Якорь

      У них нет проблем и скандалов из-за испорченного вечера. Как минимум потому что испортить его можно только искренними разговорами, болезненными воспоминаниями и использованием слабостей другого. Но что русский, что немец предпочитают молчать. Иногда даже не касаться друг друга — по желанию, но Кузьма не может противиться себе и все же льнет временами к Рейху, прислоняясь к плечу, укладывая голову на колени; без пошлого подтекста, уставший и грустный мужчина касается кожи в успокоительном жесте, почувствовать, что рядом есть кто-то живой. Ариец, его общество и чувства к нему избавляли от холода в душе. «Зима в сердце» перестала быть постоянным состоянием для Горчакова, позволяя дарить тепло и ощущать его хоть сколько-нибудь. Снега и замерзшие реки заменили горящие пламенем цветы, до гари отвратительной, которая отражалась привкусом злобы и отчаяния на языке, от чего выть хотелось и лезть на стенку, но Кузьме не впервой молчать о своих эмоциях, которые могут навредить Третьему. Он заботится о своем «ходячем экспонате из прошлого», хаотичном художнике с тяжелой историей, по себе знает, насколько неосторожное слово может лишь сильнее травмировать, вынудить Шейдемана сбежать, спрятаться, увеличить дистанцию.       Больше всего Россия боялся, что Рейх исчезнет; на данный момент он больше ни у кого не может получить хотя бы немного внимания и поддержки. Пускай и вылилось это все в одностороннюю, глупую, даже подростковую влюбленность. Отказываться от нее Кузьма не хочет. Это идиотское «нравится» слишком серьезное, сильное, одна из лучших и одновременно худших вещей, что происходила с русским за последние несколько лет. Бывшее воплощение Третьего Рейха определенно не доверяет. Горчаков не знает, как выглядит его доверие, но делает все, чтобы получить расположение. Дает гарантию, что никуда не уйдет. Что всегда поможет, когда нужно. Только в людях, да и в воплощениях Иоганн давно разочаровался. Мир не понял его, постоянно конфликтовал с внутренним восприятием, потому Шейдеман приложил все усилия, чтобы адаптироваться и делать все, что «требовалось».       Воплощения — роль особая, подразумевающая за собой определенные обязанности, являть сущность страны и в лице власти, и в лице народа. Отражать недостатки, преимущества и налаживать контакт с другими воплощениями… Существовать среди людей и контролировать жизнь в обществе, направлять политику в нужное русло, казалось бы, самое главное в жизни любой страны; но пока одни убивают на это всю свою жизнь, другие развлекаются в свое удовольствие после смены режима, номинально участвуя во всех важных мероприятиях для страны на глобальном уровне. В воплощении Российской Федерации Шейдеман видел отражение себя, с такой же ответственностью, изломами и тоской.       Кузьма думает, что его любовь немец не понимает и вряд ли когда-нибудь поймет. Однако Рейх так же отчаянно влюблялся, сгорал в боли и тоске, просто не говорит. Старается успокоить без слов, гладит по голове, целует в висок, укрывает одеялом, когда засыпает. Это не тепло, а скорее необходимость, чтобы оба просто не загнулись. Горчаков закрывает глаза на то, что причиняет боль. Молчит о том, на что Рейху будет все равно. Сохраняет тягу к жизни хотя бы еще ненадолго, чтобы успеть решить проблемы государственной важности; голова должна оставаться на плечах. Своему народу он еще нужен.       Иоганн — «не спрашивает, не интересуется, не беспокоится». Безразличие от собственного бессилия, ощущения беспомощности, чувства неполноценности и неправильности; обязанности давно «выполнены», но кажется, что недостаточно. Одного осознания собственной ненормальности было мало, да даже любых действий было недостаточно, не хватало чувства вины и отчаяния, подступающему к горлу и глазам из раза в раз, снова и снова возвращаясь в прошлое. Так что он просто сдался, запрещая себе чувствовать что-либо вообще. Внешнее спокойствие подарило ощущение псевдоконтроля над собой, казалось бы, неразрушимое ощущение. Но Рейх тоже трещит по швам, едва находя в себе силы вставать и жить дальше. Немец выглядел молодым и красивым, однако здоровье в силу возраста подводило, он даже не мог предугадать, сколько времени еще осталось в запасе. Третий пережил даже Советов, что выглядело парадоксальным и невозможным. Шейдеман закрывает глаза на молчание, сам не говорит. Это все кажется бесполезным. И привязанность Кузи — еще более бесполезной и глупой. Иоганн сложный, и прекрасно понимает, насколько тяжелый по характеру, мозг отрицает наличие у Горчакова действительно искренних в перспективе не ранящих чувств; всё, что сейчас может предъявить Россия — проявление обиды, злости и эгоизма. Потому Рейх ждет, когда у него этот глупый период пройдет. Главное, чтобы это не сокращало дистанцию между ними.

