Amnesie

Стрелки часов отчеканили начало третьего часа ночи, когда Герман отложил увесистый том в сторону, принявшись за срочную работу. Какой бы не шёл час и день в календаре — рабочее время страны, как и многих других профессий, нормировано только на бумаге. Пальцы быстро стучали по клавиатуре ноутбука, набирая шаблонные фразы, только меняя в них слова и изредка исправляя опечатки. Написать небольшое обращение в Евросоюз — не такое уж и великое дело, как рассудил Германия, когда первая волна раздражения от разговора улеглась. К тому же он обещал что-то сделать. А кроме того, это хоть как-то помогало абстрагироваться от массива информации, превратившимся из разборчивых строчек в неразличимую смесь терминов, событий и дат. «С уважением Федеративная Республика Германия…» — мысленно продиктовал мужчина, ставя последние символы, наконец сохраняя и отправляя документ. Дальше дело за ЕС. Отвлекся и хватит — у него на эту ночь своё занятие. Книга была раскрыта на странице с фотографией молодого страно-человека, в серой военной форме. Холодные голубые глаза смотрели совершенно спокойно в объектив камеры, а тонкие жёлтые губы вытянуты в едва заметную улыбку. Чёрные волосы, явно непослушные от природы, были аккуратно уложены, и всё равно немного вились. Можно было бы принять этого молодого парня за Германию, если бы не одно «но» — флаг. Абсолютно тот же, что и у Германа, вот только циркуль и молот, окольцованные пшеничными колосьями, отличали его. В остальном он и Германия были идентичны. Немец даже специально рассматривал своё фото, встретившееся дальше. Не считая флага, одежды и качества съёмки — они были одинаковы. Та же причёска, тот же взгляд, черты и выражение лица, телосложение… И совершенно никаких воспоминаний о стране со страниц книги, кроме сухих фактов. Для этого, на другой половине книги, лежал лист бумаги, разделённый вертикальной чертой на два столбца. В одном — собственные воспоминания, в другом — выписанные по ходу чтения заметки. В первом была всего пара строчек о названии, территории, географическом расположении, отношении к социалистическому лагерю и парочка дат. А во втором аккуратным почерком было написано: «ГДР и всё, что к нему относится: — «За всю историю существования стран ни в эпоху древнего мира, ни в средние века, ни в Новом времени не было письменного упоминания о появлении на свет близнецов. Исследования археологов также показывают, что среди стран нет подобных случаев. И только в Новейшее время появился подобный прецедент. <…> Впоследствии, двое мальчиков были разделены. ФРГ остался в Европе, а ГДР оказался отправлен к СССР.» — «Многие отмечали внешнюю схожесть ГДР и СССР, однако близкие родственные связи между ними отсутствуют…» — «Причиной смерти Германской Демократической Республики стало подписание договора о воссоединении Германии…» — «Страна способна существовать, пока ей принадлежит земля и жив её народ, что вместе составляет основу…» — «Письменные источники древнего мира содержат множество примеров обретения страной новых территорий. Всегда это происходило тремя путями: войной и убийством поражённой страны, добровольной передачи территорий от одного государства другому и, наиболее редкий, заключением брака между двумя державами и последующий передел территорий между детьми.» — стр N — общее фото, посмотреть позже!» Подумав над прочитанным, мужчина пролистал до страницы N, где оказалась ещё одна фотография, почему-то показавшаяся знакомой. На чёрном фоне стояли два абсолютно одинаковых ребёнка, лет пяти, крепко держа друг друга за руки: голубые глаза, чёрные взъерошенные волосы, не поддающиеся расчёске, рубашки светло-кофейного цвета, чёрные шорты, высокие белые гольфы в ботинках. «1944 год…» — взглянул на дату