I will takе your sin

      Двери католического собора распахнулись перед важным господином и негромко захлопнулись за его спиной. Время уже позднее, вечерняя месса давно окончилась, и местные прихожане уже разошлись. Лишь местная послушница, умело устроившись в узком пространстве между скамьями, домывала пол, не мешая никому своим присутствием.       Он всегда выбирает данное время суток, а именно воскресный вечер. Это время идеально, чтобы замолить свои кровавые делишки, которыми из раза в раз промышлял главарь местной мафии: имя его звучало не иначе как Чон Чонгук.       Святой отец Пабло являлся пастором данного собора. Он всегда ожидал его прихода в это время, так как это стало ритуалом для Чонгука в этот день недели. Обычно это бывало раз в две недели, но если местные конфликты выходили из-под контроля, то и посещать церковь приходилось чаще обычного. Люди Чонгука оцепили собор по периметру, обеспечивая своему господину конфиденциальность и безопасность от посторонних ушей, если кто ненароком решит заглянуть по своим делам в собор. Никто не должен был мешать его исповеди, ведь только Пабло мог доверить рассказ о своих смертных грехах. Он не надеялся попасть в рай после смерти, но только Пабло мог понять и принять степень раскаянности Чонгука. Найти доверенного человека и среди священников не так-то просто, пусть их долг и обязывает держать язык за зубами, но такие тайны можно доверить исключительно надежному лицу, даже среди святых отцов.       Стук его каблуков, столкнувшихся с мраморным полом, в сочетании с покоем позднего вечера наполнял помещение очень громким, почти оглушающим звуком, разбудив массивное здание, готовящееся ко сну, и мог задуть и без того единично горящие свечи. Шаги медленно вели к исповедальной кабинке, что стоит скромно, почти во мраке у стены. Данное место стало для Чонгука неким подобием кабинета психотерапевта, но только лучше. А в созданном полумраке казалось, что его лицо и вовсе стирается, не оставляя намека на то, кем он является, позволяя изувеченной душе, кровопролитными и алчными грехами, полностью сознаться в содеянном.       Деревянная дверца захлопывается. Присаживаясь, Чонгук отодвигает затвор решётчатого окошка, ожидая, когда его оппонент будет готов выслушать. Ждать всё же пришлось в этот раз дольше обычного, что весьма странно. Пабло никогда не задерживался, местные послушники и послушницы всегда его предупреждали, увидев из окон, как кортеж из четырёх тонированных машин подъезжает к собору, но не в этот раз, что уже странно… Но Чонгук это списывает на какие-то обстоятельства местного характера, которые заставили Пабло не прийти сразу же.       Нельзя сказать, что Чонгук из тех людей, которые терзаются муками совести и сожалениями о содеянном после очередного совершённого дела, когда пришлось засучить рукава и испачкать руки в крови. Он уяснил давно законы джунглей: «Или ты, или тебя». Так вот, он предпочитает нападать первым, неожиданно и тихо, как ягуар, притаившийся в кустах, резко бросающийся на свою добычу, вгрызаясь острыми клыками в шею жертвы. Договариваться с конкурентами нет смысла, пустая трата времени и сил на переговоры, которые не принесут желаемого результата. Да и затянется время на устранение проблемы, а в его случае время — это деньги. Деньги — это власть и влияние, которое растрачивать попусту совершенно нежелательно, да и недопустимо. Вот и в этот раз Чонгук хотел сделать всё как обычно, тихо, быстро, с минимальным количеством выпущенных пуль, в чётком соответствии с планируемыми целями: одна пуля — один человек. Но не всегда наши планы соответствуют ожиданиям. Чонгук всегда предпочитает на разборки приходить лично, самостоятельно убеждаясь в том, что конфликт исчерпан. Этот конфликт получился весьма напряжённым, и соперник никак не хотел уступать свои позиции, развернув прямо под его носом подпольный бизнес наркотиков, который весьма стремительно стал набирать обороты. Чонгук уже серьёзно поговорил со своими разведчиками, которые плохо выполнили свою работу, раз пропустили момент зарождения конкуренции. Плох тот разведчик, что допустил проникновение и наращивание сил соперника на его территории. Товар правда оказался весьма неплох, но не дотягивает до его уровня. Чонгук не стал пренебрегать более дешёвым продуктом, это всё же бизнес, это всё же деньги. Как и с одеждой, тот же бренд, только одни вещи с пометкой люкс, для более обеспеченных и тех, кто гонится за качеством, а другие, более бюджетные, для тех, кто хочет бренд, но средств не хватает.       Дверца соседней кабинки со скрипом открылась, вырывая Чонгука из своих размышлений, которые уже норовили его окунуть в лёгкую дремоту. Чистая рубашка неприятно прилипала к взмокшей спине, он даже не успел принять душ, сменив лишь на себе сорочку на запасную, дабы не пугать послушников своим потрёпанным и окровавленным видом. В руках до сих пор ощущается тяжесть пистолета, а на губах смесь привкуса пота, крови и пороха, которые едва заметно пощипывают язык, когда Чонгук облизнул пересохшие губы, готовясь к своей исповеди, когда затвор с противоположной стороны открылся.       — Святой отец, я согрешил, — тихо проговаривает Чонгук с хрипотцой в голосе.       — Слушаю тебя, сын мой, — отзывается приветливый низкий незнакомый бархатный баритон по ту сторону.       Чонгук напрягся, не услышав привычный старческий голос Пабло. Это не он! Чонгук впервые чувствует растерянность, застигнутый врасплох, и сейчас полумрак не сыграл ему на руку, а скорее против. Чонгук пытается всмотреться сквозь ромбовидные прорези в противоположный мрак, дабы увидеть своего оппонента. Кто такой смелый, что, зная уже устоявшиеся правила, решил нарушить? Все в этом соборе знают Чонгука в лицо, и даже местная мышь под полом знает, что Чонгука принимает только Пабло.       — Где Пабло? — с неприязнью и даже брезгливостью произносит Чонгук с требовательной интонацией, побуждая этого падре на честный ответ.       — Приболел, — как-то излишне мягко звучит его голос, отчего низкий тембр казался бы мягким мурчанием, если бы не сложившаяся ситуация.       — Что с ним? — строго спрашивает Чонгук, а внутри чувствует неподдельное беспокойство за старика. Он далеко не молод, сколько на самом деле ему лет, Чонгук не знает, но время на его лице оставило многочисленные следы в виде морщин, и Чонгук уверен, что десяток из них явно оставили его рассказы. И случиться могло все, что угодно, даже самое банальное, — инфаркт. Чонгук готов сейчас вытрясти с этого молодого пастора всю информацию о Пабло и не пожалеет ни сил, ни денег, чтобы оплатить высококвалифицированную помощь, лишь бы достать старика с того света и поставить его на ноги. Только сейчас до Чонгука стало доходить, что забрать его людей могут не только конкуренты на рынке, пустив пулю в висок или в грудь, или перерезав горло, но и самая обычная человеческая смерть от болезни.       — Неважно себя чувствует, — мелодично звучит голос из кабинки с умиротворяющей интонацией, заставляя стирать границы реального и уносить куда-то в пространство космоса, — простуда, но сейчас ему уже лучше, — отстраненный голос кажется каким-то инопланетным, точно не отсюда. Он разливается сладким медом, просачивается в щели и подступает к Чонгуку золотой патокой.       — Пожалуй, я…       — Но всю свою боль вы можете высказать мне, — перебивает его пастор, продолжая околдовывать своим гипнотическим и успокаивающим голосом, что пробирается в самую душу Чонгука.       — Где Пабло? — Чонгук пытается противиться неизвестным чарам этого мягкого тембра, заползающим куда-то под кожу и задевающим непонятные и до сей момента неизвестные струны в его теле, играя невнятную мелодию.       — Он в госпитале, — отвечает святой отец, совершенно игнорируя требовательное напряжение в голосе прихожанина. Но при этом Чонгук не может отрицать, в этом голосе есть что-то дерзкое, бросающее ему вызов, но подкопаться было не к чему: пастор говорит спокойно, отвечая на его вопросы, хоть и неохотно, но внутреннее чутье подсказывало Чонгуку, что слышится хорошо завуалированная язвительность, неприятно подогревающая нервы, вызывая в нем агрессию.       — В каком? — более настойчиво требует Чонгук, развернувшись лицом к решётчатому окну, видя лишь светлые, почти золотисто вьющиеся волосы святого отца, что так старательно скрывает свое лицо за перегородкой.       — Эту информацию я не могу вам предоставить, — с легкой надменностью звучит обладатель золотистых локонов. Чонгуку кажется, или этот наглец растянул своё лицо в ехидной улыбке? Он явно испытывает его терпение, пытаясь притупить бдительность и сбить с толку мелодичной магией своего голоса.       — Не заливай мне, что ты не знаешь, куда его увезли! — сквозь зубы цедит Чонгук. Такая манера говорить у него появляется, когда пытается беседовать с особо несговорчивыми, когда нужно выбить информацию, но при этом не оставить явных следов на теле. Но чары голоса напротив уже пустили в ход свою силу полностью, одурманивая его и буквально задевая нервные окончания, разыгрывая в Чонгуке смесь неопознанных чувств, которые с каждым пророненным словом падре только сильнее вспыхивают.       — Знаю, — возражает насмешливо голос. Он отчетливо слышит угрозу в Чонгуке, но будто нарочно не замечает ее, чем только больше злит Чонгука, — но эта информация слишком конфиденциальна, я не в праве ее разглашать без предварительного согласования с тем, кого эта информация касается.       — Что-то ты слишком разговорчив для пастора, — плюется словами Чонгук, облокачиваясь сложенными локтями на маленький подоконник возле окна, желая выцепить паренька хотя бы глазами из этого полумрака, который совершенно не играет ему на руку. — Вот только болтаешь не о том, — Чонгук не привык получать отказ в предоставлении информации, а увиливание уж тем более. Кровь в его жилах начинает закипать от гнева, а сам голос священника, что действует на него гипнотически, пытаясь забрать во власть своего плена, только больше подливает масла в огонь. Злость, приправленная еще чем-то другим, идущая рука об руку с этим неизвестным чувством, заставляет Чонгука ощутить весь спектр эмоций на уровне животных инстинктов, вызывая настоящую бурю в стакане. И скоро этот стакан будет переполнен, и ураган будет обрушен на этого блондина.       — Мы, как святые отцы, обучены выслушивать и проповедовать, нести истину божью, — поучительно звучат слова священника, но на этот раз издевка не прикрыто изливается в его словах, будто кого-то коверкая. Слышится шорох от святого отца, и крупицы видимости через эти проклятые ромбики дают понять Чонгуку, что тот явно принял более вальяжное положение, развалившись на небольшой внутренней мягкой скамейке.       Что голосом, что позой этот пастор кидает вызов Чонгуку. Говорит он все правильно, но вот поведение…! Где его вообще обучали? Где привычное повиновение и смирение, которое привык видеть Чонгук в лице представителей церкви? Эта дерзость поджигает сухие ветки огнем гнева в Чонгуке, что предварительно облили бензином. Еще чуть-чуть, и он выломает деревянную перепонку в окошке и преподносит пару уроков этикета этому глупцу. Чонгук сжимает кулаки до побеления костяшек, борясь со своим желанием вмазать по этой самодовольной морде юнца, и Чонгуку было бы плевать, но только если бы это не было в священных стенах. Чон хоть и не живет по законам божьим, но набить морду священнику, так еще и в соборе, — это верх цинизма. Поэтому делает лишь глубокий вдох и шумно медленно выдыхает, то сжимая, то разжимая кулаки затекшими пальцами от неудержимого желания дать затрещину.       — Черт с тобой! — яростно шипит Чонгук, брызгая слюной. Видел бы лицо этого падре, точно бы плюнул в лицо. — Я это все равно узнаю, хоть и не от тебя! — рычит Чонгук, собираясь уходить, шумно встает со своего места, давая понять собеседнику, насколько тот его выбесил.       — Выбьешь информацию, как всегда это делаешь, Чон Чонгук? — на этот раз интонация пастора звучит не только с издевкой и с вызовом, но с приторной сладостью игривости.       