еще в карманах. Он облизывает губы. Мелькает кончик языка. – Как ты узнал? – спрашивает Сиын. Он встречает сердитый взгляд Сухо, не дрогнув. Сухо смеется тихим, лишенным веселья смехом, и недоверчиво качает головой. – Серьезно? Тебя только это сейчас волнует? – он снова смеется. – Твой отец рассказал. Я зашел вчера вечером, а мне сообщили, что ты больше не ночуешь там по будням. Потому что тебе пришлось перевестись сюда после всего, что произошло прошлым летом. Но мне нужны были подробности, поэтому сегодня я позвонил Ёнъи. Остальное рассказала она. Уён, Ёнбин… Что случилось в Бёксане. Все. Сиын замирает, думая о разряженном телефоне в кармане, обо всех сообщениях и пропущенных звонках, которые посыпятся, как только он найдет зарядку. – Так что? Ничего не скажешь? – спрашивает Сухо. – Я собирался тебе рассказать, – Сиын наконец отводит взгляд. Сухо фыркает. – Ага. И когда? Все тело Сиына напряжено, чувства сходят с ума, каждое ощущение выкручено на максимум. Запах влажной почвы и травы проникает в нос, он почти задыхается. Холодная и влажная одежда липнет к коже. Он почти ничего не слышит, кроме бешеного биения собственного сердца и шума крови в ушах. – Я собирался рассказать, – упрямо повторяет Сиын, – но не хотел тебя расстраивать. Ты только очнулся, когда спросил, и… Сухо снова качает головой и стискивает зубы. – Ты даже не понимаешь, на что я злюсь, да? Сиын сглатывает ком, застрявший в горле. – Если все дело в том, что я сделал, – говорит он, – то я не собираюсь за это извиняться. Сухо отталкивается от металлического каркаса и делает пару шагов вперед, пока их кроссовки не соприкасаются почти нос к носу. – А кто тебя просил, а? Кто просил тебя портить свое будущее, и ради чего? Сиыну требуется несколько мгновений, чтобы понять, что его трясет не от страха, а от гнева. – Никто ничего не сделал, – говорит он. – Те уроды покалечили тебя, и никто за это не заплатил. Ты лежал в коме и не просыпался, а они ушли от ответственности, и всем было насрать. Поэтому я сделал то, чего никто другой не сделал. Сухо выглядит разъяренным. – Я тебя просил? Я просил подвергнуть себя такой опасности? Разве я не говорил тебе бежать? А? Оставить все это? Меня даже не было рядом, чтобы защитить тебя… Слова обжигают, как пощечина. – Мне не нужно, чтобы ты меня защищал, – перебивает Сиын, голос становится холодным. – Я сам могу о себе позаботиться. – Ты? – Сухо наклоняется ближе. Его большой палец касается щеки Сиына, на нем остается кровь. – Ты так в этом уверен? Сиын отталкивает его руку слишком поздно. Прикосновение уже въелось в кожу. – Отпусти меня, – говорит Сиын. Он даже не осознавал, что истекает кровью. Брови Сухо взлетают вверх. – А я держу тебя здесь? – недоверчиво спрашивает он. Такое ощущение, что само присутствие Сухо удерживает Сиына на месте – он не может пошевелиться. Как будто Сиын никогда не сможет от него уйти. – Они это заслужили, – вместо этого упрямо говорит Сиын. – Они заслужили даже больше, чем получили, за то, что сделали с тобой. А ты не злишься? Разве ты не хочешь… Он не знает, как объяснить. Возбуждение, гнев и освобождение, охватившие его, когда он раздробил лодыжку Уёна на куски и вмазал огнетушителем Тэхуну по лицу. Было приятно бить и видеть, как что-то ломается под его ударами. Это казалось правильным. Как правосудие. Как обвинительный приговор. Это единственная справедливость, которую мог бы получить Сухо. И она была от рук Сиына. – Так когда же это закончится? – спрашивает Сухо. Он не подходит ближе, но и не отдаляется. – Ты их избиваешь, потом они преследуют тебя, ты преподаешь им еще один урок, но из тебя тоже выбивают дерьмо. Или они вредят кому-то другому, и ты мстишь за это. Собираешься идти таким путем, пока тебя не убьют? «‎Я бы все повторил, – почти говорит Сиын. – Я бы все равно отомстил за то, что с тобой сотворили». – Что мне еще оставалось? – вместо этого говорит Сиын. – Ничего не осталось. После тебя ничего не осталось… Так что же мне было делать? Сухо смотрит на него так, словно Сиын – это сломанный кубик Рубика, который невозможно собрать, как бы он ни старался. – Да уж, Ён Сиын, тебе кто-нибудь говорил, что ты чокнутый псих? – это звучит уже мягче, гнев постепенно утихает. – Типа, настоящий чертов сумасшедший. Сухо качает головой, прикусывает нижнюю губу и втягивает ее в рот. Сиын следит за этим движением. – Да, – говорит он, заставляя себя отвести взгляд. – Один парень говорил мне это пару раз. Сухо засовывает руки обратно в карманы. – Похоже, он знал, о чем говорил. Они слишком близко – достаточно близко, чтобы Сиын мог видеть маленькое красное пятно на нижней челюсти Сухо. Он не может об этом думать. Ему нужно отойти. Качели слегка скрипят, когда Сиын садится, увеличивая расстояние между ними, скрежет металла рассекает воздух. Он не раскачивается – вся эта конструкция слишком старая и опасная, – просто немного движется взад-вперед, упираясь ногами в землю. Сухо с неохотой присоединяется к нему минутой позже. Он садится на вторые качели рядом с Сиыном. – Ёнъи сказала, что есть видео, – говорит он. – Я хочу посмотреть. Сиын замирает, впиваясь пятками в мокрую от дождя землю. – Нет, ты не хочешь. – Тогда мне стоит спросить кого-нибудь еще? – Сухо наклоняется вперед, обхватив руками цепи. Его лицо наполовину скрыто капюшоном. – Ёнбина? Уёна? Знаешь, я имею право это увидеть. Сиын сглатывает. – Ты не хочешь это видеть, – настаивает он. Носком кроссовки он подталкивает камешек к луже, которая образовалась там, где обвалилась бетонная плитка. – Это не… Ты не хочешь этого видеть. – Почему? – Сухо отталкивается, цепи стонут на ржавых петлях. – Потому что я не могу решить сам? Потому что я не знаю, что для меня лучше? – Нет, я… – У меня уже есть целая куча людей, которые точно знают, как мне нужно поступать, – невозмутимо продолжает Сухо. – Ты тоже хочешь к ним присоединиться? Хочешь сказать, что делаешь это ради моего же блага? Во рту Сиына сухо и кисло, язык прилипает к нёбу. – Дело не в этом, – тихо говорит он. – Я. Я не хочу, чтобы ты это смотрел. Ему до сих пор время от времени снятся кошмары об этом – образы обычно размытые и туманные, но звуки всегда четкие и ясные. В такие ночи Сиын просыпается в поту, футболка липнет к спине. Он никогда этого не забудет, пока жив. Он не хочет, чтобы у Сухо были такие же проблемы. Это эгоистично, но он может с этим жить. – Почему? – спрашивает Сухо. Сиын облизывает губы. – Я все еще вижу это во сне. Там нет… В этом нет ничего хорошего, – признается он. – Я не хочу, чтобы это случилось и с тобой. Просто оставь все в прошлом. Сухо невесело смеется, запрокидывая голову назад. – Ты действительно не понимаешь, да? – он стягивает капюшон и встряхивает волосами как собака, затем поворачивается и смотрит на Сиына, который упрямо выдерживает его взгляд. – Я ничего из этого не помню. На месте этого фрагмента в мозгу пусто. Как будто это случилось с кем-то другим. Херня, это случилось со мной. И я хочу знать. Так покажи мне видео, Сиын-а. «‎Нет», – хочет сказать Сиын. Но в конечном итоге, это не его выбор. – Не здесь, – он поднимается на ноги, и когда встает, качели бьют его под колени. – Пошли. Ты можешь идти? Сухо хмурится, но встает и следует за ним.

