Что такое доброта?

      Ритм вальса заполняет собой пыльное пространство зала. Дышать трудно… но так ли мне это необходимо? В любом случае, я лишь продолжаю танцевать и нежно улыбаться в пустоту, смущая этим своего партнера в этом праздном танце с нотами непристойности. Так непривычно, когда кто-то касается меня.

Мерзость.

      Пускай это какой-то гость из соседнего дома господ, да хоть мой дед, мне так наплевать. Моя кожа покрыта одеждой, руки облачены в перчатки, нет ни фрагмента, что могу казаться обнажённым, лишь шея и лицо, но и их бы я с радостью спрятал от остальных.       Сейчас мне всего лишь семь тысячелетий от роду. Не так уж я и стар, как могло бы показаться гостям. Пускай и кажусь тем, кто поведал в жизни многое, но не должно ли им быть плевать на такие несуразные мелочи? Почему я ощущаю себя подобно зрителю в цирке юродивых? Это так пугает и смущает одновременно, от чего хочется рукоплескать их глупости, после чего бежать сломя голову и не оглядываться назад, не обращая внимания на все окружающие меня нелицеприятные особы. Но я лишь продолжаю плясать с этим долговязым парнем, которому я едва достою до плеч даже на каблуках.       Какая дикость и срам, ощущаю себя униженным, он нежничает со мной как с какой-то девушкой… мерзкий мудак. Когда же эта пытка кончится? Но, сколько бы я не задавался этим вопросом, ответ будет очевидным и ясным как белый день. Никогда. Закончиться мог только этот мерзкий танец. И вот, я уже хотел было вернуться на свое положенное место подле отца, как этот мудак, что так прижимал меня к себе, чего на самом деле не требовал танец, одернул меня, будто я чего-то ему был должен. — Молодой господин, не позволите провести с Вами чуть больше времени?       Какой срам. Не знал, что белая кожа сумраков может покрываться румянцем. Как он им залился… Даже жалко его как-то, он так надеется на что-то, а мне так по-боку на его чувства, бедняжка, я ж так расплачусь. Но все, что я могу себе позволить — мило улыбаться, будто фарфоровая куколка с витрины бутика, вежливо посылая того на все четыре стороны: — Вы уж простите меня, но мое здоровье не позволит так долго находиться в столь шумной компании, потому вынужден Вас покинуть.       И снова я увидел это кислое выражение лица. И почему с таким изобилием красивых женщин он прицепился именно ко мне, пареньку, что может похвастать разве что своим миловидным лицом? — Но смогу ли я хотя бы поговорить с вами хоть минутой более?       Парень, зря надеешься заполучить мое внимание. Наверняка он лишь ищет выгоды от общения со мной, так глупо с его стороны. И почему я снова чувствую боль в груди? Так. больно щемит под ребрами. — Простите, мне и правда стоит удалиться, не в силах ничего с этим поделать.       Больно, откуда эта боль? Страшно, ребра ломит, я же просто хотел ему отказать, я же обещал найти того, кто правда будет нуждаться во мне, в чем проблема, почему это происходит? Неволь схватившись за рубашку, я едва запнулся, слыша на фоне беспокойный голос отца, что в момент оказался рядом. — После этого я ничего и не помню.       Сейчас же, лежа в своей мягкой кровати в окружении подушек я смотрел на девушку, Лонен, что сидела за моим столом и записывала что-то в блокнот. Ах, моя милая сестричка, что оказалась в столь плачевном состоянии, как же судьба так могла обойтись с тобой, что при нынешнем титуле Праздности ты только и делаешь, что трудишься над моим лечением, когда и без того сама страдаешь при тех же обстоятельствах, скованная цепями своих неизлечимых недугов? Но ей всегда будто плевать на окружающих ее личностей и на саму себя в том числе. Она ведь только ко мне с трепетом и относится, даже стыдно становится от того, что она из-за меня, вероятно, остается одинокой. — А сейча-ас боль е-есть? — М-м-м… вроде нет. — Хорошо. Кстати, как давно ты ел?       Этот вопрос всегда заставал меня врасплох, в общем как и обычно. Тут же я судорожно старался придумать оправдание и вспомнить как давно я чувствовал вкус еды во рту… Но оправдываться уже было поздно, малышка Ло как и обычно обо всем догадалась. — Опять голодом себя моришь? Это пагубно отражается на твоем теле, честно, тут уже не важно, нира ты или нет, как же ты не понимаешь!       Видимо, она опять будет плакать… стыдно. — Прости, моя дорогая, но я правда не в силах съесть и куска плоти, я не могу даже смотреть на еду, сразу вспоминаю тот ужас…       А ведь я и не вру. Постоянно вспоминаю слова своего любимого брата, которого так варварски хотели отправить на стол, вырезав тому все сердца и оторвав крылья… Мой дорогой Иваго, дорогая сердцу ворона с злыми глазами, что так завораживали и манили даже меня тогдашнего мальчишку, не заставшего своего первого тысячелетия. Он тогда просил меня не терять свою доброту в сердце и никогда не забывать о нём, даже когда его мать позабудет.       И я выполнил обещание. Вот только на половину… Сердце моё, к сожалению, стало более черствым, чем тогда, мой милый брат.       Утонув в своих мыслях опять, я и не заметил, как Лорен встала со стула и подошла ближе к моей кровати. Только тогда я и подметил то, что даже не смотря на праздник, который царил в доме, она одета в лёгкое платье без корсета и китового уса в юбке, ну чем не скромная ленивая милашка? А эти шёлковые вьющиеся распущенные волосы цвета персика и сонные золотистые глазки, ну чем не невинная красота! Засмотревшись на неё я поймал себя за нелепой ухмылкой, продолжая слушать эту самую малышку: — Люмен, ты всё время говоришь о своих обещаниях… Скажи честно, одно из них наверняка звучит как-то на подобии «не забывай о доброте своей, как о ноше Великой, как о ноше святой»? — Ох, как метко ты метишь. Но оно не звучит столь вульгарно. «Не забудь о том, что ты бескорыстен, не стоит такому ангелу хоронить в сердце обиды».       В лице Лорен, что было почти всегда неизменно уставшим можно было сейчас заметить немой вопрос: «А разве это не более вульгарно?!» — но она лишь промолчала, а я виновато улыбнулся в ответ. — И как? — Что? — немного засмотревшись в одну точку, я не сразу понял, что та имела ввиду, но сразу подметил тоску в глазах Лорен. — Какого тебе строить из себя всеобщего доброжелателя, ли ж бы не оказаться в могиле? — Ха-ха, ну, не в могиле, конечно, но не зря же я выбрал бремя отшельника даже в нашем доме…       И правда ведь. Стоило мне минуть тот момент времени, когда заповедей вновь стало десять, а не я один-единственный, быть всеобщим добряком стало просто невыносимо. Особенно по отношению к некоторым младшим, что вели себя столь инфантильно, что даже мне, вечному ребенку в глазах отца, блевать хотелось. А когда мне стоило посмотреть на список моих воздыхателей, которых ненароком пленил мой внешний вид и милое слово, как мне сразу хотелось вздернуться или перекромсать этих иродов! Ненавижу этот пиздец! Вот только… в груди от такого ломит все сильнее, и я понимаю, что то сердце, что под рёбрами, уже давно покрылось камнем. Это значит лишь то, что малейшая оплошность может стоить мне жизни и я целиком окаменею, и тогда сгинет первая и пока единственная заповедь Бескорыстия. И вроде мне страшно, но как же хочется с другой стороны уже оборвать этот порочный круг…       И мог бы я размышлять об этом долго, если бы не Лорен, что тихо шмыгнула носом: — Мен-мен… Как мне жаль тебя, ты такой одинокий! — черт, я опять не доглядел и она опять сорвется на плачь, вот блять! — Ох, Лорен, ну… ну ты чего, не надо плакать, в этом же нет ничего такого! У… У меня есть ты, отец, мой Ким и… и…       И тут мне самому едва удалось сдержать слезу. Всего трое… А ведь когда-то их было в несколько раз больше. Неужели я и правда такой одинокий? — В любом случае, не стоит лить слезы! — я попытался подняться, превозмогая боль в груди, после чего притянул Лорен ближе за руку и обнял её так крепко, как смог, уткнувшись лицом ей в грудь, чем смутил нас обоих. Но, наплевав на принципы, я лишь сидел так, обнимая еë, пока она начала гладить меня но голове, тихо продолжая говорить: — Люмен, ты прости меня, дуреху, за распросы… Но ты что же, пообещал не влюбляться? Почему ты так избегаешь всех вокруг, даже не такие уж и плохие партии? Вот взять того господина, с которым ты танцевал под конец… — Ты что, видела его или знаешь о нем что-то? — Спросила у Лео. Но не суть. Этот господин весьма воспитан, у него много положительных заслуг в сфере образования и искусства, он любит детей, что необычно для сумрачного народа, он так трепетно относился к тебе во время танца… А ты, по словам Мишеля, так ревностно того отшивал, что этот самый господин потом чуть не разревелся, выпивая с тем вино. — Боже, что за детский сад, я ж ему в отцы наверняка гожусь. — тихо прошептал я, не заметив, что озвучил свои мысли. — Да и к тому же, ему изначально было плевать на мой отказ в танце, даже после слов о слабом здоровье, по манере он речи — редкостный ревнивец, а по ритму танца — неряха и полный профан без чувства такта! В общем, не мой он типаж. А что касается Леонарда и Мишеля, я понимаю их рвение мне помочь, вот только что один, Гордыня, что другой, Алчность, и сами никогда истиной любви не видели, их советы, что вино без дрожжей — детский лепет!       