***

      Больше всего Горчаков терпеть не мог, когда Третий в разговоре упоминал отца. Бывшее воплощение давно лежит закопанным под землей, больше не имеет никакого отношения к ныне живущим странам, как казалось бы. Зачем все время прошлое ворошить. Хуже всего было, когда немец сравнивал Кузю с ним. Не хотелось быть ни похожим на Советы, ни оставаться хуже, вечно позади. Ведь отец справлялся со всеми трудностями гораздо лучше (ткнуть в это вся семья не забывала из раза в раз), и был более понимающим; ну конечно, никто и знать не знал, насколько жестоким человеком мог быть Союз.       О покойниках плохо нельзя, потому Горчакову приходилось помалкивать. Ничего хорошего в голову не приходило, когда немец из раза в раз с грустным смешком добавлял что-нибудь про него. И русского воротило, он то бесился, то задыхался от очередного тихого слова Рейха. Да, тот сам являлся пережитком прошлого, своеобразным раритетом среди всех оставшихся на земле среди воплощений, однако все еще умело вписывался в настоящее, оставляя свои старинные привычки на случай для шутки. Третий не кажется одиноким до мозга костей, как минимум, потому что живут они в одной квартире, вдвоем в четырех стенах, оба работают, проводят досуг вместе. Неужели общества русского ему недостаточно?       Разница в возрасте даже так не сказывалась, да для воплощения в двадцать лет разница ничего не значила совершенно. Любую тему Кузьма мог поддержать, старался подарить столько тепла и нежности, сколько было нужно. В очередное утро выходного дня русский не выдержал и на конечные расспросы Мори(которые начались с дежурной колкости) решительно ответил. — О мертвых либо хорошо, либо никак, — заключает русский. — И ничего хорошего ты о нем не помнишь? Руки сжимаются непроизвольно в кулак: да не было в Советах ничего хорошего. Ни-че-го-ше-нь-ки. Это идиотская ностальгия, легкий флер эпохи, со своим характерным привкусом и цветом. Просто кто придумал, что это «хорошее». Чужое незнание крыть попросту нечем. — А ты что хорошего вообще мог о нем знать? Я с ним был рядом почти всю оставшуюся жизнь, когда ты в последний раз встретился с ним в сорок пятом, — Горчаков отводит взгляд на содержимое чашки, чай в которой уже остыл и хмурится, продолжая тираду: — Для всех он выглядел идеальным, пускай и категоричным. Даже в семье никто его настоящего не знал, кроме меня… Тогда пришлось отказаться от счастливого образа. А он больше и не старался вернуть свой авторитет в моих глазах. Так, видимость поддерживал. Я не хочу ничего помнить. Проще жить, знаешь ли. Так что не поднимай разговоров о нем больше.       Иоганн молчит какое-то время, осмысливая горечь в словах Кузи, а потом отходит от окна и садится не напротив, а рядом, захватывая все внимание русского. — Ты не сможешь забыть Советов. Он играл слишком значительную роль в твоей жизни. В конце-концов, ты на самом деле похож на Алексея. Тем более, он был ровно на столько же жестоким, насколько хорошим. Некоторая… Справедливость. Если ты видел его в самых худших красках, значит, он тебе доверял больше всех. Научись принимать прошлое, Кузя, это должно быть уроком, пускай горьким и отвратительным, пускай болезненным. — А вы точно были врагами? У меня закрадываются сомнения, знаешь ли, — ухмыляется Горчаков, — Ты так пытаешься обелить его образ. Шейдеман наигранно дуется. — Вот еще, этого идиота оправдывать перед тобой... Уже на уровне идеологий мы были врагами. Не переживай. Немец уходит в гостиную, пока в голове Кузи возникает мысль о том, что там было что-то ещё.

***

      Он одевается только в глаженное. Выходит на улицу в идеально чистой обуви. Курит одну марку сигарет. Встает в одно и то же время. Зачесывает светлые короткие волосы постоянно по пробору. Приходит на работу ровно в восемь пятьдесят и, как по будильнику, выходит из здания в пять вечера. Педантичный до невозможного. Строгий. Но Кузя знает(и не собирается этим тайным знанием делиться), что на деле для Иоганна это образ, выточенный за десятилетия жизни в обществе. Своеобразная плата за мирное сосуществование. Шейман хаотичен до невозможности, это прослеживается во всех его бытовых привычках. Дома он носит, что попало, в процессе рисования на холстах складирует чашки из-под кофе(или бутылочку вина оставляет рядом), путая позже их со стаканом для воды под кисточки. Перескакивает в вечернем разговоре за ужином с одной темы на другую без какой либо весомой причины. То радуется очередному дню, пускай и дождливому, то преисполняется злобой, стоит только открыть глаза или какой неприятной мелочи случиться в его жизни. Кузя запоминает все, что может о Мори. Каждое сказанное слово обрабатывает и меж собой связывает, хранит в голове столько, сколько получается, и это отвлекает от работы, глобальных проблем, политики и вечной суеты. Один мужчина в небольшой квартире стал спасением от одиночества и всеобъемлющей тоски.       Горчаков старается быть попросту идеальным, а на деле нигде не выходит быть лучшим. Стабильный среднячок. Русые вьющиеся волосы, глаза в синюю зелену и усталость нарисованная синяками. Тревога не покидала тело ни на минуту, на работе она просто трансформировалась в гнев и ненависть, а дома съедалась нервностью. Очевидно, Иоганн обладал огромнейшим терпением(или безразличием), чтобы выносить нестабильность молодого воплощения.