+++

До дома Сиына ходит автобус. Пока они идут к остановке, Сухо постепенно замедляется, подволакивая левую ногу каждые несколько шагов. Снова начинается дождь, и они опять промокают, пока бредут остаток пути до навеса автобусной остановки. Сухо, потный и запыхавшийся, упирается ладонями в колени и говорит: – Черт, я действительно не в форме. Ух ты. – Садись, – говорит Сиын. – Автобус должен приехать через три минуты. Стоя у края навеса, он наблюдает, как Сухо добирается до деревянной скамьи, а затем подходит к нему. Скамейка настолько мала, что между ними двумя остается пространство шириной в ладонь. Их колени соприкасаются каждый раз, когда Сухо разводит ноги немного шире. Сиын продолжает украдкой наблюдать, отводя взгляд каждый раз, когда Сухо поворачивается к нему. Мокрые волосы Сухо прилипли к голове, поэтому уши выделяются немного больше, чем обычно. Их кончики покраснели. Челка падает на глаза. Это не должно быть так мило. Это не должно вызывать у Сиына желание протянуть руку и убрать ему волосы со лба. – Насчет тех придурков, – говорит Сухо, откидываясь назад на стенку остановки. – Это с ними ты дрался все это время? Сиын кивает, обхватывая пальцами край лавки. – Чхве Хёман и его приятели. Они в моем классе. Но вся школа такая. Никто не ходит сюда по собственному желанию. Сухо замирает рядом с ним. – Знаешь, тебе действительно не следовало этого делать, – говорит он. – Ты слишком умен, чтобы прозябать в этой жалкой дыре. Сиын мог бы многое сказать. Он мог сказать: «я не думал, что это случится». Он мог сказать: «я вообще не думал». Но правда в том, что Сиын точно знал, что делал. Не было ни замешательства, ни недостатка благоразумия. Когда он вошел в Джисон и ударил Ёнбина лицом о стол, а затем проткнул ручкой плечо – это было намеренно. Когда он нашел Уёна в спортзале и раздробил ему лодыжку на куски – это тоже было намеренно. Он все просчитал, когда взял в коридоре огнетушитель и пошел, чтобы вырубить Тэхуна и Джунчана. Им двигали ярость, гнев и горе, но ход мыслей Сиына был ясным каждую секунду. Он хотел, чтобы они заплатили. Он хотел, чтобы они почувствовали хотя бы половину той боли, которая разрывала его самого. Вернуть им хотя бы часть тех увечий, которые они нанесли Сухо. – Ты говоришь так, словно это был несчастный случай, – говорит он. – Это не так. Меня просто не волновали последствия, потому что какой в этом смысл? Краем глаза Сиын видит, как на него смотрит Сухо. Когда он отворачивается в сторону, Сухо все еще пристально следит за его лицом, приоткрыв рот. Он больше не выглядит злым – как чуть раньше на детской площадке, – но в выражении его лица что-то не так. Сиын не может понять, что. Однако прежде чем кто-то из них успевает что-либо сказать, подъезжает автобус, и они заходят внутрь. При входе они наступают в лужу на краю тротуара, окончательно промочив кроссовки. Они выбирают пустые сиденья в задней части салона и пока идут туда, оставляют за собой мокрые следы. – Боже, как противно, – бормочет Сухо, сгибаясь на сиденье, чтобы стряхнуть грязь с низа джинсов. Они промокли почти до колена. У Сиына дела не намного лучше. Он вымок до нижнего белья и теперь, когда они сидят у открытого окна, начинает дрожать от холода. – Разве ты никогда не носил с собой зонтик? Или хотя бы нормальную куртку? – ворчит Сухо, снимая ветровку и расстегивая молнию на толстовке Сиына. – Давай поменяемся. Все равно мне всегда жарко. Когда Сиын не двигается, Сухо сам практически вытряхивает его из толстовки и переодевает в ветровку, застегивая ее почти до конца. Она все еще хранит тепло его тела и пахнет им. – Как думаешь, что ты делаешь? – решительно спрашивает Сиын, глядя на Сухо, который пожимает плечами и надевает мокрую толстовку Сиына. Она достаточно свободная, чтобы подойти Сухо, только рукава коротковаты. – Но так же лучше, да? – он бросает на Сиына самодовольный взгляд. – Тогда в чем проблема? – Засранец, – бормочет Сиын и отворачивается к окну, чтобы скрыть улыбку, которая так и просится наружу.