Поняв, что увлёкся, я все же притих ненадолго, после чего отпустил Лорен и та села рядом со мной. Её нежные черты лица будто и не трогала печаль, но при этом глаза уже давно были на мокром месте, от чего на душе у меня было все так же неспокойно. Молчали мы минут десять, после чего Лорен все же тихо поинтересовалась у меня о том, что все же не давало ей покоя: — Скажи, Мен-мен, ты всё же давал обещание об одиночестве? — Не совсем. Пообещал бывшему перед его смертью, что посмотрю с теплом лишь на того, кто по настоящему будет нуждаться во мне и смотреть на меня с лаской и заботой в душе… Так глупо, правда? Такое детское обещание… — не удержавшись, я усмехнулся, после чего вновь опустил глаза ниже, поняв, что Лорен смотрит на меня с той же тоской в золотых усталых глазах. — Тебе ведь сегодня минуло семь тысяч лет? Поговаривают, что из года в год ты всё такой же — уставший, изнеможденный голодом, но все такой же добрый и прекрасный мальчик с невинными речами и смехом. В отличии от тебя я — лишь маленькая девочка, у которой нет ничего, кроме титула. Как бы мне хотелось, что бы ты, такой прекрасный парень, обрёл счастье в жизни, не только для вида, а настоящее…       Как же Лорен была красива в этот момент своего монолога. Мне так не хотелось её прерывать, хотелось, что бы она своим мелодичным голосом продолжала убаюкивать мое сознание, что бы я наконец провалился в сонное царство Морфея. Так я и заснул, на последок сказав короткое: — Спасибо, моя милая сестра…

***

      Холодно. Болят кости. Я не чувствую своих рук и ног… Я в бешенстве, но чувство безысходности берёт верх над моим разумом сильнее, чем ярость.       Я лежу на снегу, вокруг алыми бутонами распустились кровавые пятна. Неужели я так умру? Хотя нет, ниру просто так не уничтожить…       Я ведь не так стар, что бы думать о том, как хотелось бы умереть, смерть в принципе мне не особо грозит в моем то возрасте. Разве что болячка новая прибавится к моим вечным недомоганиям… Блять, только бы не пневмония!       Ах да, я и позабыл совсем, что лежу я тут по своей же вине, истекая кровью и слезами, задыхаясь от боли во всем теле после изнасилования… Неприятный опыт, жаль, что уже не первый раз, но на морозе это еще более омерзительно. И надо было мне поссориться с сестрицей Правдой и отцом именно сегодня?       С того дня семи тысячелетия минуло не много ни мало ещë две с хером тысяч лет… Мне ведь почти десятка стукнула? Не помню, у нас вроде вёлся учёт, но уже так плевать на возраст, если честно. Года летят так быстро, когда занят своим любимым делом, пускай это дело — ничего не делать в четырёх стенах… А ведь именно на этой почве разгорелся конфликт, наверно? Помню, что Эклипс что-то начала о том, что я такой «старший», пора бы взяться за голову, а я начал попрекать её тем, что она и всех моих проблем не знает, а ещё пытается нести чушь о том, что бы я просто так начал жить не своей, другой жизнью? Нет, я конечно не спорю, наверно мне следовало задуматься, быть мягче и не называть её тупой малолеткой не знающей своего места, но зато я не соврал, а когда вмешался отец… Он ведь тогда впервые меня ударил? Щека до сих пор саднит, хотя наверно сильнее она болит после того, как насильники совали мне за щеку, но удар был таким хлестким, ух! Тогда я наверно выглядел так жалко, что просто взял и ушёл из дома, пытаясь доказать что-то им. Или… Сам себе?       Но что я в итоге доказал? Что я, великовозрастная нежить из высшего класса господ, слабее сумрачных разбойников, что увидели во мне девушку, а потом, попрекая моей вызывающей женской непристойностью, насиловали меня насколько часов, пока я не мог даже нормально замахнуться, об отрывании головы и речи просто не шло. Какой стыд и срам… Даже шубу мою забрали, мрази, а это была единственная вещь, которая меня грела, сукины вы дети! Я даже создать ничего не могу от бессилия, не то, что потереть ладонью об предплечье!       От этих мыслей поток горячих слез хлынул пуще прежнего, а сам я заскулил и начал бранить свою никчемную жизнь, в частности свою невезучесть и мнительность. Вот только даже в таком состоянии я услышал, как кто-то приближается, проминая ногами снег. Поступь была не тяжелая, но и не лёгкая, размеренная, и такая пугающая в моей ситуации, от чего я сжался, чувствуя, как боль во всем теле нарастает и нарастает. — Ребенок? В такой глуши?       Голос казался безучастным и таким далёким, вот только, стоило тому приблизиться, как он, видать, различил следы драки и поспешил приблизиться. Я увидел рыжие волосы и два разных глаза, мерцающих из-под капюшона мантии. Бледное обеспокоенное лицо… Слышал вопросы, беспокойный голос, панику, ощущал большие теплые руки, что подняли меня со снега, перед этим завернув в мантию, которую этот мужчина снял с себя. Он куда-то нёс меня, пока я трясся и умолял ничего со мной не делать. Видимо, он понял, что со мной что-то не ладно, от того старался быть аккуратнее. Как мило и наивно…       В итоге он отнёс меня к себе домой, пускай и через далёкое расстояние. Он меня согрел, высушил мои волосы, обработал раны, что никак не хотели заживать… Омыл и одел меня в новую одежду, так как прошлая пришла в негодность, и в итоге уложил в кровать. Он так трепетно возился со мной, видимо от того, что я и правда похож на ребенка, так еще и на девчонку куда больше, чем на парня. А может и от того, что боялся навредить, но это на вряд ли, с чего бы мне такая почесть?       Но он смотрел на меня своими разными глазами с таким трепетом и жалостью, от чего где-то в груди трепетало. Такое непривычное чувство, обычно под рёбрами только болело, а тут будто немного оттаяло… От столь непривычных ощущений я даже тронул свою грудную клетку, чем немного напугал мужчину. — У тебя где-то болит? — Везде… Но тут нет. — только сейчас я подал голос и понял, насколько тот осел после всех пыток и надругательств, что совершили надо мной. Мерзость. — Тогда хорошо. Точнее, не хорошо, что болит всё, но… Ах, прости меня, придурка!       Он так сокрушается… Забавно. Он наверно и не понимает, кто лежит перед ним, чей я сын, чей наследник… Возможно, ему лучше сейчас бояться за себя самого, ведь, если внезапно нагрянут сыщики, то им будет не до объяснений, они просто уничтожат этого мужчину. Стоп, а чего у него глаза разные? Он что, мутант? Блин! Тогда это я бояться должен за свою сохранность и жопу?! — Ты себя как чувствуешь сейчас? Может тебе еды принести, или ты хочешь поспать.?       Такой забавный… — Нет, спасибо… Я, вроде, в порядке… Можете представиться? Я просто немного напуган, хоть и благодарен тому, что вы приютили меня и даровали возможность отойти от столь ужасной в моем положении ситуации. — стараясь строить из себя беззащитную барашку, коей я и являюсь, я старался втереться в доверие собеседника, вот только, смотря на жалостливый его взгляд, я все больше понимал, что в этом нет нужды. Он и так бы мне позволил остаться, пока не залечу раны… — Ах, да, я прошу прощения за мою бестактность! Я Карл Ригольд, являюсь гибридом, мой род малоизвестен, так что не стоит формальностей, в любом из случаев. А Вы, кем будете, милое дитя? — Я? Лимен Кс… Клопье. Люмен Клопье. Я тоже не так уж известен, а род так вообще оборвался на мне… Так что, можно сказать, что я сирота.       