мужчина, снова обратив внимание на мальчишек. Взгляды точно в объектив камеры, уставшие, сколько ведь они стояли тогда, делая несколько фотографий в день… Аккуратные детские черты вызывали невольную улыбку и теплое чувство, глубоко под рёбрами… — Мда… Действительно близнецы… — подпёр голову рукой мужчина, снова бросив взгляд на заметки, — Если ГДР рос с СССР, то возможно, что фразы в голове не бессмысленны… Шапки, холодные руки, Испания и раздел Польши… В духе Союза. Но каким образом это помню я? Тонкие пальцы обвели детские фигуры на фотографии. — Я ведь помню ещё и разговоры с ним… Каким-то образом. Эх, хотя, это может быть и самообман… И почему именно сейчас, в это неспокойное время, ты решил напомнить мне о себе, братишка? Фотография не ответила. — Ладно, хватит на сегодня, — встал из-за стола Герман, выходя из кабинета, выключив свет. «Благодаря» коллегам и ЕС близится очередная командировка, а значит, помимо работы, завтра будет перелёт на территорию другого государства. И снова встречи, совещание и прочие «деловые отношения»… — Душно… — приоткрыл окно немец, мельком взглянув на пустую, припорошенную снежком, улицу. Ничего не случится, если он приляжет подремать на пару часов. Всего пару часов и он вернётся к работе, как новенький, отдохнувший и полный сил. «И окончательно разберусь со всем…» — подумал Германия, укутываясь в одеяло и ложась в постель. Объятия дрёмы медленно, но верно затягивали, позволяя забыть о нарочно явившегося с того света братишке, о надоедливой работе, и о духоте…

***

Влажно и холодно… Влажно настолько, что ночнушка липнет к телу, а любую торчащую из-под одеяла часть тела будто бы трогают холодные руки… В темноте то и дело мелькают странные тени, иногда перемещаясь с шёпотом на соседней кровати. — М… Замолчи, пожалуйста… — сонно шепчет мальчик, почти одними губами, крепко сжимая одеяло в маленьких ладошках. Братишка опять болтает во сне, не давая спать! Как обычно скинув одеяло куда-то в самый низ, что-то бормоча про жар и духоту, когда вокруг сущий холод! — Эй!.. — чуть громче произнёс мальчишка, втягивая голову в плечи, следя за пляской странных теней на стене. Ответа нет. Младший спит достаточно крепко. — Н-ну… ну и спи… — обиженно фыркнул старший, расслабив шею, однако в этот момент матрац за спиной чуть скрипнул, заставив замереть. Снова скрип, совсем близко, словно сейчас-то точно маленькое тело утащат под кровать… пока брат дрыхнет! «Нет, всё, пусть спит!» — резко поднялся с постели мальчишка, ловко спрыгнув на пол в одеяльном коконе, быстро пробегая до двери. Дверь, ещё более холодное помещение, полностью погружённое во тьму, где мальчишка зацепился маленькой ступнёй за ковёр, чуть не упав, и конец — ещё одна дверь. Распахнув её, ребёнок оказался в залитой тусклом свете комнате. Два белых кресла и диван стояли вокруг маленького столика, на которые чуть не налетел мальчонка, и в самом углу небольшой рабочий стол из тёмного дерева. На его поверхности и стояла небольшая лампа, чёрный телефон и стопки бумаг. Но главное — за ним был папа. Уставший что-то писать, опустив плечи и голову смотрящий красными глазами на лист перед собой, даже не посмотрев на чудо в одеяле. «Занят…» — тут же подумал мальчишка, неловко переминаясь у кресла, не сводя с отцовской фигуры глаз… Папа ругался в прошлый раз, что они с братом его отвлекли, когда прибежали вдвоём, в другую ночь, когда был грохот, и громко звали его… А сейчас мальчишка стоял тихо. Просто стоит и смотрит, он ведь никак не мешает этим папе, даже старается спрятать громкую отдышку… — Что случилось? — с раздражением спросил отец, отложив ручку в сторону. — Мне страшно, папа… — совсем тихо отозвался ребёнок, чуть оперевшись о спинку кресла. Пол будто уходит из-под