+++

Сиыну почти удается забыть, почему они едут к нему домой. Однако эта блаженная отсрочка длится только до тех пор, пока он не набирает код от входной двери. Сухо маячит у него за плечом. Желудок затягивается узлом. Сиын переобувается в тапочки, а затем неохотно сбрасывает ветровку Сухо, чтобы повесить ее на крючок у двери. – Я собираюсь… – он показывает большим пальцем на дверь ванной, оставляя Сухо сражаться со своими кроссовками. Через минуту он возвращается с полотенцем на голове, а второе протягивает Сухо, который на удивление аккуратно отставляет свою обувь в сторону. – Вот. Можешь вытереться. – Ох, – Сухо секунду смотрит на руку Сиына, затем берет предложенное полотенце. – Спасибо. И хотя с волос больше не капает, Сиын все еще чувствует себя мокрым. У Сухо дела навряд ли обстоят лучше, учитывая, что от автобусной остановки до квартиры он упорно шел в промокшей насквозь толстовке. К ливню за окном прибавляется грохот. Приближается первая гроза сезона. Раскатистый гром похож на звук пролетающего над головой самолета. Сиын смотрит в окно, затем снова на Сухо. – Я найду тебе сухую одежду, чтобы переодеться. Он пересекает крошечную гостиную и кухню, Сухо следует за ним по пятам. Он оглядывается по сторонам, пока они идут в спальню. Сиын не может не задаться вопросом, что видит Сухо в простых светло-серых стенах и скудной мебели без каких-либо предметов интерьера, висящих на виду, как у обычных людей. Сразу видно, что Сиын совсем не обустраивал эту квартиру. Он здесь почти не бывал, разрываясь между школой, хагвоном и месяцами почти ежедневных визитов в больницу. – Проходи, – говорит Сиын, распахивая дверь спальни. Он только сейчас осознает, что Сухо впервые заглядывает в его личное пространство. Вся уязвимость Сиына как на ладони. – Ты здесь не часто бываешь, да? – говорит Сухо, осматривая комнату. Он берет в руки какие-то вещи, валяющиеся на полках и на столе, чтобы через мгновение положить их на место, проводит кончиками пальцев по поверхностям, где снова начала собираться пыль. – Нет, – говорит Сиын, прежде чем нырнуть в шкаф. Через мгновение он появляется с парой спортивных джоггеров, достаточно длинных, чтобы подойти Сухо, и с белой футболкой, в которой Сиын спал буквально пару раз, потому что она слишком большая. – Вот. Когда он оборачивается с одеждой, Сухо стоит у пробковой доски над столом с фотографией в руках. – Ух ты, я никогда не считал тебя человеком, который распечатывает такое, – говорит Сухо со странной ноткой в голосе. Когда он переворачивает фотографию, Сиын на секунду замирает, ощущая всем телом вспышку тепла. На ней они вдвоем стоят под деревом – Сиын утыкается лбом между лопаток Сухо, а тот улыбается, запрокинув голову. Это фото сделал Бомсок – единственное, что Сиын сохранил из их группового чата перед тем, как удалить. У него просто не хватило смелости. Вместо этого он распечатал ее в «Кинко» и повесил на доску рядом с полоской из фотобудки, в которую Сухо однажды запихнул Сиына во время их ночных путешествий по Итэвону. Теперь, когда Сухо здесь, это кажется таким очевидным и прозрачным. Доказательство преступления, произошедшего в груди Сиына. – Тебе нужна одежда или нет? – переводит тему Сиын. Сухо кладет фотографию обратно и забирает сверток с вещами. И прежде чем Сиын успевает отвернуться, Сухо стягивает футболку через голову, вытирает ей обнаженную грудь и бросает футболку на подлокотник кресла. – Что? – спрашивает он, оборачиваясь, и только тогда Сиын понимает, что пялится. Сухо хмурится. – Должен ли я…? – он показывает большим пальцем в сторону двери. – Я уберу за собой, если тебя это беспокоит. Пока Сиын переодевается в ванной и обрабатывает рану на щеке, Сухо продолжает рыться в его спальне. Он не наводит хаос и кладет на место все, что берет, но его присутствие мешает. Рябь на поверхности озера, камень, скачущий по воде. Как только Сиын возвращается в комнату, Сухо подходит к нему, засунув руки в карманы спортивных штанов, которые сидят на бедрах опасно низко, и говорит: – Ладно, а теперь покажи мне. Только тогда Сиын осознает проблему. – Телефон разрядился, а зарядка снова у отца, – говорит он. В ответ Сухо поворачивается к своему рюкзаку, который он положил на коврик возле кровати, достает пауэрбанк и передает Сиыну. – Вот, – говорит он. – У бабушки стали случаться приступы паранойи, если она не может связаться со мной из-за разряженного телефона. Когда Сиын подключает телефон к зарядке, начинают сыпаться пропущенные звонки и уведомления о сообщениях от Ёнъи, гудение почти постоянное, экран безостановочно мигает. Последнее сообщение: «прости! просто выговорись! файтин!». Сиын смахивает их все. Сиын находит видео и сует свой телефон в руки Сухо. Ему трудно дышать, в желудке плещется кислота. – Просто нажми на воспроизведение, – говорит он. Он хочет отвернуться. Он хочет уйти. Все, что угодно, лишь бы не сидеть рядом с Сухо на краю кровати и не слушать снова звуки, которые не дают Сиыну забыться даже во сне. Но затем он видит, как Сухо колеблется всего долю секунды, прежде чем нажать кнопку воспроизведения, и снова оказывается втянутым на его орбиту. Он не в силах оторваться. Законы физики гласят, что чем ближе два объекта, тем сильнее гравитационное притяжение между ними. Их колени соприкасаются, Сиыну больше некуда бежать. И хотя он смотрел видео целиком только один раз, звуки на записи глубоко отпечатались в его сознании. Он помнит все: вступительное слово Уёна, обмены ударами, насмешки. Глухой звук, когда тело упало на ринг. И дальше еще больше – удары руками и ногами, ругательства сквозь зубы. Тошнотворный хруст ломающейся кости. Тяжелое дыхание, когда они поняли, что натворили. Подступающая паника, когда до них дошло, что Сухо не дышит. Видео резко обрывается, когда Уён выключает трансляцию. Сиын не смотрит на экран, но все слышит, каждый звук в ушах как выстрел. Ему следовало дать Сухо наушники. Что-нибудь, что могло заглушить это. Когда запись заканчивается, в комнате повисает тишина. Сиын косится на Сухо, который смотрит на телефон с непонятным выражением лица. Его челюсть яростно сжата, и Сиын видит, как он сглатывает – раз, второй, – прежде чем вернуть телефон. – Это как смотреть драму, понимаешь? – говорит Сухо мгновение спустя. – Как будто это случилось с кем-то другим. Я думал, что вспомню, но… Ничего. Сиын облизывает губы. – Зачем тебе это помнить? – спрашивает он. Сухо пожимает плечами. – Наверное, мне интересно, что еще я забыл. Не типа событий или чего-то еще. Просто… другие вещи. Что я чувствовал. О чем думал. – Теперь понимаешь? – спрашивает Сиын. – Почему я не мог смириться и отпустить? Что, если бы это был я? Что бы ты сделал? Это не вопрос азарта. Сиын знает, что Сухо тогда преследовал тех, кто избил Сиына и сломал ему руку. Сухо гневно раздувает ноздри, и это является красноречивым ответом. Сухо поворачивается и смотрит на него, затем снова на телефон, который Сиын держит в руках. – Давай остановимся, ладно? – говорит он. – Давайте просто перестанем сражаться. Мне уже достаточно. – А что, если они не остановятся? – спрашивает Сиын. Сухо сталкивает их колени вместе. – Тогда первым делом ты приходишь ко мне.