Ложь во благо никогда не была лишней, особенно тогда, когда на кону жизнь и сохранность моей никчемной душонки. Вот только, не смотря на ложь… Этот Карл так нежно на меня смотрит, я аж испытываю… смущение? Это так странно и непривычно. Может это после травмирующих событий у меня отходняк? — Я рад с тобой познакомиться. Жаль, что тебе пришлось такое пережить… Могу ли я предложить свою помощь? — Могу ли я… Остаться у вас некоторое время, Карл? Как я и сказал, мне больше некуда податься, дома меня больше не ждут… — К-конечно ты можешь! У меня, конечно, не такой большой дом, как у великих Господ, но нам с тобой места точно хватит.       Он так добр… Что же это за чувство внутри? Боль? Скорбь? Нет, что-то другое, более нежное… Неужели, мое сердце тает?       Так и шли дни вместе с этим чудаком по имени Карл. Когда наконец закончилась мучительная зима и мои раны затянулись, я наконец-то смог выйти из дома. Я ведь сделал это второй раз за пять тысяч лет? Новый рекорд, я считаю, можно записать на подкорке. Когда я смотрел по сторонам, я не слышал ничего, кроме тихого хруста веток, пения птиц вдалеке. Лёгкий ветерок обдувал мое лицо и сердце потихоньку начало проходить. Это так странно, ощущать лёгкость после стольких лет страданий, неужели в этом виноват Карл? Кстати, его, вероятно, не было в доме, слишком уж тихо, в ином случае он бы во всю уже крутился возле меня. Забавный… Опять я улыбаюсь, думая о нём, так странно, мне так хорошо…       Тихо чихнув, я услышал наконец приближающиеся шаги, это шёл Карл с мешком за спиной. Видимо, ходил в город неподалёку за провизией. Люди там его любят, а низшие господы ценят навыки врачевания, потому ему всегда перепадает чуть больше, чем обычному постоянному покупателю. К тому же, по его словам, когда некоторые женщины узнали о том, что он подобрал меня, несчастного ребенка, то сразу хотели расплакаться, восхваляя того за благородство, одаривая того дополнительными подарками, а поставщики мяса начали делать подарки, услышав, что этот ребенок в довесок ко всему — фантазм. Глупые люди… Они ведь даже на знают, кто я. Но не суть, от подарков отказываться — дурной тон, потому я приучил себя есть, понемногу, потихоньку я научился не выплевывать еду, только проглотив. Когда Карл впервые застал меня в таком состоянии, когда я был не в силах ничего проглотить, он так испугался… Не хочу его более страшить этим. — Люмен? Вышел подышать свежим воздухом?       Блин, задумался, не заметил, как он подошёл. — А, да… подышать. Просто мне стало одиноко, вот и подумал, что ты скоро вернешься, от того пошел встретить. — Ох, дорогой мой, ладно, пойдем, а то такой холод, аж не по себе.       Сказав это, он закончил в дом. А я и не заметил этого самого холода, странно… Может моя температура просто такая же, как на улице? Но да ладно, никогда не отличался мерзлявостью.       Проводить время с Карлом было всегда интересно, мы читали книги, которые он приносил мне из городка, общались и могли хоть до поздней ночи обсуждать различные темы. Возможно, если бы он знал, кто я на самом деле, он бы не относился ко мне так же… Надеюсь он никогда не узнаёт меня настоящего. В любом случае, чем больше я говорил с ним и выдавал за другого господина, тем больше я стал отпускать своё прошлое. Но это ли мне было нужно? Так ли я хотел забывать все то, что происходило со мной? Я же как ни крути из благородного рода, почти Императорского… — Боже… — тихо пробубнил я, сидя за обеденным столом, пока Карл крутился в кухне. — может следует сказать? А если он не так поймет? — Что-то не так? — наконец Карл вернулся, неся на подносе две тарелки со стволовыми приборами и чашками. Его лицо выражало обеспокоенность, видимо я все же мыслил вслух, пора избавиться от этой привычки… — Ох, ты уже закончил! — я моментально натянул на лицо милую улыбку, стараясь отвести внимание Карла, вот только тот, поставив поднос, аккуратно погладил меня по макушке, чего я ожидать просто не мог. — Ага… Приятного аппетита.       Видимо, он решил не настаивать… Мне же лучше. Болтая с ним я принялся за еду, стараясь воспринимать человечину как должное, а не что-то ужасное. Давалось мне это все же сложно, из-за чего в итоге я невольно напряг скулы, стараясь окончательно дожевать и проглотить плоть. Вероятно, это заметил Карл, от чего последовал закономерный обеспокоенный вопрос: — Люмен, что с тобой?       Черт, черт, ЧЕРТ. — Я опять… Вспомнил один случай, прости, я постараюсь доесть. — Дорогой мой, если не можешь, не стоит есть все сразу. В твоем случае, конечно, стоит задуматься о питании, но не стоит травить себя.       Эти сладкие речи, беспокойство, нежность во взгляде… Карл самый что ни на есть добрейшей души гибрид. Как же мне повезло, что я оказался у него под опекой. Но мне кажется, будто это неправильно, будто мне стоило бы вести себя осторожнее, не сильно ему доверять. Хм, все же мне кажется, я начинаю тосковать по родному дому. Да и с малюткой Ло я так давно не виделся, хотелось бы узнать, как она там… Надеюсь, она живёт благополучно.       Скорее всего заметив то, как я внезапно впал в раздумья, Карл, немного погодя, решил меня из них выдернуть, как ни как, а ему хотелось провести со мной время… Дурачок. — Мой дорогой Люмен, не сочти за наглость, но меня все гложет одна мысль, все никак не дает мне покоя, могу я поинтересоваться? — А? Конечно, спрашивай, — сказал я робко, стараясь сдержать улыбку на лице от его ко мне обращения. — Мне интересно узнать, а почему именно ты боишься есть? — Ну, это немного тяжело вспоминать. Просто мне как-то раз подложили вместо сердца человека сердце моего старшего брата…       Я даже не понял, как это сорвалось с моих губ. НУ ЕБ ТВОЮ МАТЬ.       Сейчас я боялся даже поднять взгляд на Карла, боялся узнать то, как он отреагировал. Что же это за чувство? Стыд? Боль? Страх.? Но почему мне настолько страшно? Неужели я уже так к нему привязался, что боюсь потерять перед ним свое лицо и рухнуть в его глазах так низко, насколько вообще предоставляет возможность? Это так неожиданно и непривычно осознавать… Что вообще со мной не так последнее время? Какая дикость вообще, что ж со мной не так! — Люмен, ты… Ты что же… Способен есть себе подобных?       Этот вопрос вырвал меня из размышлений. Такой внезапный и неожиданный, что я даже резко вздернул голову и ошарашено круглыми, словно шары для бильярда, глазами смотрел на него, будто пытаясь оправдать себя одним только этим диким взглядом. — Я-я? Н-нет, я бы никогда… Просто мне не повезло и я отравил свой организм. Мне так жаль, что я сказал тебе это я не хотел, я правда не хотел!       Чертова паника… Ненавижу.       Я ту же подорвался и убежал… Такой дикий, животный ужас, когда же я последний раз испытывал? Неужели только тогда, когда мое сердце впервые начало покрываться каменной пеленой? О, Господь, неужели этот ужасный твой слуга так сильно согрешил перед тобой, что заслуживает таких мучений… Я не слышал ничего, совсем ничего, я просто забежал к себе в комнату, и только сердце било мне в уши бешенным ритмом, а ведь мне оно даже не нужно для жизни, так какого черта я вынужден страдать от распирающей боли в голове от этого стука барабанов в моих ушах?! Зажав уши ладонями я лишь сполз спиной по стене и заплакал. Так больно… Но от чего? Сердце так болит, но не так, как раньше, я не чувствую этого тяжелого каменного груза в груди, только скребущуюся, больное чувство. Так неприятно… Но что это я слышу, это… стук в дверь? Моментально я постарался успокоится и прислушаться к тому, что происходит вокруг меня. Тут же я различил тихий голос Карла за дверью. Он так нежно отдавался в моей голове, что я просто не мог пошевелиться, лишь слушая и внимая каждому его слову. — Люмен, мой дорогой, драгоценный… Я бы не осудил тебя за такое в любом случае. Я лишь хотел узнать, я так начал переживать, прости меня, умоляю, я… Я был так заворожен твоей невинной неприступностью, что не мог просто сдержать эмоции, я так хотел узнать тебя ближе, я не думал, что это так сильно напугает тебя, прошу, прости меня…       Следующие секунды я помнил смутно. Помню лишь то, как я распахнул дверь и, затащив мужчину в комнату, заключил того в объятия. Я не говорил ничего, и он тоже молчал в ответ. Но именно это молчание казалось мне столь интимным, таким по странному пугающим, но при этом не хотелось прекращать этого сладостного мига. А он, немного ошарашенный, лишь трепетно меня обнял в ответ. Это так приятно, так хорошо, так… ох, даже мысли рядом с ним сбиваются в кучу. Мне так хорошо, но… почему тогда из моих глаз покатились слезы?       