Озвучивание его имени заставляет Чонгука прижаться к земле. Его собственное имя слышится как гром среди ясного неба и режет слуховые перепонки расходящимся эхом по пустому помещению. Да, его здесь все знают в лицо и называют «многоуважаемый господин». Ещё бы, он пожертвовал немало денег этому собору в знак уважения и доверительных отношений с Пабло. Некий обмен и плата за сохранение тайн, помимо прямых обязанностей самого святого отца хранить в секрете исповедь человека. Но вот имени никто не знал, кроме самого Пабло. Чонгука всего трясёт от страха и злости, словно его разорвали гранатой, подкинутой этим святым отцом. Если этот пастор знает его имя, чёрт знает, что этот наглец ещё может знать! Кто он? Лазутчик? Разведчик, подосланный конкурентами?       — Что такое, Чонгук-и? — голос звучит слишком бархатно и соблазнительно, приправленный ещё этим тихим утробным смешком, который срывает с тормозов Чонгука.       Чона словно подожгли изнутри, разбив у его ног коктейль «Молотова». Плевать он уже хочет на то, что это священник и что находится в стенах собора. Это была последняя, но весомая капля в терпении Чонгука. Он словно разъярённый бык, перед которым тореадор махнул красной тряпкой. Чонгук срывается с места и буквально материализуется перед священником, громко хлопнув за собой дверью, рукой интуитивно нащупав кобуру и наставляя дуло пистолета на дерзкого мужчину.       Но тот даже не дёрнулся. Он будто этого добивался и ждал. Большие тёмные глаза из-под спадающей волнистой чёлки смотрят на Чонгука снизу вверх, заставляя того подавиться собственным воздухом. Так широко раскрытые, но даже в таком тусклом свете Чонгук видит, как в этих самых глазах играют лучи победы. Он спровоцировал Чонгука, а тот, как мальчишка, на это повёлся. Растерянность в стенах собора не пошла на руку Чону, но он оторопел и от того, кому принадлежат эти глаза. Перед ним тот самый парнишка, ученик Пабло, что с самого начала привлёк своей неземной красотой и такими глубокими глазами. Заметил он его с самого начала, как тот появился в стенах собора, но гнал от себя мысли о внешней привлекательности этого парня, которые так и норовили заграбастать этого блондина в свои руки. Такие мысли недопустимы в отношении священнослужителя в совокупности с их клятвой безбрачия и отказа от всех благ и удовольствий земных.       — Привет, Чон Чонгук, — тянет слога в слащавой улыбке блондин, подставляясь лицом ближе к вошедшему господину. Он ладонями упирается на скамейку меж раздвинутых ног, которые скрыты под широким подолом его рясы. — Я Тэхён.       «Тэхён…» — проскакивает трепетно в голове Чонгука, отпечатываясь в воспалённом мозгу Чона, жадно впитывая каждую черту лица священника.       — Откуда, чёрт подери, ты знаешь, как меня зовут?! — требует ответа Чонгук, опомнившись от своих мыслей, продолжая наставлять пистолет в район лба Тэхёна, стараясь сопротивляться чарам блондина, которые окутывают его не только завораживающим голосом, но и соблазнительной внешностью. Их уже поздно игнорировать, они плавно, но стремительно просочились в его кровь, смешавшись с ней, как яд, который несётся к его сердцу и одурманивает его мозг.       Чонгук зол, зол на себя, что оказался так падок на привлекательность Тэхёна, зол на самого Тэхёна, что пробуждает то, что, казалось, спало, и что так старательно закапывал и прятал Чонгук глубоко в своей душе, от чего, казалось, вовсе избавился. Зол, что Тэхён намеренно пробуждает и распаляет в нём ураган эмоций. Зол, что его имя не осталось неизвестным для Тэхёна и так сладко сорвано с этих губ ласкающим слух баритоном, что мягче самого тёплого пледа в студёную зиму. Ещё чуть-чуть, и он сорвёт на этом блондине всю свою злость… И не только.       — А это так важно? — голос Тэхёна становится томным, завораживающим, и он соблазнительно прикусывает нижнюю губу, похотливо косясь на выставленное дуло пистолета, покачивая медленно плечами.        — Ещё раз повторяю…! — Чонгук щёлкает предохранителем, давая понять блондину, что он вовсе не шутит и находится в полной готовности нажать на курок и пустить пулю в эту золотистую головушку с правильными чертами лица, что украшена мелкими родинками, словно поцелуи ангела. Нет, он сейчас сам ангел, что ведёт себя совсем не праведно и с явно не божественными помыслами в этом самом блондинистом мозгу. Мысли все улетучиваются, а способность воспроизводить слова исчезает, когда эти глаза белокурого ангела жадно скользят по стволу пистолета, переходя на кисть, предплечье, задерживаясь на плечах, и томно скользят вниз. Чонгуку кажется, что он физически ощущает откровенное прикосновение этих темных глаз, что оставляют после себя горящие следы на коже. Шальная, но такая явная мысль проскакивает в воспалённом и напряжённом мозгу Чонгука: он хотел бы ощущать на себе не только этот взгляд, но и его руки с этими аристократично длинными, изящными пальцами, что так вожделенно сжимают рясу на краю скамейки. Жаркой волной обдало пах, когда взгляд Тэхёна задержался на его ширинке и так вкусно закусил губу, облизнувшись. Внизу живота зашевелился клубок змей, приводя в движение штаны Чонгука, чувствуя этот опаляющий похотью взгляд.        Карий взгляд напротив резко поднимается на Чонгука, устремляя свою бездну прямо ему в глаза, смотрящий из-под чёрных ресниц, что едва прикрывают вьющиеся пряди. Глаза священника, смотрящие со всей страстью и желанием, играя на свету развратными огнями, совсем не с божьими проповедями. Будь Чон Чонгук обычным человеком, он пал бы без боя перед этим обворожительным парнем, желая ощутить тепло его тела в своих объятиях. Но Чонгук лишь жёстче охватывает рукоять пистолета, унимая дрожь в руке, наставляя дуло прямо на середину лба Тэхёна, громко сглатывая. Слишком непозволительно громко, стараясь выровнять перехватившее дыхание:        — Откуда ты знаешь мое имя?        — На все воля Божья, — с придыханием отвечает Тэхён, расплываясь ещё шире в своей квадратной улыбке, заигрывая с ним глазами, от которых у Чонгука подкашиваются ноги, — такой ответ тебя устроит, сын мой?        