+++

Дождь не утихает, хотя день уже незаметно сменяется вечером. Гроза приходит и уходит, но даже когда глубокий раскатистый гром и вспышки молний утихают вдали, ливень продолжается, перемежаясь градом. Он стучит в окна, словно камушки, брошенные в окно мелкими засранцами ради забавы. – Тебе не следует выходить на улицу в такую погоду, – говорит Сиын, доставая из холодильника бутылку воды. Сухо сидит за кухонным островом, скрестив руки на груди, и смотрит в окно. Словно в подтверждение слов Сиына, новая волна града начинает барабанить по окнам, заглушая все остальные звуки. Сиын кидает закрытую бутылку воды Сухо, тот ловит ее в последний момент. – Да, но не похоже, что это скоро прекратится, – говорит он. Крышка слетает с бутылки без особых усилий, а затем Сухо запрокидывает голову, чтобы попить. Его кадык поднимается и опускается при каждом глотке. Сиын смотрит в сторону, пока Сухо не убирает бутылку ото рта. – Ты мог бы переночевать сегодня здесь, – предлагает он. Его ладони, до этого сжимавшие бутылку воды, становятся влажными. – У меня есть футон. Сухо оживляется. – Что, правда? Но разве тебе не будет неудобно? Ты не привык спать на полу. – Одну ночь как-нибудь переживу, – говорит Сиын, пожимая плечами. Вероятно, он совершает ошибку. Сиын должен перебороть свою влюбленность. Ему следует попытаться растоптать трепещущее чувство в груди вместо того, чтобы подпитывать его. Это слишком легко представить – Сухо, спящий в его постели, сонный, немного помятый и ласковый с утра, – но Сиын не должен зацикливаться на таких вещах. Это плохо кончится. В конечном итоге ему будет больно. – Если да, то я согласен, – говорит Сухо. Он убирает бутылку с водой и ставит локти на столешницу, упираясь подбородком на руки. – Ты точно уверен? Сиын кивает. – Тогда я позвоню бабушке, ладно? И давай придумаем, что мы будем есть на ужин. Я умираю с голоду. Сухо слезает со стула, чтобы пойти позвонить, а Сиын быстро осматривает содержимое холодильника, но там почти ничего нет. В основном, бутылки с водой. Несколько энергетиков. Одинокий странный треугольный кимбап, завернутый в пластик, и несколько яиц. – Ну что? – спрашивает вернувшийся Сухо. Сиын снова ненадолго открывает холодильник, чтобы Сухо мог взглянуть на пустые полки. – Нам придется заказать доставку. В итоге они заказывают чачжанмён и дополнительную порцию тансуюка, когда оказывается, что можно получить скидку в пятьдесят процентов, если заказать две порции лапши. – Что? Это выгодная сделка, – говорит Сухо, нависая над плечом Сиына, и нажимает «Добавить в корзину» на его телефоне. Сиына всегда пугает, какой Сухо теплый, какой сильный. Всякий раз, когда он подходит достаточно близко, чтобы Сиын мог почувствовать тепло его тела, в его собственном как будто начинается цепная реакция: нервы загораются, срабатывают синапсы. – Твоя бабушка не против? Что ты не будешь ночевать дома? – спрашивает Сиын, пока они ждут. Сухо лежит на диване и играет в какую-то игру на телефоне, которую купил, пока торчал в больнице. «Хорошо для тренировки мелкой моторики», – сказал он как-то Сиыну. Он выглядит совершенно по-домашнему. – М-м, – кивает Сухо. – Она сказала, что ничего страшного, потому что это ты. «Ох». – Я рассказал ей и о репетиторстве, – ничего не заметив, продолжает Сухо. – И она сказала, что мы можем пользоваться домом в любое время. Но мы могли бы приезжать сюда на несколько дней, чтобы тебе не приходилось все время мотаться туда-сюда, как думаешь? Или выходить куда-нибудь в город, чтобы не слишком скучать. – Хорошо, – Сиын сидит у острова и развлекается с этикеткой на бутылке воды – снимает ее и приклеивает обратно. – Когда ты хочешь начать? – Мне нужно ездить в больницу на физиотерапию четыре раза в неделю еще несколько недель, так что, может, когда я с этим закончу? – Сухо смотрит на Сиына поверх телефона. Его ноги слишком длинные для маленького диванчика, который родители Сиына купили, чтобы обставить эту квартиру. – Врачи говорят, что после этого сократят посещения до двух раз в неделю и дадут несколько упражнений для дома. Еще должны разрешить тренировки с легким весом в спортзале. Сиын вздрагивает, когда в следующий момент раздается дверной звонок – слишком непривычно, ведь в этой квартире практически никого не бывает. Кроме его родителей, никто никогда не видел это место изнутри, даже Ёнъи. А теперь есть Сухо, который выглядит так, будто живет здесь и органично вписывается в пространство. Ну и что? Разве это что-нибудь меняет? Сухо легко вписывается везде, куда бы он ни пошел, всегда рад плыть по течению. Почему бы ему и в квартире Сиына не выглядеть как дома? – Эй, это реально очень хорошая еда, – говорит Сухо, после первого кусочка уголки его рта уже испачканы соусом из черной фасоли. – Ты уверен, что раньше у них не заказывал? Сиын смотрит на него. – Я не часто заказываю еду навынос. Сухо кивает, указывая на Сиына своими одноразовыми палочками. – Видишь, вот почему тебе нужен хороший курьер, который принесет тебе что-нибудь независимо от того, заказывал ты или нет. – Ты сказал, что не сможешь вернуться на старую работу, – замечает Сиын, глядя в сторону. Они сидят рядом за кухонном островом. Под столешницей Сухо небрежно прижимается коленом к колену Сиына. – А других курьеров я не знаю. Сухо в ответ взрывается смехом и качает головой. – Ты забавный парень, Ён Сиын. Он единственный, кто так думает.