Заметив это, Карл вновь перепугался, нежно вытирая мои щеки своими пальцами, не оставляя на них и следа предательской влаги.       Это вышло у него так трепетно… Он все больше меня поражает своим добрым нравом и неумением обидеть. Он лишь старается не оскорбить меня, не задеть, все время просит прощение, а я… все сильнее влюбляюсь за эту его доброту. Знал бы я тогда, что этот гибрид не тот, за кого себя выдает, тогда бы и вспорол ему его нутро, съев его органы, не оставил бы не следа от этого ■■■■■■ ■■■■!       Он лелеял меня, выхаживал на протяжении нескольких лет… Подарил мне эту иллюзию любви, а после просто размазал меня по земле, сдав меня сестре Эклипс. Она тогда пришла, искав меня спустя столько времени. А я, отошедший по просьбе Карла в городок, вернулся так невовремя, смотря на то, как мужчина перебирает золотые монеты, что только-только передала ему моя сестра. Тут же я почувствовал, как моя душа начала разбиваться на осколки. Я так давно не видел эту наглую девушку, что могла уничтожить меня всего парой ударов не взирая на мой статус, что я просто не мог пошевелиться, смотря на любимого мной мужчину, что сейчас, толи из чувства стыда, толи показав свое истинное лицо, не мог посмотреть на меня в ответ. Эта тварь… — Ого, а ты подрос, достопочтенный брат. Милое Бескорыстие, что не может и мухи обидеть, скованное своими ужасными узами… Как же ты ту выживал, неспособный постоять за себя уродец?       Тут же я почувствовал удар в живот. Эклипс никогда не отличалась манерами, сколько я ее помнил. Всю ее недолгую по сравнению с моей жизнь, всю ее до ужаса дерьмовую жизнь, все ее блядское существование! — Зачем? Зачем ты пришла! Вам, видимо и так хорошо жилось без такого, как ты выразилась, уродца, что является обузой для семьи, раз спохватились о моих поисках только после долгих лет моего побега!       Сейчас я и не заметил, как Карл удивленно посмотрел в мою сторону. — Люмен, ты…       Но я его не слышал. Нет… Я не хотел его слышать. — Я пришла не по инициативе Отца. Просила Лорен… Так что, будь добр, завали рот и пойдем. Не мне тут почти десять тысяч лет, да и тебе не полторы. Будь хорошим мальчиком и пойдем, этот гад все равно тебя продал… — Люмен, я.!       Карл хотел что-то сказать, но я в момент его перебил: — Сколько? — А? — Сколько стоит моя душа по твоим меркам? Сколько стоит душа Ниры, отвечай?! — тут я не выдержал и ударил уже упавшего на колени в отчаянии Карла по лицу. Хлесткий удар заставил его голову повернуться в бок. — Я задал вопрос! — Сорок золотых.       Спокойно сказала Эклипс, что в тот момент уже стояла за спиной этого уебка, хватая его пальцами за подбородок и заставляя смотреть мне в глаза. Эти его до ужаса прекрасные глаза, почему я им верил?! Так и хотелось бы их вырвать, не сдерживая ярости, но в тот же момент я почувствовал боль в груди. Опять… Тяжесть, дышать трудно, неужели именно так ощущается разочарование? Это мое наказание за то, что я доверился этому ублюдку? За что мне эта боль?       Не выдерживая, я схватился пальцами за рубашку, тяжело дыша и стараясь не давиться густой от страха слюной. Будто понимая, чем вызвана такая реакция, в глазах Эклипс ненадолго промелькнул страх. После этого я не слышал ничего, да и не помнил тоже… Слышал лишь звон монет и мольбу Карла пощадить его жалкую душу. Придурок. Невыносимый, непроходимый долбоеб…

***

      Звук вальса доносился откуда-то из глубин коридора. Сколько же лет прошло с того злополучного дня? Около пятидесяти? Уже самому моему младшему брату исполнилось полторы тысячи лет. Такой прекрасный юный возраст, даже завидую ему. Хотя, чему тут завидовать, когда ты находишься в том же положении, что и этот твой милый братик? Ах, мой милый и невинный Эндрю, что с таким благоговением смотрел на меня после моего очередного выхода в свет. А я, такой статный и наконец выправившийся после столь сильных потрясений всей своей жизни, расхаживал пред младшими, что начали наконец воспринимать меня как того, кто и в правду старше их всех и имеет больший вес в отношении всей иерархии, что навязал нам наш отец.       Ах этот властный урод, Идер Ксион, что смеет кичиться своим величайшим творением в лице десяти праведных детей. Он уже и позабыть успел, что их было девятнадцать… Ненавижу его за такое. Даже портреты моих дражайших старших он теперь сокрыл где-то в самом дальнем коридоре, что бы о них более не помнили. И никого не беспокоил и тот факт, что на самом деле праведников давно не десять, а девять. Никого, кроме бедной девочки Эклипс. Ах, Чарли, такое прекрасное воплощение идеалов миролюбия, что сейчас покоится глубоко под землей, усеянной крокусами, что каждый день холит и лелеет его так горячо любимая старшая сестра, для которой он был как сын, что рос буквально у нее на руках… Ненавижу отца, что так предательски закрывает глаза на горе его так горячо любимой и почитаемой дочери, как Эклипс. В принципе, для него это не ново, вспомнить только то, как он напрочь выкинул из памяти всех моих горячо любимых старших… Но я уже давно смирился с утратой, вот только не с этой жгучей ненавистью.       Идя на звук вальса я то и дело проходил мимо витражей, что изображали различные сюжеты, через которые пробивались лучи, приломляясь в радужной свечение. Я давно привык к ним, то и дело из своих пристрастий поглядывая на стеклянные картинки, что переливались всей своей палитрой от дневного света. Помню, как когда-то я так повстречал свою первую и пока единственную настоящую любовь, которую я так несчадно уничтожил по неосторожности своими злыми руками бескорыстия, обратив бедного моего друга в камень… Тогда мы с ним могли по долгу гулять по коридорам, что петляли у путали случайно забредших жильцов или гостей, но не нас с ним. помню до сих пор слова, которые он мне говорил тогда, то и дело целуя щеки и лоб, все его лестные комментарии, все его добрые, по настоящему заботливые слова… — Эх, воспоминания, неужели я так стар, что уже поминаю такие моменты?       Я сказал это в воздух, не ожидая ничего в ответ. Вот только, услышав нежный мурлыкающий голос не удержался от того, что бы обернуться. — О, моя дорогая принцесска, как же я скучал!       Я смотрел с глазами, что уже были полны слез на того, кто произнес эти мягкие слова. Синие кудри, белая кожа, вольная одежда, не подходящая для слуг. Не может быть… Не может быть такого чуда! — Деми? Нет, быть не может… Я сплю?       Тут же, не задумываясь, я думал прописать себе по лицу в надежде проснуться, но его нежные руки остановили меня, хватая за запястья. Я не верю… — Нет, не совсем, и ты не спишь. Я не мертвый, камни говорить, увы не могут. Неужели ты меня не признал?       Эти слова натолкнули меня на мысль, которую так не хотелось признавать… но мои ожидания подтвердились, стоило мне на миг зажмурится. Передо мной был никто иной, как Гилберт, бывшая Алчность, что смел когда-то опорочить мое тело, за что был выгнан из семьи Грешников.       