***

      Ему все равно. Определенно, отчетливо и абсолютно.       Кузя старался не думать об этом и не задавать вопросов. Но весь день на работе к мыслям подобным и сводился. Бесполезно интересоваться чем-то невовремя и по чистому любопытству, потому что приведет Иоганна к злости и раздражительности. Мозг приводит к одной мысли, неизбежной и отчаянной, грустной. Вызывающей иррациональную злость и обиду. На что-то большее можно и не рассчитывать. В квартире все по-обычному: ужин с кружкой вечернего кофе, немного подзавявший папоротник, который следует переставить в более темный угол, и Мори собственной персоной. Красивый в домашнем, по-красивому уставший, с масочками для ухода и влажными после душа волосами. Горчаков честно старается не смотреть так часто, не изучать знакомые черты лица в разных ракурсах, молчать и не мешать. Не надоедать. А сам задыхается, когда Третий не взглянет на него даже. Не комментирует ничего. Не улыбается в ответ на каждую шутку, которая не звучит в безмолвии телевизора и новостного фона. Безразличие оно и есть безразличие в любом проявлении.       Кузя ждет хоть чего-то. Хоть сравнения с отцом, которого он до глубины души ненавидит. Однако это единственная тема, через которую Иоганна можно начать узнавать, по кусочкам и когда тот сам захочет. Можно оценить влияние Алексея на его жизнь и личность в целом. Прошло так много времени, а он все еще представляет из себя что-то для Мори. Возможно, ценное, возможно, презираемое, хотя в своих заключениях Горчаков склоняется к первому. И если он отца ненавидит, то Третий совершенно нет.       В какой-то холодный ноябрьский день он решает забыться в алкоголе, и чтобы этого Мори не увидел даже принял решение не возвращаться домой до утра. Компания в виде знакомого-коллеги нарисовалась случайно, в целях прогулки после рабочего дня. Узнает он о том, что таится в сердце Иоганна или нет, уже не то что бы все равно, но хотя бы перманентно без разницы. Не «однажды и точно», а «если и когда». Доживет ли до этого сам Кузя? Гадать не хочется. Одним немцем в собственной квартире жизнь не ограничивается, ему ничего не мешает найти другой интерес. Совершенно нет.       Вечерний центр Москвы встречает сильным ветром и прохладой, пробирающей до глубины сердца. Пальто, призванное согревать, на деле не греет ни капли. В машину он не садится из принципа. Хотелось выпить, а потому проще оставить автомобиль на парковке возле работы. Телефон молчит в правом кармане. Знакомый с работы что-то говорит и проводит от одной улицы до другой, в сумерки и быстро зажигающиеся фонари. Он не замечает, как среди спешащих домой людей, ярких вывесок в центре города времени уже за десять. В голове все еще звенит неприятно, тяжестью наливаются веки, а из выпитого только энергетик со студенческих времен, как легкое воспоминание.       Выпавший снег еще не скрипит под ногами, а пухом нежным лежит, который чуть поднять, так от него ничего не останется. Горчаков разочарован в своем выборе компаньона. В следующий раз стоит заранее распланировать встречу с друзьями на пятничный вечер, чтобы выпить в приличном баре дорогой виски и парочку вкусных коктейлей. А потом Кузьма вспоминает, что друзей нет. Он даже с семьей больше не общается; а с некоторыми так вообще очень натянутые отношения. От слова «родня» ничего не осталось. И вновь вся его жизнь, все мысли приходят к Мори. Ничего более ценного и значимого попросту нет, и будто бы быть не может. Пускай Шейдеман рассматривает их сожительство как «временное явление», Кузя уже не представляет без него себя. Вместе с этим осознанием больно укалывает, отрезвляет простое «ему все равно». Коллега уводит его на набережную, держа в руках глинтвейн, и улыбаясь со своими рассказами о личной жизни. Походы в театр, сказочные прогулки, заканчивающиеся ароматным ужином в ресторане для этого человека были эталоном хорошего вечера. А такие вылазки, как эта, ограничивались оседающей горечью алкоголя и возвращением в два часа ночи с приятным утомлением. В этом тоже есть что-то.       Где-то в районе двенадцати Горчакову звонят. — Ты где? — звучит уточняюще-обеспокоенно, но пока без каких-то ярких окрасок. — Пить пошел, — бессовестно отвечает Кузя, — А что? Он чувствует через трубку, как меняется выражение лица Иоганна в моменте. Пальцы обжигает морозом и руки краснеют, но об этом Горчаков не думает. — Ты с ума сошел шататься так поздно? Пить ты и дома можешь. Спокойно и даже со мной, — Третий звучит раздраженно и возмущенно. Это не может не вызывать улыбку на лице русского неподдельную. Ему не все равно. — Переживаешь? — Конечно. Идиот. Возвращайся домой. На сердце потеплело вмиг. Удивительно, какое волшебство мог сотворить с ним Мори одним словом.