+++

Остаток вечера Сиын делает домашнее задание, а Сухо тем временем перебирается на кровать и, растянувшись на простынях, наблюдает за ним, периодически отвлекаясь на игру в телефоне. Сиын сидит спиной к Сухо и даже так чувствует его взгляд – кожу головы покалывает, все тело ощущает на себе пристальное внимание. Но если они собираются учиться вместе, Сиыну стоит к этому привыкнуть, потому что Сухо такой. Сиын изо всех сил старается игнорировать взгляды, лишь изредка оглядываясь через плечо, и в какой-то момент обнаруживает, что Сухо перевернулся на живот и продолжает возиться в своем телефоне, обняв подушку Сиына и уложив на нее подбородок. – Что? – спрашивает он, как только Сиын снова оборачивается. – Я сильно мешаю? Извини, виноват. Сиын качает головой. – Все в порядке, – он снова оборачивается, обещая себе, что это был последний раз. Уже через пятнадцать минут Сиын снова пробует бросить украдкой взгляд, но вовремя себя одергивает. В итоге он разочарованно откладывает книги и откатывается на стуле от стола. – Все сделал? – Сухо оживляется и бросает телефон на простыни. – Ага, – Сиын смотрит на часы. Уже почти девять вечера. Домашняя работа сделана, но он надеялся наверстать упущенное. Однако сегодня, похоже, не судьба. Вместо этого Сиын поворачивается на стуле лицом к кровати. Это ошибка. Сухо, видимо, задремал на несколько минут, пока Сиын отвернулся, и теперь смотрит на Сиына мягким, слегка расфокусированным взглядом, на губах кривоватая улыбка. – Что? – спрашивает он, и Сиын понимает, что снова пялится. – Ничего, – говорит Сиын, выпрямляясь. – Я собираюсь в ванную. Следующие пятнадцать минут он проводит под душем, словно пытаясь заставить все чувства утечь в канализацию вместе с водой. Поскольку Сухо находится за стенкой, Сиыну трудно заставить свои мысли не блуждать, где не надо. Не позволять себе представлять вещи, которые ни к чему не приведут. Потому что Сиын хочет того, чего у него нет. Раньше он никогда не думал о себе как о человеке, особо интересующимся тем, чем другие мальчики хвастались приглушенными голосами, похлопывая друг друга по плечу и толкая локтями под ребра. Он мог сказать, что некоторые девушки были хорошенькими, но это всегда было с налетом отстраненной оценки, которую можно применить к произведению искусства, а не к живому человеку. Только когда в его жизни появился Сухо, Сиын понял, что означает этот горячий клубок в низу живота. Почему он просыпался липким, с жаром во всем теле, отчаянно вжимая бедра в матрас. Физиологию он понимал. Но психология ставила его в тупик. Он всегда думал, что просто не интересуется сексом, как его ровесники, но неожиданно выяснил, что ошибался. Хотя теперь, оглядываясь назад, некоторые вещи приобретали смысл. Несколько раз во время зимних каникул, на последнем году обучения в средней школе, Сиыну приходилось заходить в спортзал, чтобы передать что-нибудь отцу. Странное, скованное чувство появлялось в животе всякий раз, когда кто-то из младших парней сборной, потных, в расстегнутых на груди куртках, проходил мимо. Однако сейчас все намного хуже. Сиын продолжает ждать, что это чувство пройдет, но оно проникает прямо под кожу и не отпускает. Он продолжает думать о невозможных вещах: каково было бы притянуть Сухо за футболку ближе и прижаться к его губам своими; каково было бы опрокинуть его на себя и почувствовать вес тела Сухо, пока они целуются. Стук в дверь пугает его настолько, что он чуть не поскальзывается, ухватившись за что-то в последнюю секунду. На один душераздирающий миг Сиыну кажется, что привыкший к общественному душу Сухо просто завалится внутрь. Но сквозь плеск воды Сиын слышит только глухой звук, когда Сухо прислоняется к двери. – Эй, кто такой Мин Джонхён? Он звонит тебе прямо сейчас. «Дерьмо». Сиын выключает воду и хватает полотенце. Он торопливо вытирается, накидывает пижаму и выбегает из ванной. Сухо стоит у двери с телефоном Сиына в руке. Он протягивает его, почесывая затылок, будто его поймал учитель. – Твой телефон не переставал вибрировать, – оправдывается он. Сиын просматривает историю звонков: три пропущенных за последние десять минут. – И вообще, кто этот парень? – небрежно спрашивает Сухо, пока Сиын нажимает кнопку повторного набора. – Кто-то из твоей школы? – Да, – Сиын слушает звуковой сигнал в трубке. – Над ним издеваются Хёман и его дружки. Я сказал ему позвонить, если что-нибудь случится. Сиын долго ждет, проходят секунды, пока, наконец, Джонхён не берет трубку и тихо говорит: – Да? – Это Ён Сиын. Что-то случилось? Джонхён делает глубокий громкий вдох. – Хёман и остальные последовали за мной домой из хагвона, – говорит он с легкой дрожью в голосе. Он тяжело дышит, как будто бежал. – Я оторвался от них у входа и без кода они не пройдут, я сейчас дома, но… Сиын устало закрывает глаза. – Никому не открывай дверь, – говорит он. – Наверное, они просто хотели тебя напугать. Все будет хорошо. Они же не знают, в какой ты квартире, верно? Рядом с ним хмурится Сухо. – Нет, – говорит Джонхён. – В списке жильцов имя моей мамы. – Хорошо, – вздыхает Сиын. – Тогда с тобой все будет в порядке. Дверь никому не открывай, поговорим завтра в школе. С этими словами он отключается, Сухо смотрит на него с любопытством. – Что? – спрашивает Сиын. – Ничего, – говорит Сухо. – Просто интересно, что случилось. – Иди в душ. Позже расскажу.

+++

Выясняется, что у Сиына нет футона. В шкафу, где он раньше лежал – между стопками полотенец и простыней, – Сиын видит лишь пустоту. – Наверное, отец забрал обратно, – говорит Сиын. Он ломает голову над решением, которое не заставит его спать на слишком маленьком даже для него диване. Сухо со своим ростом сможет разместиться только на кровати, а единственное запасное одеяло настолько тонкое, что оно не особо поможет, если Сиын уляжется на деревянном полу. Рядом Сухо переминается с ноги на ногу. На нем только боксеры и самая большая футболка Сиына, а волосы после душа настолько влажные, что капли воды стекают по шее. – Ну, это не такая уж и проблема, – говорит он. – Я лягу на полу. Просто дай мне одеяло и подушку, и все будет нормально. – Нет, – Сиын закрывает дверцу и поворачивается к нему лицом. – Не глупи, ты не будешь спать на полу. Я лягу на диване. Сухо фыркает. – На этом? – показывает он пальцем. – Даже ты не настолько миниатюрный. Ты не уместишься, просто свихнешь себе шею. – Бери кровать, – настаивает Сиын. – Я что-нибудь придумаю. Сухо морщится. Он прислоняется к стене, раскачиваясь взад-вперед на пятках, как будто скопившуюся в его теле энергию больше некуда деть. – Ну если подумать, твоя кровать довольно большая, – говорит он. – Держу пари, что мы оба поместимся. Первый порыв: сказать «нет». То, как реагирует его тело – внезапно и инстинктивно, – уже веская причина. Он не сможет спать в одной постели с Сухо и не выдать себя. Сухо поймет, потому что язык Сиына может солгать, а его предательское тело – нет. Но если он будет слишком сильно протестовать, не покажется ли это странным? Сухо захочет узнать причину, а Сиын не сможет ответить. Он не может просто сказать: «Ты мне слишком нравишься». Он не может сказать: «Каждый раз, когда ты прикасаешься ко мне, я чувствую, что у меня вот-вот случится сердечный приступ». – Хорошо, – говорит Сиын, стараясь звучать как можно более непринужденно. – Но тебе лучше не храпеть.