Это смуглое лицо, крестообразные зрачки, ряд острых клыков. Я почему-то так скучал по нему. Но почему? Неужели потому, что именно он — единственный, кто поддержал меня тогда, когда я убивался горем по ушедшим дорогим для меня родственникам? Так удивительно, я думал, что он уже давно канул в небытие… но вот, сейчас он меня обнимал, прижимал к себе. — Ты так вырос, мелкий, я даже не признал тебя сначала, только твоя манера всматриваться в витражи тебя и выдала… Я так скучал по тебе, только из-за тебя я и не канул в лету окончательно, мой милый братик~       Тихо смеясь я обнял его в ответ. В тот день я так и не дошел до бального зала, где в который раз отмечали какой-то важный для семьи день, но мне было плевать, я желал лишь общения с этим чудаковатым мужчиной, что совсем никак не поменялся. Он разве что стал добрее и более чутким в разговоре, подмечая каждую деталь… Или я просто так плохо запомнил его тогда, что сейчас считаю его совсем другим и отличным от того образа из моего детства? Не суть важно. Как ни как, а он остался дорогим и любимым мной родственником, ещё и старшим братом, которых у меня осталось не так уж и много…       Сейчас мы шли с ним по коридору, шли и не думали ни о чем, лишь болтали о всем подряд, о всем, о чем только можно было поговорить сейчас, когда мы вновь встретились. Это так волнительно, не понимаю, что же не так с моими эмоциями? После долгого затворничества длинной в пятьдесят лет я так и не смог понять, что испытывал тогда, все мои чувства дробились на осколки, не оставляя от себя ничего, кроме песка, что неприятно скрипел на зубах памяти. Но сейчас этот песок будто стал забываться, когда я внезапно увидел это страшное, но по своему милое лицо Гилла… Так странно, что же со мной не так?       Когда же наконец мы с ним разминулись под вечер, я вышел на задний двор дома. Ах, этот прекрасный сад… Деревья, кустарники и травы, — весной вся эта прелесть так прекрасно цветёт и благоухает. Вся эта красота затмевает собой все неприятности, заполняя собой разум, и все действия начинают происходить как на автомате. Так я и оказался под раскидистой ивой, стоя на ковре из тёмных трав и лиловых цветочков, что расстилались вокруг на метры. Завораживающее зрелище… Но меня больше привлекали не эти диковинные травы, которым я и названия не знал, а три статуи, что будто ждали моего возвращения под этим злосчастным деревом. Как же давно я тут не был? Удивительно, что лица моих прекрасных «творений» мхом не поросли, видимо слуги, что хорошо были знакомы с Эстаром, Иваго и Леро, постарались и без моего участия помогли мне с уходом за этими достопочтенными старшими… Эх, как же они красивы, даже спустя столько лет. Проведя ладонью по лицу Эстароссы, я невольно одернул руку. Холодный… Конечно же, это ведь камень, как же может быть иначе, камень не может быть теплым, если его не отогреть. А так хотелось бы поговорить с ними, услышать их голос вновь, ощутить их едва теплые касания к моей голове…       Сев подле Леро, что аккуратно расположилась у ствола дерева среди трав, я вздохнул и запрокинул голову. Тут же моему взгляду предстал пафосный вид моего самого старшего брата, что стоял прямо за спиной его дорогой и любимой сестры. Иваго, как и при жизни, имел суровый взгляд, изящные брови его изгибались дугами, а пронзительные глаза, что смотрели с деланной укоризной становились по своему ласковыми, стоило обратить внимание на его добрую улыбку, с которой он «наблюдал» своим мертвым взглядом за Леро. Чуть опустив взгляд, я заметил, как третье изваяние сидело с другой стороны дерева, положив локти на согнутые колени. Его косица, что лежала на плече, даже после его смерти, смотрелась несколько неопрятно, как и весь его внешний вид. Вот только это предавало ему своеобразный шарм, который переделать и подстроить под обстоятельства было бы невообразимым кощунством и пренебрежением к давно усопшему. Потому я старался воссоздать их с точностью и достоверностью: небрежность Эстара, моей милой Терпимости, суровая милость и легкая неприступность в купе с пафосом Гордеца Иваго, и эта нежнейшая обворожительность и меланхоличность понапрасну завидующей всем Леро только из-за своей «некрасивости» в виде шрама на ее прекрасном личике. Да, эти трое не были обращены моими проклятыми чарами. Я создал их сам, со всей нежностью сотворяя каждое из трех изваяний, скубая и шлифую все, вплоть до мельчайших деталей.       Сидя возле них, я мог наконец успокоится и подумать о себе, тихо общаясь со своими старшими, что так давно меня покинули: — Знаешь, мой дорогой Иваго, я ведь так и веду себя, как ты меня учил, хе-хе, — начал я, подняв голову повыше. — Так и придерживаюсь твоих догм Гордыни, не пренебрегая своими интересами. Ты был прав, когда говорил, что в меру гордыни стоит употреблять даже самому доброму в мире существу, что бы остаться в своем уме и не сгинуть в пучине отчаяния. Ma chère, моя прекрасная Леро, я ведь так и не предался твоим идеалам, выполнил твое желание, которое ты умоляла себе дать. Я так и остался таким же добрым… Не невинным конечно, моего сердца коснулась жестокость, но не такая, какая погубила Иваго, что так безжалостно согрешил перед моим отцом. Я остался таким же милым к окружающим, пускай и отпуская колкости в адрес некоторых, кто так и выводит меня на агрессию. Я стараюсь, правда, ma chère…       Притихнув ненадолго, я наконец приподнялся и подошел ближе к Эстароссе, обнимая того за шею, прижимаясь и пытаясь того будто отогреть, стараясь отдать ему как можно больше своего тепла, нечаянно роняя слезы на его плечи, тихо продолжая говорить ему свои оставшиеся мысли. — А ты… Ты прости меня, мой милый Эстар. Я так и не смог отыскать того, кто полюбит меня без лести и выгоды, кто сумеет оторвать от моего сердца эту каменную пленку, что облепила его со всех сторон и так безжалостно сжимает его. Так больно, так горько… Видимо, никто меня уже не полюбит так бескорыстно, как Деми, которого я так безжалостно уничтожил, не оставив от того и следа. Или же я просто не хочу, что бы меня любили, не хочу, что бы я причинил кому-то боль, не хочу никого убивать! сестра Аламиза, наверно, смеялась бы надо мной, не открывая своего вредоносного и ядовитого рта. Ее любовь несла больший вред, чем моя, но от этого мне не становится легче. Уж лучше бы я растил розовые кусты из сердец своих воздыхателей, чем рассыпать их бренные тела в каменную пыль!       Я и не заметил, как я начал кричать, как начал рыдать, падая на землю, прижимаясь спиной к этой злосчастной иве, сжимаясь в комок, стараясь скрыть лицо за коленями и пышными волосами цвета лазури, в которых уже спутались цветы и травы. Не заметил я и того, как начал расцарапывать шею, вторя лишь одно и тоже слово.       Ненавижу                   Ненавижу                               Ненавижу                                           Ненавижу                                                       НЕНАВИЖУ                                                                   НЕНАВИЖУ                                                                               НЕНАВИЖУ                                                                                           НЕНАВИЖУ!       Я повторял это до тех пор, пока из моего горла не начал доноситься только хрип… Только тогда я додумался посмотреть на свои руки, что были все в крови. Боже, пресвятой Аксель, какой же я идиот… В попытках подняться на ноги, я потерял равновесие. Видимо, к тому времени я потерял достаточно крови, что бы начать терять сознание. Все что я слышал, это беспокойный голос, что раздавался откуда-то издалека… Парень? Кто это? Не похоже на братьев, но и черт с ним. Все равно я не умер бы, мне нужно лишь отдохнуть… Всего немного…       Как оказалось потом, когда я проснулся с перевязанной шеей у себя в комнате, меня заметил кто-то из гостей родом из Сумрачных земель еще когда я выходил из помещения, думая прогуляться со мной поговорить на какие-нибудь отрешенные темы. Вот только он решил в итоге за мной проследил, решив не подходить ближе, подметив то, что я навещаю усопших… еще и увидел потом, как я истерю, какой кошмар, ну еб твою ма-а-ать! Еще в добавок этот тип, что следил за мной, сидит тут на моей кровати, пока не заметив, что я подаю признаки жизни. Но вот, он повернул голову и увидел в свете ночных свечей, что давали свои блики по всей комнате, нарушая густой мрак, мое обескровленное лицо с тусклыми открытыми золотыми глазами. Тут же он подскочил, воскликнув о том, как он рад, что я вообще жив после такой кровопотери. Я, в свою очередь лишь пытался что-то сказать ему о том, что не хочу никого видеть, но из рта вырвался лишь хрип. — Ох, а… Простите меня, Господин, Вы видимо не в силах пока говорить, я так тогда перепугался, когда увидел кровь на Вашей белой коже. — Я… Мо… гу. Я… могу… говорить. — Ого, Вы так удивительны!       