Тэхён открывает рот и касается кончиком языка дула пистолета, оставляя на нём едва заметный след своей слюны. Чонгука простреливает с головы до пят, он замирает, оторопев от необычной реакции парня на выставленный пистолет. В штанах снова почувствовалось шевеление в предвкушении ожидающей картины, которую воображение автоматом дорисовывало. Голова Чонгука кричит, что это всё неправильно, а член в штанах жаждет соблазнительного шоу, которое разворачивается перед округленными глазами Чонгука. Тэхён чувственно касается губами дула пистолета, совершенно игнорируя тот факт, что оружие снято с предохранителя. Мажет блестящими губами по концу ствола, то приоткрывая, то смыкая уста в изображаемом поцелуе. Чонгуку следовало бы прекратить это бесстыдство, резко одернуть парня, но так заманчиво увидеть дальнейшее представление, заставляющее ощутимо почувствовать назревающий стояк в собственных штанах. Тэхён обводит языком круглое отверстие и, насколько это позволительно, погружает внутрь кончик языка, оглаживая металлические стенки, на которых остались следы пороха от недавней перестрелки, — его совершенно не смущает горьковатый привкус — погружая в свой рот часть ствола. Мягко обхватывая губами, оставляя смачные следы своей слюны, то высвобождая, то снова скрывая в своём рту смертоносное оружие в таком нежном прикосновении, будто одаривая ласками любимого человека. Соблазнительное зрелище сопровождалось негромким чмоканьем, призывая возбуждение Чонгука разыграться в полной силе.       Белокурый похотливый ангел, так самозабвенно совершающий свои действия, прикрывает глаза, откровенно плюнув в лицо опасности и вероятности получить пулю прямо в рот. Но Чонгуку хочется пустить в рот Тэхёну явно не пулю.       А приглушённый стон наслаждения со сжатых губ, напротив, выбивает землю из-под ног Чонгука, и он едва сдерживается, дабы ненароком не нажать на курок. Какое разочарование, если это представление будет так грубо прервано. Чонгуку уже не поддаётся власть над собственным телом, он часто дышит сквозь приоткрытый рот, чувствуя давящее возбуждение в штанах, которое больно упирается налитым кровью членом, страдальчески ноющим о том, как он хочет оказаться на месте его пистолета.       Но Тэхён, словно забывшись, продолжает свою ласку, явно адресованную не тому, делая мазки языком от основания дула до его конца, смыкая губы и смачно их разлепляя, пропуская в приоткрытый рот пистолет, оглаживая слюнявым языком нижний свод ствола. Поднимая томный затуманенный взгляд на обладателя оружия и издавая тихий смешок, радостно растягивая улыбку. Тэхён вытягивает губы, трубочкой плотно обхватывая ствол, и насаживается на пистолет полным ртом, ритмично совершая поступательные движения, не сводя пристального взгляда из полуприкрытых глаз под вьющимися локонами светлых волос, наблюдая, как Чонгука уже трясёт от накопившегося желания и непонимания происходящего и того, почему это его так чертовски возбуждает, поднимая с глубины такие потаённые фантазии, о которых Чонгук и не подозревал. И это заводит их обоих. Чонгук, глава их местной мафии, который любит огнестрельное оружие не меньше качественно сделанного минета, получает сейчас два в одном, вот только ласка вся отдана именно пистолету, а желание уже тоскливо изнывает в промежности, пытаясь вырваться сквозь тесные брюки, а Тэхёна лишь ещё больше вдохновляет эта игра со смертью.       От частых насаждений ртом Тэхёна на пистолете Чонгук потеряет какое-либо самообладание, если этот ангел не возьмёт в рот его член, он возьмёт его сейчас силой. Злость сменила власть на всепоглощающую страсть и желание обладать этим белокурым созданием, которое так смело берёт в рот у самой смерти, не опасаясь быть застреленным от неверного движения.       — Ты… Ты совсем больной? — такой глупый вопрос от Чонгука с очевидным ответом, который скорее звучит риторически.       Тэхён безумен либо отчаянно смел. Но в глазах блондина нет ни намёка на здравый смысл. Он звонко раскрепощает губы, ведя ниточку слюны от кончика ствола, что сладко слизывает, и запрокидывает забыв голову, предоставляя взору Чонгука длинную шею с выступающим и так трепетно подрагивающим острием кадыка.       — Сын мой, ты знаешь, в чём суть исповеди? — блаженно протягивает Тэхён, будто сам отходит от нахлынувшего оргазма, гладя длинными пальцами свою шею, спускаясь от подбородка к груди, на живот, а затем на скрытый под одеждой возбужденный член. Он шире расставляет ноги, раскрывая в немом вздохе губы, ощущая мягкость прикосновения собственной ладони в паху и ласки длинных пальцев на шее.       — В чём же? — Чонгук пытался говорить твердо и уверенно, но ничего не вышло, когда перед его глазами такой же возбуждённый ангел, который заставляет сходить с ума от дразнящих собственных ласк, укореняя в голове Чонгука самые развратные фантазии. Его голос предательски перешёл на дрожащий и прерывистый шёпот, в котором Тэхён слышит явный призыв к действию. Он не собирался озвучивать свой вопрос, но магия Тэхёна так сильна в своем воздействии на него, что не отдаёт себе здравого отчёта, позволяя окунаться и вариться в нарисованных картинках в воображении.       — А в том, мой милый Гук-и, — Тэхён становится перед Чонгуком на колени, а вкупе с этим соблазнительным «мой милый Гук-и» Чонгук готов позволить Тэ ублажать его раз за разом всеми доступными ласками в мире. Но не может себе дать слабину и вольность расслабиться, не может себе позволить рассыпаться перед этим ангелом на куски, он должен внешне сохранить какую-никакую стойкость, хоть внутри уже плавится маслом на раскалённой сковородке. — Что при исповеди священник перенимает на себя грехи исповедуемого, — глаза Тэхена скользят вдоль выпирающих очертаний стоящего колом члена Чонгука и буквально взглядом пожирают его. — Поэтому, — теплая ладонь касается торчащей части брюк Чонгука, отчего того заметно дергает, разливаясь по телу болючим, но таким приятным желанием: — позволь, — лицо Тэхена приближается вплотную к ширине Чонгука, ощущая горячее его дыхание даже через плотную ткань штанов, — принять, — Тэхен касается губами брюк и трется носом о ширинку, — твой грех, — Тэхен поднимает лицо снизу вверх на Чонгука, проведя нижней губой по прикрытому стволу члена.        — Ты больной! — разум Чонгука ещё борется за возможность править балом, но бунтующая страсть в его груди уже прорывается в замок обители рассудка, готовясь того свергнуть с престола. — Ты больной на голову ублюдок! — Чонгук только сейчас понимает, что так и продолжал стоять с вытянутой перед собой рукой с пистолетом, пока Тэхён, словно кошка, подобрался так вплотную к нему, и снова наставляет дуло к виску Тэхена.        — И что с того? — приглушенно вырывается похотливый смешок у Тэхена, заставляя Чонгука опереться на стену тесной кабинки, расстегивая попутно ширинку брюк Чонгука.        Высвободив из тесного плена налитый кровью и разбухший от зудящего желания член, Чонгук облегченно издал сдавленный стон сквозь приоткрытый рот. Тэхён, как нарочно в момент стягивания нижнего белья, приблизил лицо так, чтобы член Чонгука легонько коснулся его губ. Глаза священника загораются адским огнем прожигающей страсти, видя перед собой открывшуюся картину, с наслаждением рассматривая, как напряженный орган призывно подрагивает, как наполнились кровью взбухающие извитые вены, добавляя рельефности стволу, как головка покраснела и блестела в тусклом свете от напряжения, сверкая на створках уретры выступившим предэякулятом. Мягкие ладони ложатся на бедра Чонгука, заставляя опереться на твердую стену и не рухнуть на пол в предвкушении сладких ласк. Легкое прикосновение кончика языка к головке, слизывающего показавшуюся влагу, отдается электрическим разрядом в теле Чонгука, заставляя шире открыть рот в сдавленном и сдержанном стоне и податься вперед бедрами.        — Какой нетерпеливый! — издевательски хохочет Тэхён, обхватив основание члена длинными пальцами, и Чонгук готов заскулить, когда тёплая ладонь скользнула вдоль, но предательски не касалась головки.        Внутри живота всё стягивается у Чонгука тугими канатами, мошонку начинает неприятно томительно сводить, особенно когда вторая рука ангела стала оглаживать подтянувшиеся яички, то мягко сжимая, то разжимая. А когда горячий влажный язык стал рисовать узоры на головке, Чонгук готов был издать самый развязный и пошлый стон, но мысль, что нельзя шуметь и привлекать внимание, душит приятным томлением от осознания. Чужой язык скользит вдоль то с одной стороны, то с другой, задерживаясь на головке, обводя ту спиралевидными движениями, начиная от шейки, задевая уздечку и поднимаясь к самой её верхушке, где Тэхён кончиком языка раздвигает створки, вылизывая стенки слизистой. Член Чонгука одобрительно дёргается, касаясь головкой языка и губ Тэхёна, на что тот довольно с придыханием улыбается и ласково обхватывает губами лишь часть головки, постепенно углубляя захват, добавляя приятные щекотливые ласкания языком от уретры до уздечки, а потом по стволу. От столь головокружительных умелых ласк Чонгука ведет, он упирается в угол кабинки взмокшей спиной и затуманенной головой.       — Учти, — сквозь наслаждение выдавливает слова Чонгук, приставляя плотнее дуло оружия к виску Тэхёна, — твоя голова под моим пистолетом.        — Как и твой член у меня под зубами, — словно между делом бросает фразу Тэхён, снова принимаясь за свое влажное дело, сладостно причмокивая и издавая приглушённые стоны.        — В твоих интересах, чтобы не случилось недоразумение, — на частом дыхании выдает Чонгук, наслаждаясь раскрывшимся видом внизу, но Тэхён будто его не слышит, с неприкрытым удовольствием насаживаясь ртом до упора, позволяя в расслабившуюся глотку пустить «ствол» Чонгука, и замирает, слегка сдавливая мышцы гортани.        Чонгук рычит от наслаждения, укладывая свою ладонь на светловолосую макушку, пропуская волосы меж пальцев. Но Тэхён не из робких и не из неумелых парней, и оказался с полностью погруженным членом во рту, еще умудряясь высунуть язык, совершая мелкими движениями, которыми ласкает основание. Как столь прекрасное создание может быть настолько порочным? Чонгука от этой мысли разрывает на части, и он отдается во власть прожигающей изнутри страсти. Пальцы на светлом затылке сжимают волосы в кулак и принудительно не позволяют Тэхёну отстраниться, когда у того начал заканчиваться воздух в легких, и нажимает еще сильнее, командуя Тэхёну взять еще глубже на заканчивающемся кислороде, заставляя упереться носом себе в лобок. Совершая мелкие поступающие движения, ощущая, как приятно сжимается кольцом глотка Тэхёна в конвульсиях на его головке, а надгортанник упирается прямо в уздечку. Ким мучительно и сладко издаёт невнятные звуки, роняя капли выступающих слёз на глазах и вязкую слюну на спущенные брюки Чонгука.        Лишь когда Тэхён откровенно начал биться и рваться из удушающих мук, тогда лишь Чонгук позволил Тэхёну наполниться кислородом. Блондин жадно глотал воздух широко распахнутыми устами, уголки которых радостно ползли вверх. Чонгук не мог себе отказать в удовольствии, чтобы не слиться с этими блестящими губами. Чонгук остервенело впивается в распухший рот, жадно кусая, беспардонно врываясь в чужой рот своим языком, который гостеприимно принимают ответными действиями. Поцелуй смыкается и голодно размыкается, будто Чонгук желает проглотить Тэхёна целиком. Языки змеями переплетаются, смазывая друг друга чужой слюной, сражаясь кончиками за право вести в этой дикой схватке. Тэхён, не стесняясь, то ли в отместку, то ли чтобы сильнее позлить Чонгука, прикусывает ему нижнюю губу до крови, вырывая у Чонгука злостное шипение.        