+++

Это должно быть легко. Они просто лежат рядом в темноте. Почему же тогда его слегка подташнивает, а сердце бьется так, будто он только что пробежал десять километров? Но он ничего не может с этим поделать: пока Сиын смотрит в потолок в ожидании сна, его тело остро ощущает каждое место, где они соприкасаются. Такое чувство, словно он только что проглотил рой пчел – странное ощущение в животе и непрерывное жужжание под кожей. Рассеянный оранжевый свет уличного фонаря проникает через окно в комнату, разливаясь по одеялам и спящему Сухо. Сухо спит на животе, уткнувшись лицом в подушку, и это не должно вызывать у Сиына глупые мысли, но вызывает. Он пялится, у него пересохло во рту и кровь стучит в ушах, когда Сухо ерзает на подушке, перемещаясь ближе к центру кровати и еще больше стягивая одеяло с Сиына. Сухо не храпит, нет, но его дыхание становится тяжелее и немного громче во сне. Сиын прислушивается к этим звукам, задаваясь вопросом: не этого ли не хватало в его жизни все это время? Чтобы кто-то дышал рядом с ним в темноте. Несмотря на внутреннее смятение, это кажется правильным. Это кажется настолько правильным, что у Сиына до боли сводит живот. Сухо издает еще один тихий звук и что-то бормочет во сне. Это не должно быть таким милым. Это не должно вызывать в Сиыне столько нежности. Теперь он знает о Сухо то, что мало кто знает, несмотря на его многолетнюю практику сна во время уроков. Но даже тогда он не выглядел таким беззащитным, таким юным. Его плечи всегда были напряжены, он был готов в любой момент вскочить и принять бой. Здесь Сухо спит безмятежно, обняв подушку, и время от времени слегка причмокивает. Ощущение, будто Сиын прикоснулся к чему-то запретному. Чтобы не совершить глупость, он откатывается в сторону, поворачиваясь к Сухо спиной. Ему следует поспать. Но идут минуты, а Сиын так и лежит с закрытыми глазами, вслушиваясь в тихое посапывание позади себя. Когда Сиын отодвигается еще немного дальше, Сухо издает сквозь сон мягкий тихий звук и перекатывается вперед, обнимая Сиына за талию. Сиын замирает, сердце колотится в груди, пытаясь подняться к горлу. Оно бьется настолько оглушительно громко, что он задается вопросом, почему Сухо еще не проснулся. Он считает долгие, бесконечные секунды и ждет, когда Сухо отвернется. Ждет, когда он повернется спиной, чтобы Сиын мог выскользнуть из постели и принять холодный душ. Вылить себе на голову бутылку воды. Сделать все, что угодно, лишь бы остановить этот невыносимый жар, который лихорадочно разливается по всему телу. Но Сухо только прижимается еще ближе и зарывается лицом Сиыну между лопаток. Он не должен вспыхивать как спичка просто потому, что к нему прикоснулись. Не должно быть ощущения, что все тело горит, а в легкие при каждом вдохе не поступает воздух. Какая-то невидимая сила сдавливает его, будто тяжелый сапог наступает прямо на солнечное сплетение. Сиын невольно задается вопросом, как скоро это проломит ему грудь. Сиын ждет. Секунды превращаются в минуты, а тело восстает против него. Жужжание под кожей теперь больше похоже на дрожь, на подступающее землетрясение. Возможно, если он будет достаточно осторожен, ему удастся высвободиться из хватки Сухо и заснуть на диване, свернувшись калачиком. И плевать на шею. Здесь невыносимо. Нос Сиына полон запаха Сухо, немного приглушенного привычным гелем для душа, но все еще безошибочно узнаваемого. Он чувствует, как тело Сухо оплетает его и толкает Сиына на матрас. Сухо всегда был очень теплый, но сейчас он горячий как печка, к которой прижат Сиын. Очень твердая и сильная печка. «‎Остановись, – отчаянно ругает себя Сиын, прикусывая щеку так сильно, что чувствует привкус крови. – Прекрати». Он не может продолжать лежать здесь, когда его тело так реагирует на прикосновения Сухо. Ткань боксеров неприятно давит на эрекцию. Это неловко. Унизительно. Ничего же не происходит, они просто спят в одной кровати, Сухо слишком возится во сне, а Сиын уже скомпрометирован. Он лежит максимально неподвижно, надеясь, что хватка Сухо ослабнет. Но когда он собирается отодвинуться, Сухо прижимается крепче, притягивая Сиына ближе, и что-то бормочет ему в затылок. Сиын медленно и прерывисто дышит, пытаясь успокоиться. Он делает вдох, и еще, но каждый раз кажется, что в легких не хватает воздуха. В конце концов, бешеное биение сердца успокаивается, напряжение в теле уступает место боли, пронизывающей до костей. Сиын устал. Он измотан. Он все еще чувствует те места, где они соприкасаются, но только на этот раз у него нет сил бороться.