***

      Звонок от родной сестры поступает еще до окончания рабочего дня. Кузю это однозначно удивляет неимоверно, но он отвечает и слышит знакомый звонкий, громкий и грубоватый голос на другой стороне. — Ну что, Кузя! Я приземлилась в Ширеметьево! От такой новости Горчаков очевидно потерял равновесие. Ну как так можно-то. Пять лет все ограничивалось переписками в воцапе или телеграмме, а тут на тебе. И без предупреждения, просто взяла, купила билеты да вылетела в назначенное время из Минска прямиком в Москву. Конечно же, младшую нужно забрать. По-хорошему — встретить, однако нормально уже не получится. С ней всегда так. — Ой, да я тебя вечность ждать буду, лучше закажи такси до твоей работы, а там уже ты освободишься, думаю.       Пары часов будто бы хватит закончить то, что планировалось делать в ночь. Но Кузя находит, как перенести оформление и обновление документации на поздний срок. В это время мыслительный процесс по поводу сестры продолжался. Гостниницу она вряд ли забронировала, рассчитывая на гостеприимство старшего брата. Но тут небольшая проблема, заключающаяся попросту в том, что живет он не один. Теперь не один. Мори нужно было спросить мнения и предупредить. Сегодня это их первый разговор. — Ко мне приедет сестра. Я думаю, что ночевать она будет у нас, — последнее, сказанное невзначай «у нас» звучит с одной стороны слащаво, иррационально, а с другой совершенно по-домашнему и по-настоящему. Шейдеман не может понять, какую эмоцию ему испытывать на этот счет. — Ты не против? Кузя кусает губы тревожно, надеясь на положительную реакцию. Иоганн не был даже отдаленно знаком с младшими в семье Василькова, только по фотографиям и рассказам самого русского. Не то что бы это вызывало опасения, просто любое знакомство с другим, новым человеком — уже какой-никакой стресс. — Нет, — а как он, в общем, может быть против, если квартира при всем желании отношения к нему никакого не имеет даже. — А она надолго приехала? — На четыре дня, — Горчаков спокойно выдыхает. — Это получается, ты сегодня дома будешь пораньше? — Не совсем. Давай в Ривьере встретимся. Домой кое-что нужно. — Угу. Ты вроде как хотел посмотреть тапочки.       Как только Горчаков выходит из здания с парадного входа на него летит маленькая копия отца с объятиями. Он улыбается мягко и обнимает в ответ. Так нужно будто бы не только из формальности, а из остатков тепла. — Рика! Ну могла бы хоть предупредить! Бессовестная! — Да, я такая! — он чувствует грудной клеткой, как она смеется, звонко и искренне. — Жуть какая голодная! Представляешь, как ни полечу, так рейс задерживают. Так бы еще раньше прилетела… Во время поездки до Автозаводской Кузя успевает выслушать про очередной неудачный опыт с парнем, раздражающих людей и храпящего на протяжении всего перелета соседа. Горчаков обмолвился, что живет с кем-то, и Рика мгновенно оживилась. Её предположения о том, что наконец-то брат обзавелся девушкой, или хотя бы отношениями были развеяны довольно быстро. Теперь она выглядела разочарованной. «То есть вы просто живете вместе?» «Ну да» При всем желании, у Кузи язык не поворачивается сказать, что они вместе-вместе. Мори довольно четко дает понять, что быть ничего не может абсолютно. Возможно, он сожительствовал с Горчаковым лишь потому что это сын Алексея, и не более. Личико отдаленно похожее. Иоганн отдал свое сердце тому, кто уже не дышит определенно давно, как бы люди ни помнили его. Все, что осталось от страны — развороты истории, величественные и не очень. А как от человека разве что фотографии, воспоминания и крест на могилке. Пальцы рук Кузи сжимают с силой руль. Почему? Он вовремя ловит состояние прострации и белого шума, когда на дороге резко подрезает светлая лада, и возвращается в прежнее русло разговора. Для Рики это звучало странным, но сестра девочка умненькая, лишних вопросов умела не задавать, хотя Горчаков понимал, что избежать их как минимум позже не удастся.       Знакомство в небольшом заведении, имеющим отдельную зону на фудкорте происходит довольно спокойно. — Здравствуй, я Вероника! Но ты можешь звать меня Рика! — темноволосая девушка со слегка кудрявыми волосами и карамельно-карими глазами протягивает руку немного неуверенно, но все же решительно, смотрит на почти-идеального арийца, ходячего экспоната среди живущих людей и улыбается приветливо. Шейдеман холодно жмет руку. — Рад знакомству. Иоганн. Ужин проходит спокойно и без серьезного напряжения, Мори при всей отстраненности довольно любезный, не зря он учился выстраивать образ ответственного и педантичного человека. Хаотичный и домашний образ Кузя предпочел бы сохранить только в своем сердце и никому не показывать. Сестра интересуется чем-то невзначай, о работе, говорит про что-то отдаленное и нейтральное, создавая непринужденность. После Горчаков все-таки выбирает новую пару тапочек с гусями и спускается к гипермаркету по левой стороне эскалатора, потому что лифт ждать нужно было вечность. Мори остается с Кузей, когда Рику уносит в отдел с бытовой химией. Горчаков что-то искал, может быть, тревожно стало в одно мгновение, потому он ходил быстрым шагом, словно летел куда-то. Иоганн дергает его за рукав. — Куда ты бежишь.       Молчит. Не хочет говорить о том, что пытается сбежать от своих глупых эмоций, доставляющих в который раз неудобства. — Извини, — Кузьма замедляет шаг, но это повторяется снова, позже сам русский старается следить за скоростью передвижения. Шейдеман не забывает про молоко для кофе и берет два блокнота. Горчаков с ним советовался по поводу завтрашнего ужина, на который хотелось приготовить что-то. Иоганн шутит, что помогать не будет(на самом деле, будет, и даже порежет палец ненарочно, пока будет чистить овощи). В квартиру все заходят уже после десяти, когда сил оставалось только на душ и сон. Негласно было принято решение, что Рика спит с Кузей в его комнате. Заканчивая день кружкой кофе с молоком, Горчаков расправляет кровать и практически засыпает.       Так сложилось, что Рика во сне ворочалась и пиналась, и это ничем не исправить: она вырубилась, а ты терпи как хочешь. Кузя полежал немного, попытался угомонить сестру, но когда уже на него закинули ногу, Горчаков не выдержал и ушел на кухню с подушкой. Хотя, здесь спать неудобно на стуле. Можно было бы напроситься к Иоганну, но вроде как стыдно. И неловко. Спать в одной кровати они ни разу не спали. Заснуть рядышком, когда смотрели фильм — вполне приемлемо, однако что-то подобное вообще нет. Непозволительно. Часы перевалили за полпервого. Время шло, спина затекала, так что Кузя решился попытать удачу. — Мори, — он заходит в комнату тихо, стоит в дверях и дозывается до Шейдемана. Немец поворачивается и открывает глаза. — Можно я с тобой лягу? Иоганн недолго думает, видимо, стараясь проснуться мозгами, и двигается к стенке. — Ложись, — тихо отвечает он. Горчакову дважды повторять не нужно: он кладет свою подушку и залезает под одно одеяло к Мори, стараясь не сильно приближаться и отвернуться вообще. — Спасибо.       Иоганн бурчит что-то в ответ и быстро засыпает на боку лицом к Кузе. В ночи сквозь шторы ничего не видно, очертания комнаты рисуются по памяти, при свете дня все отчетливо понятно, и сейчас вглядываться смысла не было. В этой темноте мысли и тревога не теряются, а будто бы усиливаются.       Он устал. Это действительно сводит с ума. Сон то приходит, то отгоняется глупыми размышлениями, которые не могут прекратиться. Кузя в один раз, как собирается менять позу, поворачивается лицом к Мори слишком близко. И двигается аккуратно. Лица Иоганна видны тоже лишь очертания, но любоваться это не мешало. Кузя так и замирает влюбленно, касается другой стороны одеяла и поправляет его, накрывая спину Мори. Чужое размеренное дыхание успокаивало. Так близко. Так тихо.       Кузя был бы не против засыпать так каждую ночь и просыпаться утром.