Внезапно дверь распахнулась и в комнату влетела Лорен. Я так давно не ощущал этого, как она смотрит на меня со злостью и обидой, при этом с непомерной жалостью… Но тут же я опомнился, когда та замахнулся и ударила меня по лицу, тут же ударяясь в слезы. Больно… Опять болит сердце, это так невыносимо. — Дурак! Придурок! Ты хоть немного думал головой, ты, ТЫ!       Я не говорил ровным счетом ничего. Я понимал из-за чего она злится, из-за чего роняет слезы… И все, что я мог сделать для нее, это сказать тихое: — Прости, малышка Ло…       И от этого она ещё больше начала ронять слезы, налетая на меня с объятиями. Видимо, она и правда сильно испугалась, когда до неё дошла новость об очередной моей попытке. Нежно гладят сестру по волосам, я искоса сверлил взглядом того сумрака, что сидел недалеко от нас, наблюдая за тем, как я пытаюсь успокоить Лорен. Парень не говорил ничего, боясь внести смуту в и без того накаленную ситуацию. Но внезапно произошло то, чего я так добивался — Лорен заснула.       Со всей нежностью и осторожностью я уложил девушку рядом с собой так, что бы её голова лежала на мягких подушках, после чего укрыл её одеялами и оставил так отдыхать. Наблюдая за этим, парень, что невольно оказался моим спасителем, наконец тихо продвинулся ко мне, тихо вопрошая: — А с ней все хорошо? — Конечно. Она одна из грешников, воплощение безвинной Лени. Она всегда, когда переживает сильный стресс впадает в спячку. А Вы представьте, если бы Ваш самый родной человек пытался уйти из жизни и почти выполнил поставленную задачу?       Тут же он вздрогнул… Не удивительно, кто ж не смутится такого? Как ни как, а смерть господского отпрыска это нонсенс в благородных кругах, от чего даже упоминание о подобном причиняет боль и дискомфорт. Вот только я уже привык к такому, смотря на смерть с малолетства, когда мои старшие умирали один за другим, когда я, такой слабый, не мог им помочь и не мог сделать ровным счетом ничего… Ничтожество. — Значит Вы… Не желаете жить?       Этот сумрак, что до этого так смутился от одного только упоминания смерти внезапно задал мне такой вопрос… Дурачина, к чему ж по его мнению может привести столь дурацкий разговор? — А Вам, нежели, интересно? — сказал я, явно ухмыляясь и не смущаясь показывать эмоции перед этим парнем. Вот только тот почти никак не реагировал, от того мне становилось скучно. — Прошу простить мне мое любопытство, просто… Смотря на Вас, столь прекрасного фантазма, что живёт в роскоши, банально не представишь более худшего исхода, чем его смерть. От того мне и интересно. Вы можете не отвечать на заданный вопрос…       Ха-ха, как бы он удивился, если бы понял, что такие разговоры смущают тут только разве что его? Вот потеха была бы! Как же хочется узнать, побледнеет ли сильнее и без того белая кожа этого странного создания с чёрными мячиками вместо глаз? — На самом деле, не то чтобы я боялся самой смерти. Пускай она и не естественна в наших кругах, но это такое же обыкновенное событие, как и рождение новой жизни. Просто для мне подобных она не приходит сама с распростёртыми объятиями и взмахом лезвия гильотины, как для несчастных людей. Просто так меня не уничтожить, от того сегодняшнюю мою выходку смертоносной назвать сложно, а то и вовсе невозможно…       Слушая мой монолог, парень не сводил с меня глаз. Если бы я мог видеть хоть что-то в этих его смутных страшных чёрных дырах, мог бы ли я его подстебать? К сожалению, я бы не узнал этого как бы не старался. Но как же по своему прекрасны эти бездонные глазенки… Интересно, он смущен? Расстроен? Огорчён? Что же он сейчас испытывает? — Сказать честно, я не совсем ожидал именно таких слов от того, чьё происхождение окутано благородством и изяществом. Но Вы от того не делаетесь мне противны, скорее усугубляете влечение, что нарастало годами…       Не понимая, к чему тот клонит, я начал всматриваться в эти странные его черты лица, попутно потирая бинт на шее. И все же что-то в нём мне казалось знакомым… Но что же? — А мы разве были знакомы?       После этого моего вопроса парень заметно удивился, а после расстроился. Ну и чудик. — Значит Вы все же не помните меня… Но да ладно, Вашей вины в том нет. Меня зовут Альбрих-Сюит Мор, я потомок Агнесса Мора. Не Клир, конечно, но и мой род не последний в сумрачных землях… Мы встретились с Вами официально около трёх тысяч лет назад, на Ваш день рождения. Тогда Вы решились подарить мне танец, пускай я Вам тогда так докучал…       А, так это та «хорошая партия», что мне так рьяно пытались всучить… Сейчас, с высоты своих лет я понимаю, что не испытываю к этому сумраку ничего, даже отвращения. Он глуп, конечно, раз решился на столь безрассудную авантюру и влюбится в меня по уши, но и это не роняет его в моих глазах. По крайней мере сейчас, когда я уже понял суть вещей. Но при всем при этом я не мог удержаться от безрассудного поступка. Я хотел привязать его к себе, а потом использовать связи с этим сумраком, если те пригодятся…       Попросив слуг вынести Лорен, что уже на вряд-ли проснулась бы этой ночью, я продолжил разговаривать с Альбрихом, опуская все формальности и условности. Мне просто хотелось быть самим собой, а не Господином из знатной семьи, носящей фамилию Ксион. А Альбрих был и не против такого, потакая всем моим желаниям, вплоть до того, пока я не придвинулся ближе, спрашивая его тихим шепотом на ухо: — Не мог бы ты провести со мной остаток этой ночи? Если не против…       Внезапное смущение вылило ведро алой краски, расплескав её по всему лицу и длинным ушам Альбриха, что не могло не заставить меня улыбнуться. В ожидании его ответа, я сидел, стараясь заглянуть тому в глаза… А он и не собирался мне отказывать, почти сразу робко поцеловав меня в лоб, нежно положив свою ладонь мне на затылок.       Смотря уже за тем, как сквозь витражное стекло в мою комнату пробивается всеми силами рассветное солнце, я лежал в кровати и ощущал как меня слегка обнимают со спины, тыкаясь носом мне в шею. Я не чувствовал ничего… Видимо, мое сердце и правда очерствело. Зато этот сумрачный ребенок, к его сожалению, проникся мной. Даже печально за него, я слишком холоден к нему, наверно стоит немного уважать его чувства ко мне… Аккуратно повернувшись к нему лицом, стараясь не разбудить, я посмотрел на его прикрытые глаза, его пышные ресницы, черные волнистые локоны, белоснежная кожа, — так и хотелось к нему прикоснуться, хотелось пригладить растрепанные волосы. Сейчас он выглядел столь невинно и привлекательно, вот только я не мог расценить его более, чем знакомого. Нежно коснувшись губами его ресниц, я поднялся и, накинув рубаху, встал с кровати, оставив Альбриха одного на перине. Я подошёл к зеркалу, смотря на свою шею. Бинты все еще опоясывали ее, сжимая своими тканями белую кожу. Освободив себя от этих оков я заметил огромный рубец, что шёл поперёк горла.       Омерзительно…       От этого вида у меня на глаза навернулись слезы, которые я тут же предотвратил, зажмурив глаза. Так обидно… Лучше бы я и правда умер, а не остался с этим уродливым следом! Но тут же я ощутил лёгкое прикосновение к своим рукам, что сжимали рубаху в области груди. Я распахнул глаза и посмотрел на Альбриха, что стоял рядом со мной, его лицо выражало лишь печаль и обеспокоенность. — Люмен, ты… — Все нормально. Не стоит беспокоится и жалеть меня.       В момент я осознал, что сказал, сжав губы. Я все еще помнил того ублюдка Карла, я помнил все его повадки, от чего боялся испытать подобное снова. Я… Боюсь? Нет, нет, НЕТ! Я не должен бояться! Я же гораздо сильнее, чем раньше!       