+++

Сиын просыпается от ощущения тяжести чужого тела: Сухо навалился на него во сне. Сиын весь вспотел, кожа влажная, волосы прилипли к затылку, правая ступня слегка онемела в том месте, где Сухо прижимает ее к матрасу. Между ними не осталось ни сантиметра расстояния, тела сплетены так, словно идеально подходят друг другу. Горло Сиына сжимается, в груди слишком много воздуха, чтобы можно было дышать. Как будто он гелиевый шарик, который вот-вот оторвется от земли. Позади него Сухо ерзает с тихим, удовлетворенным звуком, прижимаясь бедрами к Сиыну. Сиын замирает. Нельзя не заметить твердость, прижатую к его бедру, и то, как бедра Сухо едва заметно двигаются, а изо рта вырывается тихий стон. На один лихорадочный момент Сиын раздумывает о том, чтобы просто позволить этому случиться. Ему не придется ничего делать. Он мог бы просто лежать здесь и ждать, когда все закончится, и тогда это воспоминание останется с ним до конца жизни. Но это несправедливо по отношению к Сухо. Принять по ошибке дружеские прикосновения за что-то большее никогда не заканчивается хорошо для таких, как Сиын. Сухо был бы не против, но Сиын не должен этого хотеть – не от Сухо, чья единственная вина заключается в том, что он слишком добр к Сиыну, и определенно не так. Это черта, которую Сиын не может пересечь, как бы сильно он этого ни хотел. Для него это тоже плохо. Это калечит ему и голову, и сердце. И может разрушить его навсегда. Ён Сиын, уничтоженный толикой доброты. Как забавно. То, чего не смогли сделать ни удары, ни пинки, Сухо удалось простым прикосновением. Если Сухо ненадолго и просыпается, когда Сиын высвобождается из его объятий и выскальзывает из кровати, он этого не показывает. Вместо этого он зарывается в теплое место, оставленное телом Сиына, и снова засыпает. На улице едва посветлело. Электронные часы на кухне показывают пять тридцать семь утра. Сиын открывает дверь ванной, бросает одежду на пол и идет прямо в душ, включая настолько холодную воду, насколько может выдержать. Все его тело наэлектризовано, статические разряды вот-вот воспламенятся. Все горит, непрерывный жар кипит в груди. Оказавшись под струями воды, Сиын поднимает голову и закрывает глаза, чтобы в них не попала вода. «Остановись. Пожалуйста. Мне нужно, чтобы это прекратилось, – безмолвно умоляет он, но тело отказывается слушать». Он снова прикусывает и так уже болезненно опухшую щеку и прижимается лбом к холодной плитке. Затем, крепко зажмурившись, он обхватывает себя рукой и дрочит, грубо и болезненно, пока не кончает на кафель. Часть белых капель исчезает в канализации. Глаза горячие и опухшие, в них щиплет, но он отказывается их открывать. Это сделает все реальным. То, что произошло. То, что сделал Сиын. Через несколько минут грудь перестает так бешено вздыматься, но Сиын все равно остается под струями, пока не начинает дрожать. Мурашки бегут по рукам, по груди. Зубы стучат. С комом в горле он вытирает плитку, избавляясь от улик. Сиын выходит из душа, чувствуя легкую тошноту. Он вытирается полотенцем, расчесывает волосы, затем одевается и идет на кухню. Он не может вернуться в свою спальню, где Сухо все еще спит и ни о чем не догадывается. Вместо этого он наливает себе стакан воды и сидит у стола, глядя в окно на восходящее солнце. В половине седьмого дверь спальни с тихим скрипом открывается, и все еще полусонный Сухо плетется в гостиную. Шорты висят низко на бедрах, обнажая узкую дорожку волос, исчезающую за поясом. Он засовывает руку под футболку и, зевая, почесывает грудь. – Как дела? – спрашивает он. – Почему ты здесь сидишь? Я же не храпел? И не стягивал с тебя одеяло, нет? Сиын смотрит на открытый рот и напряженные плечи. Он качает головой. – Ты ничего не делал, – лжет он. – Я недавно проснулся и не смог снова заснуть. Сухо склоняет голову набок, и на мгновение Сиын думает, что он собирается вывести его на чистую воду. Что он посмотрит на Сиына и скажет: «Лжец. Я знаю, что произошло». Но Сухо просто смотрит на него несколько секунд, затем кивает, ероша волосы на затылке. – О, хорошо, окей. Так что на завтрак? – он снова зевает и присаживается на другой стул. – Я всегда ужасно голоден после хорошего сна. – Обычно я просто покупаю кимбап по дороге в школу, – говорит Сиын. – Не думаю, что в холодильнике что-то есть. Сухо хмурится. – У тебя есть хотя бы рис? – спрашивает он, соскальзывая со стула, и роется в шкафчиках, будто уже чувствует себя как дома. Это разбивает Сиыну сердце. Мгновение спустя, с торжествующим «Ах-ха!», Сухо вытаскивает нераспечатанный пакет риса, банку с кунжутом и едва тронутую пачку морских водорослей, а затем поворачивается к холодильнику. Со своего места Сиын может видеть только широкие плечи Сухо, скрывающие его содержимое. – Эй, – Сухо оборачивается с коробкой яиц в руке. – Они еще живые? Сиын отводит взгляд от голой полоски кожи над поясом его шорт. – Просто проверь срок годности. – Ты из тех, кто никогда не проверяет яйца, – говорит Сухо, но послушно осматривает коробку. – Да не, вроде все в порядке. У тебя же есть рисоварка? Пятнадцать минут спустя он ставит на столешницу две миски риса с жареным яйцом и водорослями, а затем открывает все ящики по очереди в поисках ложек. – Выглядит хорошо, правда? – говорит он небрежно, в то время как Сиын молча смотрит на миску с рисом. Он не может вспомнить, когда в последний раз кто-то готовил для него. – Здесь не хватает зеленого лука, но все равно должно быть вкусно. Сиын откусывает кусочек. Желток – желтый и блестящий – растекается по рису, когда он ковыряет яйцо ложкой. Он чувствует вкус поджаренного кунжута, который хорошо сочетается с морскими водорослями, желток приятно ощущается на языке. – Вкусно, – говорит он, улыбаясь в миску и не глядя на Сухо. Сухо садится рядом, расставляя ноги так, что его колено касается бедра Сиына, и тоже набрасывается на еду, издавая удовлетворенные звуки, пока жует. – Лучше, чем магазинный кимбап? – спрашивает он, толкая Сиына локтем. Вместо ответа Сиын откусывает еще кусочек и кивает. – Давай поедим, – говорит Сухо, продолжая жевать. – А потом я провожу тебя в школу.

+++

– Эй, могу я по-быстрому принять душ, пока мы не ушли? – спрашивает Сухо почти месяц спустя, прислонившись к двери ванной, пока Сиын заканчивает чистить зубы. Это происходит с поразительной регулярностью. С того дождливого дня, когда Сухо пришел за Сиыном в Ынчжан, он ночует минимум два раза в неделю, встречая Сиына после хагвона или переправляясь через реку достаточно рано, чтобы поймать Сиына по дороге из школы. После третьего раза Сиын опять привез из дома отца футон. Он вытащил его вечером, потому что стало ясно, что Сухо останется ночевать, но тот нахмурился: – Это зачем? – спрашивает он, скрестив ноги на кровати Сиына и наклонившись вперед, чтобы посмотреть через край. – Чтобы я мог спать, – озвучивает Сиын очевидную вещь. – Мы не можем продолжать спать в одной постели. Сухо хмурится. – Почему нет? Я пинаюсь во сне? «Нет, – думает Сиын. – Я не могу быть так близко. Мне от этого плохо». – Тебе будет удобнее, – говорит он, стягивая одеяло на пол. – И я не буду тебя будить, если мне придется встать пораньше. Сухо не выглядит убежденным, но соглашается: – Хорошо. Да, конечно. Если ты этого хочешь. Вот и все. Сейчас идет четвертая неделя их нового распорядка. Это имеет смысл. Ёнъи работает днем и вечером, а Сухо по-прежнему проводит большую часть утра и обеда на физиотерапии или – с прошлой недели – в спортзале. Наверное, ему скучно, а общение с Сиыном – самый простой способ скоротать время. Скоро у них начнутся учебные занятия, но пока есть только это. Сухо приезжает два или три раза в неделю и остается на ночь. Это сбивает с толку Сиына и его смущенное сердце. Они и раньше были близки, но теперь расстояние сократилось почти до нуля. Сухо чувствует себя как дома в личном пространстве Сиына. Ему некуда сбежать, потому что теперь все напоминает ему о Сухо. Он всегда здесь, в пределах досягаемости, и это опасно. Сиын выплевывает зубную пасту, полоскает рот, а затем говорит: – Да, конечно. Иди в душ. Прежде чем он успевает сделать что-нибудь еще, Сухо заходит в ванную, включает воду в душе, затем стягивает футболку через голову, давая Сиыну возможность рассмотреть его обнаженный торс. Хотя он только недавно снова начал тренироваться – неделю назад врачи разрешили ему заниматься с легким весом и небольшими кардионагрузками, – ничто не может отнять у него естественную ширину плеч и тонкую талию. Какие бы упражнения он ни выполнял во время физиотерапии, должно быть, они тоже приносят свои плоды, потому что грудные мышцы Сухо более выражены, чем помнит Сиын. В горле пересыхает, язык прилипает к нёбу. Сиын резко отворачивается, но недостаточно быстро, чтобы не увидеть смущенное и хмурое выражение лица Сухо. – Ой, прости, чувак, – говорит он. – Мне надо…? – Нет, – говорит Сиын, направляясь к двери. – Все в порядке. Пойду соберу рюкзак. Ложь подвергается серьезному испытанию всего несколько минут спустя, когда Сухо выходит из ванной в одном нижнем белье. Капля воды стекает по его шее, вдоль ключицы и ползет по груди. Это совсем-совсем не хорошо. Сиын в опасности, он борется со своим телом – прилив гормонов, ощущение, будто у него сердце взорвется, если он будет слишком долго смотреть на Сухо, – и с треском проигрывает. – Черт, ты не видел мою толстовку? – спрашивает Сухо, совершенно не обращая внимания, что Сиын выглядит, словно кто-то скручивает его внутренности. – Клянусь, я оставил ее на стуле, но… – Вот она, – Сиын пересекает комнату, чтобы взять аккуратно сложенную толстовку с комода. – Я нашел ее на полу. Сухо какое-то время сражается с толстовкой, пытаясь натянуть ее через голову, но его ухо застревает в капюшоне, и Сиын снова может дышать. Так и продолжается. Сухо приходит, и простыни на кровати Сиына пахнут им. Он вторгается в повседневную монотонность и придает его жизни цвета, о существовании которых Сиын даже не подозревал. Он всегда так близко, всегда прикасается к Сиыну. Это похоже на удар током – так тело Сиына реагирует на прикосновения. Как лизнуть батарейку. Статический заряд, ожидающий превращения в искру. Со временем Сиын привыкает к этому. Он знает, что никуда не денется – по крайней мере, пока Сухо продолжает вовлекать Сиына на свою орбиту. Планета, движущаяся недостаточно быстро, чтобы избежать гравитационного поля своей звезды. Но, возможно, со временем этот голод притупится, перестанет оставлять такие больные укусы и следы.