***

      В рабочие дни Кузя приходил домой уставший, как и Мори, и если в холодильнике еды заготовлено не было, то заезжал взять что-нибудь на ужин. Обычно это был вечер пятницы или четверга, когда выходные не за горами и можно выдохнуть чуть-чуть, придумать, чем заняться в законно свободное воскресенье. Поймав Горчакова прямо на выходе, в зоне курилки господин Дашков нагрузил еще работой на выходные. — Это сверхурочные. — Нет, это то, что ты должен был сделать еще две недели назад, — мужчина поправил темный пиджак, в котором он вышел на пару минут в конец марта месяца и затушил бычок, — Встреча с Каином(здесь это прозвище США) со дня на день, а документа на столе я так и не видел. В интересах воплощения, чтобы все прошло хорошо.       Неповторимая столица по имени Москва только вернулся после разборок проблем с недвижимостью и новыми проявлениями агрессиями от «приезжих народов Кавказа и ближних». Ничем новым или неожиданным ничего из этого не было, однако все так же выматывало, «как и столетия назад». — В твоих интересах не влезать в мое свободное время. — Будешь возникать — так я тебе командировку организую. Скажи спасибо, что сейчас все проблемы можно дистанционно решить. Во времена тв… — брови Кузьмы поползли вниз, — другие ничего просто не выходило. Выходных, в общем-то, тоже не было. — Ты прав, — злобы Горчакову избежать не удалось. Но добивался ли таких высот еще кто-то? Он подошел ближе, опустил руку на плечо Дашкова и начал говорить на уровне слышимости в пределах их компании, — Но давай подумаем, чья же заслуга то, что мы живем так цивилизованно, работаем с девяти до пяти, пять на два и имеем абсолютно все под своей рукой? Москва рассмеялся прямо в лицо. — Это наша прямая обязанность. Обеспечивать все лучшее. Не думай, что тебе будет кто-то кланяться в ноги за это. Жду на почту завтра вечером письмо с готовым файлом, чао, — Дашков уже промерз на холоде, потому поспешил удалиться в здание. Горчаков устало вздохнул и все же поехал домой. Выходной был испорчен, но один, а сегодняшний вечер испортить точно ничего не могло. Конечно, не могло. Именно поэтому он звонит Мори, который уже возвращался домой. Когда с той стороны связи послышался непривычно хриплый и тихий голос, Кузьма забеспокоился. — Ты заболел? Иоганн замедленно отвечает, не спокойно, как обычно, а именно медленно, заторможенно-устало, что не похоже на простую вечернюю обстановку. Горчакова это напрягает. — Не знаю пока что. Домой иду. Но ноги ватные. — Может вернешься и подождешь меня лучше? — Да нет, я уже близко. Справлюсь, — он не доверял такой самоуверенности Шейдемана полностью. Но все же, Третий на то им и был, что оставался упрямым и уверенным. — Напиши, как доберешься. И градусник в шкафу на кухне. Скоро буду. — Возьми сегодня вареную свеклу к спагетти. — То, что ты мне отправлял сегодня? Он чувствует, как Мори мило улыбается. И от этого в груди сердце пляшет. Забывается противно-вредный Дашков, все сверхурочные и обиды. — Угу. На всякий случай Горчаков берет еще ингредиенты для теплого легкого ужина. На случай, если Иоганн действительно заболел. В корзине продуктов оказался так же лимон. И апельсины.       Мори встречает его с порога в пижаме. Уставший, с мешками под глазами и растрепанными волосами. — Я все же слишком неважно себя чувствую. Кузя снимает пальто и сначала касается кончиками пальцев до лба, но так не понимает и немного неловко дотрагивается губами. — Переутомился. Кашля или боли в горле нет? — Нет. — Тогда лежи. Я скоро позову тебя ужинать.       На кухне загорелся свет и стало тепло. Кузя надел фартук и принялся соображать обещанный вкусный ужин в необычном виде. Кажется, новая идея его самого заинтересовала неимоверно. Мори пришел немного раньше, найдя в себе силы подняться и посмотреть за процессом. Ничего не спрашивая, просто смотрел — любовался. Горчаков был сейчас уставший и спокойный, но всегда заботливый. Импульсивность оседала где-то там в глубине, когда хотелось, чтобы рядом было попросту комфортно. Кузя старался, работал над собой: жить не без проблем, а хотя бы не придумывая их получиться может вполне. — Приятного аппетита.       