Держаться за руки во время расстрела

Энтони, которого все звали просто Ворчун, рос в сером мире, где воздушные шарики сдувались слишком быстро, конфеты застревали в горле, а по телевизору показывали одно и то же. И то не у всех был чудо-ящик с чёрно-белыми картинками. Ему уже сорок, и Ворчун отчуждён от окружающих. Не должны они знать, чем он промышляет и откуда берутся у особо богатых граждан яркие сумки и синие джинсы. Быстр, как репортёр, но по фигуре скорее рабочий – кто он? Слишком часто ему снится война, когда пытались отобрать всё. И приходит Густо, и скорбь понемногу растворяется. Густо отлежал в психбольнице за связь с однокашником, так и не окончил художественное училище, с едкой улыбкой лохматит волосы, слишком длинные для законопослушного гражданина. Фото не способны передать, насколько он выделяется из общей массы. Другой бы отвернулся от него – фанфарона, любящего перегнуть палку, короля драмы, - но Ворчуну Густо нужен. Его не сведёшь, как тюремную татуировку. - Тебе нравится? – спрашивает Густо, вырисовывая гавайские пальмы и цветы на широком плече Ворчуна. А затем пишет слово «Happy» – «счастливый». В руках его маркер – заокеанский канцтовар, который можно тоже продать. Чай, лучше химического карандаша. - Неплохо. Главное, что это легко смывается и не заставляет зудеть кожу, - Ворчуну хочется прямо сейчас сорвать пуговицы на этой контрабандной рубашке Густо, забраться с ним в ванную и, не закапав кафель, порезвиться. Вот принял же его Густо, смог втянуться в кипучую жизнь чёрного рынка, крышевания и капиталистических тряпок. Ворчун знает: у оперного певца может остановиться сердце после того, как музыка закончится. Наслышан он и о падении канатоходцев, когда те срываются и проваливаются в бесконечный серпантин. «Мы с ним те же певцы и канатоходцы, ведь законы лишь обманчиво милосердны». Но думать об этом не хочется. Голову приятно кружит от «Мальборо», и фимиам из двух сигаретных жерл рвётся в форточку. Спокойно в этом гнёздышке, вдалеке от гомона коммуналок. Лёгкий хлеб – не ютиться по общежитиям и не стоять в очереди за картонной колбасой или гадким вином. Какая расплата, вы о чём? Свежий сентябрьский вечер тянет ладони к ним. «Будто на облаке», - думает Ворчун, пока Густо жмётся к нему. Пока ещё тепло, а в мыслях катится по рельсам несказанно-сладкое. Времени ещё достаточно… наверное. То, чего они боятся, разверзается. - Тут либо пятнадцать лет, либо вышка, - хрипит Дэйв по прозвищу Колдун, их товарищ. Его сердце и так слишком слабо. - Пора бы уж сворачиваться, - Ворчун перебирает слишком рано поседевшую прядь своих волос меж пальцев. – Потом снова начнём, если получится. Ключевое слово «если». Бедный, бедный Густо! Он, по мнению Ворчуна, не создан для тюрем и параш, смрада и унижений. Не для Густо эта история. Однако какой конец может ждать трёх фарцовщиков, двое из которых к тому же мужеложцы? Может, в грядущем перед ними замаячило бы что-то другое? «А если уже завтра Земля сгорит? - думает Ворчун. – Нам нужно наслаждаться последними днями». - Мы слишком мало говорим друг с другом, - начинает Густо беседу. – Мои слова не отберут. Хочется подарить тебе немного вербальной нежности. Так холодать начинает, рано темнеть. Я не жалею, что встретил тебя. - Я тоже, - Ворчун кладёт руку на его плечо. – Для кого-то мы останемся героями, для кого-то – злодеями, но мы просто люди с мечтами и страхами, как все, кто рано или поздно становятся известными. - Думаю, что никакая утопия никогда не сбудется. Слишком много в людях жажды и азарта. Они скачут и пытаются рыть другому яму. Может, к лучшему, что я не стал художником. Большинство из них – жуткие идеалисты, рисующие только хорошее, не видящее плохого. Тем более, пляшут под дудку правительства. Крылья отрезают тому, кто ищет свободу. - Нет её, Густо, - Ворчун допивает последний стакан пива. – И поблизости, и вдалеке. Все ищут, бегут, но не обретают. Остановка – смерть. Густо наклоняется к своему товарищу и целует. То самое соприкосновение губ, которым кончаются все счастливые – не обязательно хорошие! – фильмы, после которого экран гаснет. Скоро и они лишатся света. Когда дверь камеры распахивается, Густо лишается чувств. Ворчун несёт его до выхода на улицу. Густо кажется непривычно хрупким, невесомым. Если есть тот двадцать один грамм души – самое время его потерять. Грубый толчок в спину. Ворчун видит, как его напарника награждают пощёчинами, чтобы пришёл в себя. Зачем? Густо дрожит, словно пламя свечи на ветру. - Прекрати, Густо, - грубо и одновременно нежно говорит Ворчун, сжимая его руку. – Это не больно. Мы сразу кончимся, а главное – вместе. Где-то там неподалёку Колдун, всем наплевать на его сердце. Быстро в голову шарахает страшная холодная сила. Дым гаснет под дождём, который длится недолго. Рождается куцый, похожий на разбавленный кисель, рассвет. Для кого?