Я не заметил, как уронил пару слез… А Альбрих их трепетно вытер, боясь меня как-то спугнуть. Тут же я уткнулся носом в его плечо, пряча глаза за волосами. Все, что я чувствовал, это то, как меня гладили по голове и спине, а я постепенно успокаивался, слушая тихий вкрадчивый голос парня, что слегка прижимал меня к себе. Почему мне сразу стало так легко на душе?       Нежно проводя пальцами по рубцу, Альбрих тихо вздохнул. Видимо он понимал, что для моего внешнего вида столь омрачающая печать прошлого будет через чур выделяться на фоне идеального меня. — И как же ты поступишь? — М? Не знаю даже, ворот рубахи могу застегнуть, могу украсить как-то шею… Выход то я найти сумею. А вот тебя, если увидят в таком виде у меня, могут возникнуть проблемы.       Сказав это, я слегка улыбнулся, прикрывая глаза, но тут же оговорился, почти мурлыкая: — Но я за тебя замолвлю словечко, слишком ты мне понравился~       Тут же я обнял Альбриха за шею, нежно и коротко поцеловал того в губы, от чего он моментально растаял и заулыбался.       Наконец расставшись с ним, я вновь посмотрел на себя в зеркало. Ужасный рубец тянулся почти прямой, но такой равной и мерзкой раной, что хотелось лишь прикрыть в отвращении свои глаза. Уже одевшись в парадную свою одежду я понял, что ворот почти не прикрывает этой раны, от того решил прибегнуть к старому, как моя жизнь, методу — я повязал на шею чёрный ремешок, спрятав бляшку за волосами, и тут же рубца стало не видать. Проведя пальцами по этой старой вещице, я улыбнулся, но тут же убрал эту эмоцию со своего лица, стоило мне услышать стук в дверь. Это был Ким, мой дорогой слуга, что медленно, будто плывя по воздуху, подошёл ко мне, говоря мне о том, что меня хочет видеть отец. Глянув на своего близкого друга, я тут же вышел из своей комнаты, резко поправив волосы и сказав короткое «Понял».       Когда же я наконец миновал эти длинные коридоры, я, едва постучавшись, вошёл в кабинет отца, смотря на этого до жути властного мужчину, рядом с которым стоял какой-то сумрак в вычурном чёрном фраке, расшитым золотом. Эта блескучая лакированная и надушенная парфюмом ворона в момент косо глянула на меня, скривив гримасу призрения. — И этот Ваш… Блеклый и невзрачный, полюбился моему милому Алю? О Великая Луна, по что ж я взрастил такого безвкусного сына!       С непониманием я посмотрела на отца, в глазах которого читалась лишь одна фраза: «Не вздумай сказать лишнего» А я то и не собирался… До того момента, как увидел эту тварь в чёрном. — Простите, отец, вы позвали меня посмотреть на что-то? Или отчитать? В любом случае, я очень хочу спать, так что попрошу перейти сразу к делу. — Люмен, сбавь градус своей строптивости. Это Сюит-Агнесс Мор… Отец Альбриха, господина, что вышел из твоей комнаты этим утром, при этом не появлялся на банкете после вчерашнего вечера. Как ты это объяснишь?       Так вот в чем дело… Лакированная ворона просто боится за репутацию сынка! Какая потеха, как бы не заулыбаться! — Ах, вот значит как… Неужели меня обвиняют в распутстве? — вальяжно проплывая мимо Сюита, я нарочно наступил тому на ногу каблуком, — Меня, старшего сына Идера Ксион, нежное Бескорыстие? Видимо, меня спутали с блядью из борделя, простите, но это особняк моего отца, а не публичный дом.       Когда я наконец сел в кресло, ложась поперёк, закидывая ноги вверх, я смог увидеть разъяренное лицо этой напыщенной вороны, что пушила свои перышки с желанием припугнуть… Но у него не получалось. Я лишь улыбался, наблюдая за ним. — Ах ты мелкий вырод.!       Но он осекся. Он просто не мог оскорбить меня перед моим же отцом, чем я так нагло пользовался. Отец же в свою очередь лишь наблюдал со стороны, спокойно предлагая мне продолжить. И я последовал этому совету. — Альбрих лишь уважил мои постулаты. Он первый после моих дорогих старших, кто обращался ко мне со всем теплом и добротой душевной. Он спас мне жизнь, после чего боялся меня покинуть, боялся, что мое состояние ухудшится. Потому я позволил провести ночь в моих покоях. Мы с ним не переспали. Повторю, я не проститутка и просто так под первого встречного бы не лег. — Да что ты говоришь, а как же та история о бедняжке с зелёными локонами, которого так благородно подобрали в лесу?! Неужели забыл, как тебя те выблядки тра--       Сколько бы этот Сюит не унимался, что бы меня унизить, но он снова недоговорил. Я резко подорвался и ударил этого напыщенного сумрака под дых, от чего тот согнулся пополам. Отец моментально попытался окрикнуть меня, но понял, что это уже бесполезно, принялся меня оттаскивать, что бы я не забил этого урода ногами. — На что ты намекаешь, блять?! Что я дал своё тело им по своей воле?! Раз я по твоему похож на девушку, то достоин такой участи, быть изнасилованым до потери сознания и разума, изодранным в кровь и плоть?! Ты, ебаный уродец, я ненавижу весь ваш род! Ненавижу! Ненавижу! Чертовы сумрачные чертилы, которые только и могут, что насиловать и убивать! Только Альбрих достоин уважения в моих глазах, гордись, выблядок, хоть чего-то добился, воспитал сына как подобает!       Высказав все это, я понял, что мужчина отполз от меня на три метра и прикрывал голову, что бы я его ещё раз по ней не огрел. Я сорвался… Впервые за столь долгий срок я накричал на кого-то, а не на себя, это… Так по странному расслабляет, удивительно. Вот только отец меня все еще сжимал за запястья, не особо меня таким образом удерживая. Он будто и не хотел меня останавливать, скорее побуждал меня двинуть этому уроду еще раз. Но я уже ничего не делал, только тяжело дышал, задыхаясь через раз. — Ну что Сюит, мой сын тебе все еще кажется жалким? — Н-н-нет… Нет! Я прошу прощения перед Вами, Идер, сын Первородного ужаса, и Вашим Бескорыстным сыном! Я ошибся… Правда ошибся!       Встав на колени, мужчина молил о пощаде… А отец лишь отпустил меня, слегка подтолкнул, после чего я ударил уже ненавистного мне мужчину ногой в бок.       Когда же этот мерзкий тип покинул кабинет отца, я посмотрел на старшего, как тот прикрыл глаза и смотрел на меня сквозь пелену ресниц. Один только его вид выражал то безграничное извинение, которое отец не мог выразить словами. Не часто я мог видеть его… таким. От того старался как можно сильнее вглядеться и запомнить это лицо. — Люмен… Прости меня. Тебе вообще как, понравился Альбрих? Если ты хочешь, можешь и дальше с ним общаться, если он пойдет на контакт. Я не думал, что Сюит пойдет на конфликт и скажет о… подобном. Он, конечно, та еще мразота, но не думал я, что настолько…       Он… Извинился? — Ты… Вы… Извинились передо мной? — Люмен, я виноват, правда.       Распахнув глаза, я не верил своим ушам, от чего даже приблизился к отцу ближе, особо не вспоминая о правилах приличия и манерах. — Он назвал меня ничтожеством? Конечно же Вам неприятно слышать подобное о своём любимом творении, после которого стоит разве что только Эклипс… Ах, а когда-то её место занимала прекрасная Глоксинья, вот ведь были времена…       Но отец ничего мне не ответил. Видимо он так и не хочет вспоминать о том, как его дети умирали один за другим. От части я его понимаю, но я не собираюсь забывать их всех. Они все мне дороги, от того я не хочу, не буду отпускать их в забвение. Но я не стал настаивать, лишь прикрыл свои глаза, тихо вздыхая и не зная, чего добавить, потому я лишь попросил разрешения идти, на что получил согласие… Но тут же услышал вопрос мне в спину: — Ты опять носишь его? Этот ремень.       Обернувшись, я слегка улыбнулся, чем теперь не удивил отца. — Приходится держать лицо, мой дорогой отец. А шрамы мне не идут.       Идя по коридору, я размышлял о своём. Наверняка Альбрам побоится ко мне подойти после такой моей выходки в адрес его отца. Не мудрено, я ж сказал, что ненавижу сумраков… Но это ведь только от того, что в том лесу именно сумраки напали на меня, а этот Сюит напомнил мне о всем этом. Да и, к тому же, сейчас я бы предпочёл думать далеко не об этом, а о том, как загладить вину перед своим новым знакомым. Видимо, мое сердце очерствело не до конца, раз я вспоминаю о совести… Оно же к лучшему, так удобнее будет наладить отношения.       