Укладываются лежать на диване они вдвоем. — Ты уверен, что спать не будешь прямо сейчас? — Полежи со мной. Не включай телевизор. Просто рядышком. Кузя залез под одно одеяло рядом с Иоганном, а тот устроился сбоку. Тишина прерывалась тихими вопросами и ответами, недолгими темами, не касающихся чего-то сложного или серьезного. — А если бы я заболел. Как бы ты меня лечил? — Тебе рассказать, сколько народных средств я перепробовал в детстве? Можно будет все проверить на тебе. Дышал когда-нибудь над картошкой? Кузя тепло улыбался, глядя на заторможенную реакцию, на данный момент недоумения. Кузьма в который раз предложил отказаться от работы, на что Третий отказался снова. — Я в четырех стенах от безделья с ума сходить начну. Проверено. — Порисовал бы. Сам жалуешься, что какой месяц дорисовать не можешь. — Творчество должно быть не постоянным способом организации досуга…       Когда голоса больше Мори не подавал, а его дыхание стало более размеренным и медленным, он окончательно уснул. Горчаков в такой спокойной обстановке тоже прикрыл глаза. Все было хорошо. ***       Каждый раз когда Мори заходит в душ и снимает одежду, шрамы напоминают о себе и о том, что он пережил когда-то. Не те, что нанесли ему тяготы жизни или враги. Те, что он оставил себе сам. Они ранят куда глубже, чем кажется. Даже на светлой коже они видны словно вытатуированы. Белые совсем, ровные линия к линии. А где-то хаотично глубогие, особенно яркие слелы от острых режущих предметов. Но чаще всего это было сменное бритвенное лезвие или опасная бритва. Всегла с собой, всегда вне подозрений. А если кто и догадывался, то не вмешивался даже. Не хотели лезть в чужие тяготы.       Он помнит как это было, словно было еще вчера. Как тревога неумолимо, волна за волной перерастает в гнев, страх, в панику. В безумную яростную какофонию отчаяния в голове от которой хочется выть, кричать, бить в истерике. От которой трясет и дрожат руки. И только боль отрезвляет. Стекающая кровь, капаюшая на кафель дает понять, что ты еще жив, что все это - нереально. Что эмоции уйдут. Как рубильник в голове. Раны на теле становились предохранителем. Чтобы не сделать что-то еще хуже. Вены резать он не хотел никогда. Раны не были способом унизить или пожалеть себя, закончить жизнь таким способом. Только остановить панику.       Он выходит из душа и уже не беспокоится о том, что их видно. В поликлиниках и больницах ни о чем не спрашивают, а кто-то иной его руки и не разглядывает. Некому и незачем. И не нужно. Это память о собственной слабости, непокорности, неподконтрольности. Тут нечем гордиться. Только если тем, что такой необходимости уже просто не возникает. Даже паника стала лишь неприятностью, с которой он научился справляться без крови.       Все мысли Горчакова практически всегда связаны с Мори. Это уже привычка, до одури смешная, стыдная и даже умилительная, но остающаяся фактом при всех последствиях. Кузьма прокручивает в голове каждую деталь о Шейдемане, словно в первый раз, не специально учил, как будто безоговорочные свои и неподдающиеся описанию чувства на это обуславливают. В том числе, вспоминая определенную деталь, он переглядывает ее вечером в реальности, воспроизводит и потом наблюдает воочию. Недовольное выражение лица, ворчание на долгие пешие маршруты, особый стиль и маленькие привычки дома — все это сохранялось. Хотя бы немного.       Так что Кузя смотрит на оставшиеся шрамы нечитаемым взглядом, не жалеет будто бы, не сострадает так, как умеет при должном уровне эмпатии. Золотое правило — если Иоганн не любит говорить об этом, значит и не надо. Потому Горчаков молчит. Даже тогда, когда голову переполняют сотни мыслей, хаотичных и страшных, об отце, а том, что было с Мори много лет назад. Ничего невозможно исправить в прошлом, его можно изучить вдоль и поперек, но так и не найти ничего. Не то, что нужно, пожалуй, но что-то особенное. Для него в этом остался собственный смысл. Когда он смотрит на чужие шрамы, то ищет причину не стоять на месте и быть рядом. Не позволить больше переживать что-то страшное в одиночку. Не допустить ужасных вещей, которые происходили в жизни Мори когда-то давно. Когда-то.       Кузя отрезвляет себя, когда думает, что это уже прошлое. Часть прожитого опыта. Иоганн не нуждался в том, чтобы его пожалели, заметили или даже прикасались. Его нужно было просто понять хотя бы на толику. Услышать. Так что ожидаемые эмоции и сожаления Горчаков сохраняет при себе, позволяя направить разговор на что-то незатейливое. Ему стыдно за то, как он пересолил рис и случайно даже уронил тарелку с ним, поэтому шутит, что домой надо купить пластиковых тарелок, чтобы предостеречь трясущиеся руки Мори и его от ран от разбитой посуды. Все же, Кузьма старается действительно предугадать тревогу. Проявить заботу и внимание к деталям. Увидеть все и помочь вовремя, тогда, когда это действительно может быть необходимо. (Он дал обещание) *** — Забери меня домой.       