+++

В последнюю неделю мая звонит мать, чтобы договориться о встрече. – Мы давно не виделись, – говорит она. – В пятницу вечером я свободна. Давай поужинаем. В пятницу у Сиына в планах было пойти с Ёнъи и Сухо в караоке, потому что у Ёнъи выходной, и она умоляла достаточно долго, чтобы Сиын наконец сдался. Но можно присоединиться к ним и позже. Он знает свою мать: та может отменить встречу в последнюю минуту или уйти из ресторана через пятнадцать минут по какому-то срочному делу. Она так не поступает, и это хорошо, потому что ей нужно кое-что услышать. И Сиын считает, что лучше, если она услышит это лично от него. – Как школа, Сиын-а? – спрашивает она, когда они садятся. Это одно из тех высококлассных мест, которые ей так нравятся. Меню настолько короткое, что умещается на одной странице. Когда официант приходит принять заказ, она заказывает пасту с лобстером и закуску к салату для них обоих, хотя Сиын не очень-то любит лобстеров. – Подготовка к экзаменам идет хорошо? У нас же не будет повторения прошлого года, надеюсь? – Нет, – говорит Сиын, глядя на пустую тарелку перед собой. То, как она может заставить его почувствовать себя ничтожным всего несколькими предложениями, дезориентирует. – Я на верном пути. Она одаривает его дежурной улыбкой. – Это радует. Учитывая, насколько нестабильна твоя посещаемость хагвона. Вот оно. Сиын глубоко вздыхает и говорит: – В этом году я собираюсь бросить хагвон. Мать почти отшатывается и уже открывает рот, когда подходит официант с водой и бокалом вина, который она заказала себе к ужину. Ее плечи напряжены, она ждет, пока официант не уйдет. – Ни за что, – тихо говорит она. Как будто ей неловко, что эти слова вообще сорвались с губ Сиына. Как будто она ожидала от него большего. – Какая чушь. Ты не бросишь хагвон. – Это всего лишь факультатив, – настаивает Сиын, поднимая на нее взгляд. – Я уже знаю материал. Могу заниматься самостоятельно. Я знаю, как учиться. Глаза его матери сужаются. – Не смеши. Это из-за того мальчика? – желудок Сиына сжимается, когда мать пристально смотрит на него. Что бы она ни искала в его глазах, видимо, находит, потому что недоверчиво качает головой. – И ты собираешься… Что, выйти за него замуж? Сиын-а, будь разумным. Вам понадобится хорошо оплачиваемая работа. Как думаешь, сможете ли вы получить ее без хорошего образования? Вам нужно думать о будущем. Что, если однажды ты встретишь хорошую девушку и захочешь создать семью? – Имеешь в виду, как ты и папа? Он наблюдает, как краска сходит с ее лица. – Что с тобой не так? – спрашивает она, понизив голос. – Это какой-то запоздалый подростковый бунт? Сиын-а… Я закрывала глаза на все, что произошло в прошлом году. Знаю, что тебе было тяжело. Но нельзя по прихоти выбросить все, над чем так долго работал. Она снова делает паузу, когда официант приносит закуски. Сиын чувствует легкую тошноту при мысли о том, что надо что-то съесть. Единственная мысль, которая крутится в его голове – эхо голоса матери. «И ты собираешься... Что, выйти за него замуж?» Фраза жжется как пощечина, щеки пылают от этого фантомного ощущения. «Так глупо, – думает он». Они бы в любом случае не смогли этого сделать. Это не имеет значения – не должно иметь. Но тон, эти слова, полные недоверия, – вот что хуже всего. – У меня хорошие результаты тестов, – говорит он. – Достаточно хорошо для SNU. И ты сама знаешь – я и так не хожу. Так какой смысл платить? Дело не только в Сухо. Мы все равно будем учиться вместе. Этой зимой ему предстоит сдать специальный квалификационный экзамен. Сиын смотрит угрюмо, внутри все кипит. Мать смиренно вздыхает. – Я поговорю с твоим отцом, – говорит она. Она должна знать, что не сможет заставить его посещать хагвон. Что бы она ни сделала, Сиын будет делать только то, что считает нужным. Это не капитуляция – пока нет, – но уже близко. Они едят в напряженном молчании, паста с лобстером на вкус напоминает картон. Губы матери сжаты в тонкую недовольную линию, как будто вино, которое она пьет, на редкость кислое. Ему интересно, как она узнала. Может, она поняла это по тому, как Сиын произносит имя Сухо. Возможно, то, что она сказала, являлось не столько черствым скептицизмом, сколько попыткой причинить боль. В итоге она зовет официанта и просит счет, а затем идет в туалет. Оставшись один за столом, Сиын набирает номер Сухо, а когда тот не отвечает – Ёнъи. Она берет трубку после третьего гудка. На заднем плане Сиын слышит музыку и фальшиво что-то напевающий голос Сухо. – Где вы? – спрашивает Сиын. – Я освободился. Могу приехать. Он слышит шуршание в трубке, а затем Ёнъи говорит: – О, класс. Я скину тебе адрес на WithMap. Сиын кивает, натягивая куртку. – Хорошо, – говорит он. – Я буду через двадцать минут. Он ждет возвращения матери, прощается с ней и уходит. Готово. Все кончено. Теперь он может сосредоточиться на важных вещах.