Жёсткой хваткой и резким движением принуждает Тэхёна снова принять в себя возбуждённое естество. Чонгук поддаётся вперёд бедрами при каждом погружении в рот Тэхёна, давая ему возможность дышать. Он чередует быстрые движения с полным погружением, словно желая, чтобы Тэхён раз за разом принимал в себя ещё больше. Слезящиеся приоткрытые глаза с приятным страданием смотрят на него снизу-вверх, полностью отдаваясь ему во власть и позволяя им управлять так, как нравится Чонгуку. Чон просто сходит с ума, сгораемый страстью и от мысли, что этот белокурый ангел, в чьём взгляде читается откровенная похоть, получает искреннее удовольствие от происходящего. Этот святой отец, что берёт, не стесняясь, его член прямо в стенах собора, в этой душной, тесной и темной исповедовальной кабинке, где прямо в священных стенах совершается такой откровенный и не прикрытый, совершенно безбожный поступок. Тэхён безумен, а Чонгук впадает в это безумие вместе с ним. От этого осознания всё нутро Чонгука стягивает так, будто его внутренности сейчас раздавят, он старается сдерживать стоны, но это почти невозможно, возникает лишь жалкая попытка сделать их не такими громкими. Они царапают горло, распирают грудную клетку, желая выйти наружу, иначе они попросту разорвут Чонгука на части.       Дыхание ускоряется, как и темп Чонгука, с которым он насаживает рот на Тэхёна. Чонгук чувствует, что до разрядки остались считанные секунды, если не меньше. Чон упирается рукой, держащей рукоятку ствола пистолета, в затылок Тэхёна, заставляя того махать головой в его заданном ритме, а скользящий по стволу язык священника в обилии слюны возводит его на высшую точку наслаждения, которая выливается прямо в ритмично смыкающуюся и расслабляющуюся глотку пастора. После череды мелких содрогающихся движений, когда Чонгук полностью излился в горло Тэхёна, расслабленно отпускает белокурый затылок из плена своих рук, откинув голову на стену. Краем глаза поглядывая на стоящего внизу Тэхёна, который так старательно слизывает остатки семени с головки, обдавая тело Чонгука разрядом бьющего тока от каждого соприкосновения, что приносит не только наслаждение, но и боль, и от этого коктейля становится только ещё слаще.       — Не беспокойся, сын мой, — отзывается голос снизу, делая паузы между слов, сладко причмокивая, продолжая свою приятно-мучительную пытку, — твой грех останется во мне, — каламбурит Тэхен, касаясь члена шевелящими губами при разговоре.       — Кто ты вообще такой? — морщит лицо Чонгук, дергаясь всем телом от соприкосновения, чувствуя, как возбуждение снова приливает к нижней части тела, ещё не успев расслабиться от предыдущего оргазма.       — Разве ты не видишь? — изумленно звучат слова Тэхёна, покрывая поцелуями низ живота Чонгука, наглаживая пальцами его член, каждый раз мягко сжимая головку, прокручивая в ладони, при этом сумев нащупать двумя пальцами чувствительную точку где-то за корнем мошонки. — Перед тобой на коленях стоит святой отец, готовый принять на себя любой твой смертный грех.       — Вот только вижу я в тебе смертный грех. И это похоть, — этот светловолосый гадёныш даже и не думает отлипать от его члена, будто наконец-то добрался до того, к чему так долго стремился и о чём так долго мечтал.       — Это наш с тобой грех на двоих, — обводит узоры языком на подрагивающем животе, — не будь он и твоим, понравилась бы тебе твоя исповедь? — Чонгук шипит, когда два пальца Тэхёна сильнее нажимают на точку через тонкую кожу. — Понравилось ли бы тебе то, как я принимал без остатка твой грех? И хотел ли бы ты сейчас снова им со мной поделиться?       — Скажи, — облизывает пересохшие губы, стараясь смочить сухое горло, чувствуя, как напрягается его член, ощущая жар прилившейся крови, — на кого ты работаешь? Это такой метод добывания информации?       — Я обычная церковная мышь, — прикусывает складку на животе, а затем зализывает старательно оставленные следы от зубов, — простой посланник божий, готовый наставить прихожан на путь истинный.       — Мне твои игры надоели! — рычит Чонгук, хватая Тэхена за грудки и впечатывает спиной в стенку кабинки. Священник кривит лицо от боли, но затем сменяет гримасу на самодовольную улыбку. — Шалости закончились?! — и снова приставляет заведенный пистолет к виску блондина. — Кто ты, черт возьми, такой?       — Боже! — стонет сладко Тэхен, потираясь своим возбужденным пахом об оголенную плоть Чона. — Чонгук, не будь таким агрессивным, это меня чертовски заводит.       Тэхён снова плюёт в лицо опасности, продолжая совершать извивания телом, каждый раз стараясь прижаться как можно плотнее к Чонгуку, и стонет в сомкнутые уста, чувствуя, как ткань его штанов плотно сдерживает возбужденный орган, играя свободным струящимся подолом рясы на опухшей головке. Чонгук не может оторвать глаз, наблюдая, как этот белокурый ангел просяще трётся о него и извивается ужом от собственного желания. Плоть Чонгука одобрительно подрагивает, когда их члены соприкасаются, разделённые лишь парой слоёв одежды. На просящего, как говорится, дают. Чонгук заставляет Тэхёна опереться локтями на маленькую скамейку и опустить с грохотом колени снова на пол. Сейчас нагло брали его, теперь он возьмет его.       — Сейчас ты мне все расскажешь! — пистолет отлетает в угол кабинки, Тэхёну он не угроза и только руки занимает. Чонгук торопливо задирает рясу, одаривая задницу Тэхена звонкими шлепками, а он лишь удовлетворенно стонет, наконец получая то, к чему всё и вело. Чонгук, сдирая, спускает штаны Тэхена до колен, оглаживая мягкие ягодицы, отпуская не сдержанные звонкие шлепки по оголенной коже, и снова сминает пальцами мягкие ткани, сжимая и разглаживая маленькую округлую задницу, оценивающе бросая взгляд на сжатые складки.       — Надеюсь, ты не будешь нежен, — с тихим томным хохотом комментирует Тэхен, прогибая дугой поясницу и вздрагивая от оглушающих шлепков в тишине.       — Ты не только больной, но и извращенец? — шипит над его ухом Чонгук, начиная оглаживать упруго сомкнутые мышцы.       — Когда твоя мать — владелица борделя, трудно оставаться нормальным, — начинает подмахивать бедрами он, чувствуя, как пальцы Чонгука уже погрузились в него. Член сводит тугой верёвкой, предвкушая получить наслаждение от этого разгорячённого страстью и злобой парня, который так быстро поддался его магии. Скрывать о себе информацию Тэхён и не собирался, лишь ждал подходящего момента, когда его поставят раком, задрав задницу и поместят в уязвимое положение. Такому властному человеку, как Чонгук, должно такое понравиться и польстить. Пусть думает, что тот сдался под гнётом его харизмы и авторитета.       — Ты что несёшь? — изумился Чонгук, приподняв за волосы Тэхёна, но удивился ещё больше тому, что, продолжая старательно насаживать его тело на свои пальцы, пытаясь достать до нужного бугорка, ощутил под подушечками маслянистую жидкость. Этот придурок умудрился нашпиговать какой-то смазкой свою задницу изнутри?! Старательно готовился, говнюк!       — Тот самый бордель, — продолжает Тэхен сквозь частое дыхание, облизывая кончиком языка острую резьбу своих зубов, сжимая и разжимая мышцы на скользящих внутри пальцах, — «Розовый Фламинго». Ты был у нас частым гостем, пока у тебя не случился конфликт с моей матерью, и вы разошлись в пух и прах.       — Так вот откуда ты знаешь мое имя! — гневно процеживает слова Чонгук, надавив уже тремя пальцами на тот самый выпирающий сгусток, от соприкосновения с которым Тэхен издает протяжный стон наслаждения. — Тебя подослала мне твоя мать?! — нажимает ещё сильнее на чувствительную точку, от которой из глаз Тэхена посыпались звезды. — Что ей нужно?! — Чонгук плотно обхватывает тремя пальцами простату, заставляя Тэхена задыхаться от ощущений, чтобы все остатки здравого смысла вышиблись из его прекрасной белокурой головушки, и он выдал ему все как на духу.       — Она упекла меня сюда, — скрепит напряженными связками Тэхён, насаживаясь мягко на руку Чонгука, стараясь сбавить давление, которое уже откровенно причиняет боль. — Потому что я сам стал брать клиентов.              — Сын шлюхи сам стал шлюхой? — эти слова Чонгук произносит с надменной насмешкой, с желанием задеть самолюбие блондина, но говорит уже мягче, почему-то сейчас он ему верит. С чего бы Тэхену не говорить правду? Если его не напугала пуля у виска, то сейчас в прямом и переносном смысле его соблазнительно отклянченная задница в руках Чонгука.        — Да-а-а, — протягивает сладко Тэхён, чувствуя, как давление пальцев внутри ослабло и снова доставляет приятные ощущения, начинает активнее двигаться.        — Соскучился по старой жизни? — язвит Чонгук, усмехаясь ему над ухом, и вынимает из тела Тэхена свои пальцы под сопровождение его разочарованного стона, полагая, что Чонгук сейчас оставит его в этой кабинке, не доведет до пика, получив интересующую его информацию. Но через пару секунд чувствует на себе тяжесть чужого тела с обжигающим дыханием над щекой. — Молись, святой отец, чтобы я не порвал твою аппетитную задницу по швам. Хотя я вижу, ты уже подготовился.        — Все для тебя, мой грозный малыш, — сладко произносит Тэхен, разводя свои ягодицы в стороны с широко расставленными ногами, готовясь к беспардонному проникновению.        — Не думал, что священники хранят у себя в тумбочке смазку, — огрызается Чонгук, подставляя головку своего члена к поигрывающим сомкнутым мышцам. Фамильярность блондина раздражает и заводит одновременно. Чон обводит круговыми движениями радиальные складки, давая им немного привыкнуть к таким горячим прикосновениям.        — Ни у кого не возникнет вопросов к глицериновым свечам, — восторженно хохочет Тэхен, прикрывая глаза, когда головка плотно уперлась ко входу.        — Ты… ты… — усмехается Чонгук, делая выжидательную паузу, поражаясь сообразительности этого парня.        — Безумен? Ты уже говорил, — отмахивается от заиканий Чонгука Тэхён, потираясь, виляя задницей, чувствуя, как разбухшая головка едва раздвинула складки.        — Потрясающе! — с восторгом произносит Чонгук, медленно, но стремительно погружаясь в плоть Тэхёна, вызывая у того многострадальческий стон боли и долгожданное наслаждение до появления сверкающих звёзд в глазах и плотного обхвата сжатыми кольцевидными мышцами.        Движения сперва неторопливые, то ли Чонгук хочет, чтобы анус Тэхёна привык к его размерам, то ли старается смазать свой член о предварительно обработанные стенки маслянистым веществом. Тэхёна пробивает дрожь от этих мучительно-приятных ощущений, которые он так жаждал получить, ощущая, как головка члена скользит по чувствительному холмику и как медленные колебания неприятно отдаются по собственному стояку, от которого точно сейчас лопнет. Ни одна душа на свете не в курсе, как долго этого хотел Тэхен, когда каждая клеточка его тела то принимает, то выпускает член Чонгука в своём теле. От одной мысли, что Чон прямо в этот момент находится в нём, возносит к облакам Тэхена в своем падшем поступке. Чонгук не торопится, а Тэхену только в радость запомнить каждую секунду их соития, когда они словно подошедшие ключики к замку. Длинные пальцы тянутся к возбуждённой плоти, желая облегчить свои страдания, которые столько времени копятся, не находя разрядки. Он уже привык тихо удовлетворять себя тёмными ночами, думая о том самом брюнете, который сейчас весьма бережно растягивает его на себе, но тут же получает грубый шлепок по руке.        — Не смей! — грозно приказывает Чонгук, а Тэхен отвечает лишь расстроенным стоном на грани рыдания. — Я сам! — и блондин растекается карамелью от этих сладких слов. Он мог только представлять, какая на ощупь ладонь Чонгука, но воображение не идет ни в какое сравнение.       Облегчённый стон наслаждения откровенно издают связки Тэхёна, когда чужая рука касается его очага страсти, и его член одобрительно принимает пальцы Чонгука, явно уставший от своих собственных. Движения становятся более резкими, как и скольжение горячей ладони, что плотно сжимает основание и ослабляет хватку на головке, больше пригоняя к ней кровь, а почти невесомое прикосновение складок рясы только ещё больше дразнит. Тэхёну кажется, что все нервы тела сосредоточились лишь в двух точках, что обе сейчас стимулирует Чонгук. Но Чон как специально доводит его до грани, не позволяя получить оргазм от чужих ласк, и его разрывает напополам от горящих огнём ануса и члена.       — И как ты узнал… что в этот собор… я прихожу? — сквозь стонущее прерывистое дыхание продолжает свой допрос Чонгук, ему бы хотелось полностью отключить голову и отдаться этим низменным плотским утехам, которые приобретают особый магический шарм в сложившихся обстоятельствах.       — Я не знал, — хнычет Тэхен, извиваясь всем телом, которое хочет разрядки, но которой так нагло лишают. Это пытка, очередная, способ получения информации, который Чонгуку не свойственен, но новый вариант, который показал ему Тэхен: — Мамаша не хотела такой участи своему единственному сынишке, а когда узнала, что ее чадо завожделело к теперь уже своему врагу, пришла в бешенство. Поэтому отправила на перевоспитание, наивно полагая, что меня это исправит.       — Что? — Чонгук слышит слова Тэхена, но не верит им. Тэхен сейчас говорил о нём?       — Прости, Чонгук, — Тэхен сейчас говорит без тени похоти и уже привычной безумной сладости, его слова звучат так искренне, раскаивающе и почти отчаянно. — Я все ждал, — извивается Тэхен, сам уже насаживаясь на руку и член Чонгука, кончить уже кажется сейчас жизненно необходимо, — когда ты наконец выберешь меня, я ждал и ждал очередного твоего прихода, но раз за разом ты выбирал любого другого мальчишку, но не меня. Ты меня словно не замечал.       — Так хотел прыгнуть ко мне в койку? — Чонгук злится на такое упорство юнца, которое в итоге принесло ему ожидаемые плоды. Он входит до упора и сжимает пальцами плотно набухшую головку Тэхёна.       — Это был лишь способ с тобой познакомиться… — Тэхен морщится от разрывающих нутро ощущений, оголенные нервы стягивают тугую проволокой, по которой пускают ток. — Пожалуйста… — судорожно хнычет Тэхен, который не знает куда деть руки и мацает ладонями по скользким лакированным стенам. — Я больше не могу-у-у! — и до боли прикусывает нижнюю губу.       — Так хочешь кончить? — насмехается Чонгук, ослабляя давление руки и начиная снова медленный темп погружения.       — И это тоже! Хочу! Очень хочу, Чонгук-а! — отчаянно стонет Тэхен, но просит он не только об этом. — И забери меня отсюда! Умоляю!       — Зачем мне отродье моего врага? — злобно ухмыляется Чонгук, набирая амплитуду своих колебаний, сдерживаться при виде такого скулящего Тэхёна невыносимо. Будь другие обстоятельства, не задумываясь бы выполнил просьбу этого падшего белокурого ангела.       — Мать меня предала, я хочу отомстить, — затараторил Тэхён сквозь прерывающее дыхание и сладкие стоны, когда ускоренный темп стал вколачивать к нему напряжённый ствол по самые яйца, — я выложу тебе все её грязные и потаенные секреты, ты сможешь разрушить её жизнь и подмять под себя её бизнес. Ай! — пищит Тэхен, когда чужая головка стала стремительно тереться о возбужденный бугорок внутри: — … Я буду ложиться под каждого, на кого укажешь, для добывания информации. Лягу под кого угодно, с кем скажешь! Я сделаю всё, что хочешь, только забери меня из этих стен! Умоляю?! — кричит Тэхен от отчаяния. Он отчаялся. Отчаялся получить оргазм и избавиться от ненавистной жизни, куда его насильно засунули, лишив всех благ и денег на существование.       — Ну уж нет! — огрызается Чонгук, протягивая слога, делая движения более жёсткими, вколачивающими, выбивая режущие слух стоны из Тэхёна. — С этого момента, — мольба Тэхена наконец была услышана, и головка, как комок скрученных нервов, наконец получает долгожданную ласку, от которой разрядка быстро маячит на горизонте, — ты будешь ложиться только под меня!        Член Тэхена в руке Чонгука запульсировал, обильно выстреливая скопившейся от нагнетающего удовольствия спермой, пачкая внутренний подол рясы. Тэхен трётся об огрубевшую кожу ладони, желая выплеснуть всё накопившееся напряжение, но месть Чонгука не заставляет долго ждать, оглаживая изнемождённую головку пальцами в круговых движениях, заставляя Тэхена громко вскрикивать надрывно и биться в конвульсиях под его руками. Он уже хочет отстраниться, вырываясь из плена, но деваться ему некуда: ещё не опавший член Чонгука продолжает находиться в нём, надавливая на простату и мягко вибрируя на ней содрогающейся плотью, а его рука безжалостно мучает его измученную головку своими прикосновениями, которая вызывает боль, что, отступая, переходит в наслаждение. И раз за разом повторяется этот аттракцион ощущений до тех пор, пока Тэхён уже не в силах на них реагировать.       Чонгук нехотя покидает стиснутый на его члене горячий плен и заваливается на пол, откидываясь на стену, устремляя усталый взгляд на тёмный деревянный потолок кабинки. Тэхён бессильно заваливается на бок, сотрясаясь всем телом, которое прошибает временами сильными конвульсиями, пытаясь удерживать себя руками за мягкую обивку скамейки. Отсрочено наступивший оргазм, как волны шторма, окатывал и отступал от Тэхёна, чтобы снова окатить с ног до головы дрожью. За спиной Тэхёна слышится звук чирканья зажигалки, а в нос резко ударяет запах табака.        — В соборе нельзя курить, — сквозь блаженную улыбку прерывистым голосом произносит Тэхен.        — Как и безбожно трахаться! — на этот раз тишину разрезает смех двух голосов. Оба понимают нелепость замечания Тэхена, но в сложившейся ситуации всё выглядит удачной шуткой.        — Кстати, — Тэхен подползает к Чонгуку, забирает из его рук сигарету трясущимися пальцами и делает смачную затяжку, наслаждаясь давно забытым никотином, и выпускает обильные клубы дыма, задранной вверх головой, — моё предложение в силе, — и возвращает сигарету Чонгуку, позволяя взять её губами из его рук.        — Как и моё, — косит выжидающий взгляд на Тэхена, пуская клубы дыма через нос, наблюдая, как Тэхен старательно прячет его достоинство в его же трусы и аккуратно застегивает ширинку.        — На такой карт-бланш я даже не рассчитывал! — поднимает счастливые глаза на Чонгука, как на своего единственного спасителя.       В эту ночь Чонгук покинул стены собора не один, как обычно после исповеди, прихватив с собой Тэхена, который на бегу скидывал с себя рясу. Но и исповедь была не обычной в этот раз.