Мори вцепился ладонью в поверхность стола, а она, как назло, гладкая: пальцы скользили туда-сюда, пока Шейдеман не придумал зацепиться за краешек стола. Перед глазами все плыло. Очередной отчет перед собой распознать окончательно он не мог, в голове оставались только общие черты документа. Иоганн пытался справиться с недомоганием кружкой горячего кофе с утра — это приводило его не то что в бодрое, но хотя бы рабочее состояние. Так Мори удавалось воспринимать все происходящее на работе. И вот, ближе к обеду ситуация не поменялась. Продуктивность на нуле, а самочувствие становится критически хуже. Он знает, что у него прямо сейчас жар, тело знобит. Все, о чем Иоганн сейчас мечтает — теплое одеяло, объятия и крепкий сон. Именно поэтому он набирает Кузю. Он слишком шумно сейчас для себя дышал.       Горчаков работал в двадцати минутах езды без пробок до отделения, где был Третий; он слышал, как русский подорвался почти сразу же, видимо, решая свое отсутствие на работе на ходу. — Тебе плохо? — Да. — Через минут десять собирайся, зайди к начальству и предупреди, что тебе по состоянию здоровья домой положено. Я сейчас подъеду. С той стороны трубки отключаются, Кузя спешит очевидно. Мори не знал, сказались ли так на нем постоянные переработки, что организм просто стал решительно посылать, или это случайность, подхваченная где-то утром. Он собирает последние оставшиеся силы и отпрашивается с работы по «экстренным обстоятельствам», а после спускается по лестнице потихоньку к выходу из здания. Горчаков стоит уже там, взглядом Иоганна ждет, и когда натыкается на знакомое лицо, становится более обеспокоенный, чем был до этого. У Шейдемана на лице написано, что у него жар и сейчас он свалится.       Стояло неприятно знойное для столицы лето — середина июля, когда температура за окном перевалила за тридцать, и дышать без кондиционера было попросту невозможно. В машине у Кузи он стоял на минимальном режиме, так что ощущения как от открытия холодильника не возникнуло, только легкий холод и воздух, которым можно дышать. Кузя старается ничего не говорить, а Мори глупо улыбается; он чувствует все, что тот хочет сказать, что Иоганну нельзя столько работать, что здоровье у него одно, и при всем бессмертии надо внимательно относится к себе. Но Горчаков молчит все равно, просто его выражение лица довольно красочно описывает абсолютно все негодование, что он хочет высказать. Кузя заезжает в аптеку, когда трогает привычным способом(аккуратным поцелуем) лоб для проверки температуры и быстро возвращается с противовирусным и жаропонижающими средствами в небольшом пакете. До дома они добираются в тишине, тревожно и устало. Шейдеманн думает только о том, чтобы наконец-то лечь под теплое одеяло.       Мечта быстро становится реальностью, только Кузи под боком для полного счастья не хватало. Он переодевается в пижаму и забирается на кровать Кузи под его руководством(даже требованием), сует градусник, просит позвать, как только точно температуру померит, а сам уходит очевидно на кухню. Жаропонижающие на голодный желудок нельзя, это довольно очевидно. Иоганн прислушивается к полуглухому шуму, ворочается, а в голову вместо мозгов будто вату напихали, выдыхает шумно. Смотрит на градусник — тридцать восемь и три, неутешительно хмыкает. Горчаков возвращается с небольшим подносом и уговаривает его поесть хоть немного, чтобы принять лекарства. Мори не сопротивляется особо, просто кривится сначала, у него на все раздражители реакция такая. Но Кузьма нисколько не раздражитель; он тот, кто заботится в первую очередь, в будний день подорвался с работы и находится рядом, просто потому что Мори позвонил. Без лишних вопросов или упреков забрал и увез к ним(уже не к себе, а к ним) домой. Иоганн выпивает маленькую таблетку и укутывается в одеяло обратно. — Кузя. Ложись со мной. — Спи давай, — без нотки грубости отвечает он. — Я без тебя не смогу. Холодно. Горчаков сдается и переодевается в легкую пижаму с короткими рукавами. Залезает под одно одеяло, все так же неловко и аккуратно, но у него нет сил смущаться, когда возмущение от чужого переутомления и вытекающей из него болезни берет вверх. Кузя лежит лицом к Мори, но потом почему-то без лишних раздумий обнимает его. — Чудо блин. Угораздило тебя так свалиться. Лето, жарень. — Угу. И я заболел. — И ты болеешь.       Иоганн прижимается ближе к Горчакову, к теплу и греется, прикрывая глаза. Становится немного легче. Прежде, чем полностью провалиться в сон, он чувствует снова невесомый поцелуй на своем горячем лбу и глупо по усталому улыбается. Кузя его не выпускает из объятий.