Но в каких бы глубоких раздумьях я не был, я не думал, что интуитивно поднимусь на пустой четвёртый этаж. Эта всепоглощающая тишина, что настигла меня столь внезапно, встретила меня с распростёртыми объятьями, а я и не противился, лишь слегка начал пританцовывать, что скорее было нервное, чем радостное. Так я и шёл, пока прямо возле меня из стены не открылась узкая дверь. Казалось, что этой лазейки тут и быть не должно. Но и этой фигне есть объяснение. Дело в том, что в доме отца непомерно большое количество слуг, хотя по состоянию заполнения коридоров об этом сказать было сложно, а точнее невозможно. Вся соль в том, что за стенами находились в основном не комнаты, а узкие коридоры, что обеспечивали не только хорошую звукоизоляцию, но и проход миниатюрными слугам и служанкам. Потому то я, не колеблясь, заглянул в эту дверь, думая разглядеть там неловкого слугу, но вместо этого…       Вместо этого я увидел не стандартный коридор. Он был почти таким же, как и основной, в отличии от тех безликих пустышек по которым слонялись фантазии. В нём нет разве что только естественного освещения, но и то заменялись лампами и свечами. Решив пройтись по такой диковинке, которую я нашел впервые за долгие годы, я старался вникнуть, как же, черт возьми, давно это чудо интерьера и дизайна находится тут, под моим носом, а я о нем вообще ничего не знаю? Да и в любом случае заняться мне было нечем. Все те слова об усталости перед отцом, хоть и были правдой, были лишь предлогом поскорее от него сбежать. К тому же… Ну не могу я оставить такую находку без своего внимания! Не могу и все тут! Почему я вообще должен оправдываться?!       Идя по этому не такому уж и пыльному пространству, я не замечал тут ни картин, ни цветов, об окнах вообще речи и не шло. Все, что тут было — ковролин, двери в комнаты, а так же то, что поражало меня больше всего в таком то месте — звуки музыки. Девичье пение доносилось из какой-то комнаты, от чего я уже начал думать: «А не нарушу я случайно покой какой-нибудь красавицы?» Вспоминая, как получал за подобное от старших сестер, я не решился врываться в эту комнату, которую уже успел отыскать среди прочих. И вот сейчас я стою, не решаясь прикоснуться к дверной ручке, что бы повернуть ту и пролить свет на тайну обитателя этого закулисного коридора. Но с другой стороны… А если бы я просто подглянул? В этом нет ничего зазорного? Нет же?       И я заглянул, слегка приоткрыв дверь.       И тут же я обомлел… — Гилберт?! — резко распахнув дверь, я напугал старшего, что пытался расчесать свою кроваво-красную капну волос, будто русалка вылезшая из воды. — Еб твою мать! Кого ж принесло-то, я ж никого не ждал! — на секунду он умолк, посмотрев на меня. И тут же в момент его глаза округлились, — Стоп, Люмен? — А… Ага…       Так мы и стояли, смотря друг на друга, пока он не поманил меня ближе к себе. И я подошёл. Смотря ему в эти синие бездонные глаза, я невольно вспомнил своё прошлое, тут же отведя взгляд в сторону, чем совсем не удивил Гилла. — Ты чего тут-то? Не думал, что мы встретимся так скоро… Я ж недавно только перед тобой красовался, ха-ха, неужели добавки хочешь? — О, Господь триединый, ты всё о том же… Старый развратник. — сказав это, я не сдержал усмешки, от которой Гилл не огорчился, а лишь потрепал мои волосы, после чего продолжил наш разговор. — У тебя что-то произошло? Лица на тебе нет, мелкий.       Сказав это, он продолжил смотреть в зеркало и расчесывать свои волосы. Я же стоял у него за спиной и так же смотрел в зеркало, что висело на стене. Песни дев, что проигрывались через виниловый проигрыватель, внезапно показались мне тише, чем ранее, до этого. Я молчал, а Гилберт, слыша, о чем я размышляю, молчал в ответ. Но в итоге мы оба не выдержали, но он оказался быстрее: — Люмен, ты… Правда не хочешь жить? — Не знаю даже… Ещё вчера я не хотел. Сейчас же, после встречи с этим Альбрамом, я вовсе запутался. Кажется… Он завладел моим сердцем. Но он же сумрак, я вряд ли смогу его полюбить после всего, что я пережил. Но именно он так трепетно относился ко мне, пока я, в свою очередь, не удержался и избил его отца от одного только упоминания моего прошлого. Я не знаю, что я чувствую… Я… Я запутался. Что… мне делать, Гилл?       Я не заметил, как мой голос начал дрожать, как Гилберт замер, смотря на мое лицо через отражение: на то, как я слегка краснею от стыда и пытаюсь держать себя в руках, не лить слезы из-за всего, что начал осознавать. Он, видимо, не зная, что делать, быстро собрал волосы, перевязав их чёрной лентой, после чего обернулся ко мне, обнимая меня и едва прижимая к себе. — Ты волен поступать так, как пожелаешь нужным… Люмен, прости меня, давай станцуем? Давай откинем все тревоги и проведем хоть весь день здесь. Тут тебя никто не тронет, никто не будет искать тебя тут, никто не потревожит нас…       Уткнувшись ему носом в плечо, я чувствовал, как он расстёгивает ремень на моей шее, оголяя шрам, тут же проводя по нему пальцем. А я и не противился, слушая его вкрадчивый голос: — Больно, наверно, было… Не бойся, сейчас все хорошо…       Ощутив, как Гилберт поднял руку и щелкнул пальцами, я тут же услышал, как песня переключилась, не особо удивляясь этому. Тут же меня подхватил танец, которому я просто не делал сопротивляться, от того лишь кружился с Гиллом в такт беспокойного танго, шагая то вбок, то назад, то изгибаясь в руках брата, будто камыш на берегу руки под действием ветра. Я размышлял о своем: о том, что чувствую, что делаю, и о том, существует ли вообще добро, раз даже я, воплощение добродетели, не в силах быть добрым всегда? Но тут же я вновь заглянул в эти прекрасные синие глаза и понял то, что все эти мои мысли бессмысленны. Я даже и не заметил, как начал улыбаться… Сейчас я был не собой. Я был никем, от того мне становилось так легко, так непринужденно.       Неужто… это и есть покой?       Плавно выгнувшись в спине в финале танца, я вскинул правую руку, ложась почти на пол, придерживаемый Гилбертом за поясницу. Смотря в это едва смуглой лицо, в эти синие глаза, на тёмные красные волосы, я не мог сдержать порыв эмоций, едва касаясь его губ большим пальцем. По сути то это и не выбивалось из ритма столь интимного танца, как танго, но сейчас даже Гилл смутился, и я сумел разглядеть на его ушах румянец от всех моих действий. Я же в свою очередь лишь улыбнулся только шире, смотря за тем, как брат старается удержать меня в столь сложной позиции, тут же внезапно поднимая меня, приподнимая и тут же ставя на пол. — Желаешь остановиться?       Улыбнувшись в ответ на его вопрос, я лишь схватился нежной хваткой за его запястье, беря инициативу на себя. Момент, и Гилберт уже изящно прогнулся в спине, придерживаемый мной. Он явно удивился, что я, такой хилый и немощный с виду, могу так легко его держать в своих руках. Такая реакция заставила меня улыбаться вновь. — А ты сам то хочешь этого, мой дорогой старший?       После минутной тишины я услышал тихое несогласие. — Не хочу. Хочу продолжать, пока мы не забудем всех обид и тревог. Мы можем плясать пока не отнимутся мои ноги, если ты того пожелаешь. — Я не желаю тебя мучать, но предложение приму. — тихо ответил я, выравнивания брата, и тут же вновь отдаваясь в его руки, что так нежно рвали мои оковы, разбивая барьеры, которые я строил годами, на мелкие части, врываясь в мою душу.       Видимо я того я и желал, быть сломленным столь прекрасным способом.       И вновь мое сердце тает… Так вот, что значит получать доброту…       Хотел бы я не прекращать никогда. Плясать вот так, пока не сотрутся ноги. Именно это то добро, которого я так желал. Никаких слов, что ранят меня, мое тело и душу. Только касания и нежный взгляд зверя, что предан тебе всей душой, всем, что осталось от этой его души… И тут то я понял, что не хочу умирать.       Я хочу жить ради этой доброты.

Желаю и далее быть бескорыстным ребёнком, что не знает зла, защищая слабых, как и завещали мне мои милые старшие: Эстаросса, великодушное Терпение, Иваго, величайшая Гордыня и Леро, добросердечная Зависть. Со всей моей любовь к ним, со всей моей добротой.