***

      Осень виднелась в каждом уголке невооруженным глазом. Даже сидя дома просто в интернете мелькают перед глазами рекламы о всяких акциях, связанных с осенними праздниками. А что уж говорить о виде за окном — разноцветные листья, украсившие пожухшую лужайку и запах влаги после дождя, ощущаемый на уровне предвкушения. Мори нравилась осень. И Кузя знал это, потому старался вытащить его на улицу. Обоих завалило работой, да так, что не выбраться — но Горчаков выбрал один выходной, украл для двоих. Разбудил Иоганна, сварил ароматный кофе к завтраку, а после укутал в теплое пальто и водолазку, нашел осенние перчатки(еще с минуту просто залип, любовался прекрасным Мори!), сам специально оделся соответствующе, по-красивому: в то, что нашлось в гардеробе.       Так они и отправились в один из немногих выходных на прогулку по осенней Москве, казавшейся сказочной и теплой именно сегодня. Кузя шел, куда глаза глядят: в планах всенепременно было дойти добраться Воробьевых гор, погулять по одному из множества скверов, а лучше в первом, что попадется на глаза, пообедать чем-то горячим и сытным, купить десерты в кондитерской и вернуться домой с осенней икебаной. Мужчина зарылся в свой телефон в поисках хороших локаций и маршрута для прогулки: для Мори все хотелось спланировать идеально, а делать это приходилось на ходу, но Шейдеман все равно шел в ту сторону, в какую хотелось; так к полудню они оказались в Усадьбе Трубецких на маленьком мосту. Плавающих уточек ни одной — лишь шелест листвы. — Кузя, — на свое имя мужчина поворачивается лицом к Иоганну, и тот продолжает, — Как насчет того, чтобы завести списки подарков? Горчаков пожимает плечами. — А как же сюрприз. — Сюрприз никуда не денется. Ты просто жаловался, что тебе трудно выбирать подарки. Мне, в общем-то, тоже, так что можно облегчить друг другу жизнь. — А писать туда, что нужно? — Что хочется. Даже всякие мелочи, чтобы просто знать, как друг друга порадовать. «Он тоже хочет меня радовать» — это смущало и удивляло Кузю одновременно. На обед отлично подошла одна из классических паст в итальянской кухне неподалеку от метро. С чашкой вкусного кофе прогулка продолжилась, спускаясь для поездки длиной в две станции. Воробьевы горы действительно одна из самых красивых станций. Станция на мосту открывала чудесный вид на прогулочную зону вдоль набережной прямо с двух сторон. — В какую сторону пойдем?       Из панорамного окна внутри станции виднелось причудливое здание РАН. На него Иоганн и указал. Горчаков только кивнул, отмечая на карте локацию на Кузнецком мосту с интересной пекарней. Возле воды было холоднее. Кузя неназойливо шел вплотную, стараясь не торопиться и перенимая понемногу ритм Шейдемана. Отдыхающих вокруг тоже было достаточно. Горчаков не стеснялся обсуждать прохожих, или проезжающий теплоход, читая вслух его имя, разглядывая туристов на борту. Но и молчание не являлось плохим жестом. Кузя просто наслаждался днем, проходящим рядом с Мори. Вот можно было бы так каждый день. От развилки перехода под мост и вправо Горчаков и Шейдеман поднялись наверх, к площадке напротив причудливого здания, от которого уже принялись исследовать жилые дома. — Жил бы здесь? Иоганн пожал плечами. — Мне и с тобой хорошо. Кузя по-настоящему смутился, переводя тему.       Уже темнело. Часы уже давно пробили шесть, когда на глаза неожиданно и приятно попалась прелестная на вид пекарня, в которой как раз Иоганн согласился остановиться. Горчаков уговорил его на чай, ссылаясь на выпитые две чашки кофе днем. Молочный улун не горчил на языке, а пился очень мягко. Вместе с тарталеткой это ощущалось невесомо и нежно. — Давай возьмем еще домой, — Кузя сразу же купил и пообещал приготовить ужин. Мори был не против помочь. По дороге домой он вдруг сказал: — Знаешь, это было отличным свиданием. … Так это было свидание? Кузя сделался вмиг окончательно красным.

***

      В конце ноября почти весь город украшали нарядные новогодние украшения. Каждый дом в центре мерцал изобилием гирлянд на фасаде, а рекламные баннера заполонила реклама с распродажей подарков где-то в онлайн-сервисах. Мори временами казалось, что он живет где-то в другой вселенной: современность пугала до невозможного своей отчужденностью и яркостью. Иоганн подумывал о том, чтобы поселиться в домике загородом, отдыхать от человеческого общества, что успело наскучить за столетие. В голове не укладывалось, как в таком хаосе могли жить города: им бесконечно долго приходится существовать в мире людей, пока город не потеряет своих жителей(или на него не сбросят бомбу). Кузя в целом поддерживал идею Мори, и был не прочь обзавестись собственным огородом. Но все же, пока что оба выбирали городскую жизнь. — Нам вот сюда, — немец сразу же, как сел в машину, показал локацию на своем телефоне и дал взглянуть, чтобы построить маршрут на картах. И предупреждая все вопросы, дополнил: — Я забронировал столик на двоих. С самой довольной лыбой на свете Горчаков завел машину.       В последнее время выбираться куда-то не получалось, и каждые выходные ограничивались в лучшем случае совместным ужином, потому что Москва отправил кучу сверхурочных, когда Кузя и так загрузил себя работой на каждый из нерабочих дней. Каждый вопрос требовал особого наблюдения, что нововведения министерств, что все внешнеполитические вопросы. Никакого времени с Шейдеманом. Впрочем, тот не унывал и тратил время на холсты — за практически два месяца у него наконец-то появилось два больших полотна масляными красками. И на этом останавливаться Мори не собирался.       Припарковываясь возле рыбного ресторана(Горчаков обожал мореподукты), мужчина успел поворчать на тему того, какие же дорогие в центре парковки. — А тебе ли не все равно с твоими-то деньгами? В отличие от Иоганна, у Кузи всегда были деньги на что угодно. Кажется, он мог себе взять еще одну приличную квартиру без ипотеки. — Да-да, я маленький еврей. Рыбный стейк был самым вкусным, ровно как и кусочек торта после него. Вкусный ужин должен был закончиться просмотром чего-нибудь более интересного, чем какие-нибудь ситкомы, которые играют фоном после работы или ранним утром. Однако прежде чем поехать домой в самые сильные пробки, Мори предложил немного пройтись по заснеженной Москве. — Ты тепло одет? — Вполне. На удивление, снежные хлопья не сопровождались привычным городу ледяным ветром, потому излюбленное пальто достаточно хорошо согревало. — Очень милый олень, — на проходе вдоль одной из центральных улиц рядом с украшенной елкой стоял олень из гирлянды. — Ага. Тебя сфотографировать? — Ну, можно, — Шейдеман пожал плечами, однако все-таки встал прямо спиной к забору. На фотографии он улыбался самой счастливой улыбкой из всех возможных.