ножек, а комната кружится вокруг… — Тогда что ты там стоишь? Иди сюда, — откинулся на спинку кресла мужчина, чтобы ребёнок мог забраться на колени родителя. Медленно, немного неуклюже, мальчишка забирается к отцу, продолжая держать ручками одеяло, молча прижимаясь ближе к костлявой грудной клетке. Так спокойнее, и комната перестаёт вертеться, и теплее, чем босиком на холодном полу… На спину ребёнка уложили такие же костлявые ладони, невесомо проводя от затылка до самой поясницы. — Почему ты без носков? — тихо, но с долей строгости спрашивает отец, остановив руку на основании шеи. — Я очень спешил, папа… — прошептал ребёнок, чувствуя, как руку с родительского плеча берёт свободная тёплая ладонь, переминая тонкие пальцы с потрескавшейся кожей. Слегка звякнула цепочка на руке. — Ты замёрз, …? — Немного… — но это для ребёнка главное. Чуть отстранившись от отца, мальчик взглянул в серые, кое-где покрасневшие, глаза, игнорируя замечание о собственной бледности и необходимости идти спать. — Можно… Я посижу с тобой?.. — Я очень занят, сынок, — вздохнул отец, переложив руки на детские щёки — Но обещаю тебе, что бы тебя не испугало, оно не вернётся. А все тени на стенах только слишком бурная фантазия… — холодный лоб мягко накрыл невесомый поцелуй, — А теперь беги спать… Завтра… У тебя и… Твоего брата… Сложный день… Жарко и душно… В комнате совершенно нечем дышать, и даже откинутое одеяло не помогает. И как только братец спит в одеяле, посапывая на соседней кровати? Наверное, опять мёрзнет… Тихо встав с постели, мальчишка быстро нащупал стопами тапочки, тут же схватившись за металлическое изножье. Перед глазами опять замерцали странные цветные огни, а колени перестали держать тело. Папа говорил, что это бывает, но скоро должно пройти… К нему мальчишка и хотел прийти. Может, хотя бы у папы в кабинете прохладно? Как можно тише, чтобы не разбудить братишку, ребёнок вышел из комнаты, пройдя до чуть приоткрытой двери. Из щели шёл тусклый свет и тихий отцовский шёпот, слов в котором было не разобрать. «Папа опять рассуждает вслух?» — подумал мальчик, прильнув к щели, чуть заглядывая внутрь. Отец сидел за столом в своём кабинете, уронив голову в трясущиеся руки. Все бумаги и канцелярские принадлежности были сметены в сторону, за исключением пары вещей: двух небольших стаканов молока, от которых шёл пар, и двух тонких, блестящих в свете лампы, ампул. Мальчишка спрятался за дверь, заметив, как плечи отца дрогнули, будто он собирался подняться. «Папа обычно зашивал одну такую в воротник…» — подумал ребёнок, сжимая тонкие пальцы на двери, — «На плохой случай…» Опять ноги подгибались и переставали держать, а комната кружилась перед глазами. Папа ведь точно будет ругаться, если услышит… Ещё и спать отправит… «Но… Зачем молоко? Уже ночь, ” — осенила мальчишку мысль. Когда у них с братом только начались странные потемнения в глазах, папа стал давать им по стакану молока перед сном. Но сегодня отец отправил их спать так, наверное забыв об этом… Или не забыв? В конце концов, они сидят под землёй уже невесть сколько, пока наверху грохочут взрывы… «А если… Этот случай уже наступил?..» — забилось сердце сильнее, а щёки обожгли собственные слёзы, — «И… Придётся…» — Я знаю, что ты там, — дрожащим и гневным голосом произнёс отец, от чего мальчишка вздрогнул — Быстро иди сюда! Как можно тише, чуть дрожа от страха, ребёнок открыл дверь полностью, переступив порог, поглядывая на отцовскую фигуру. Он уже стоял, чуть опираясь о стол, сжимая ампулу в руке, смотря на сына красными глазами. Впалые скулы блестели в свете лампы. — Я же отправил тебя спать, … почему ты снова вернулся? — раздражённо и сердито пророкотал отцовский голос. — Я не …! — только и смог тихо возразить мальчишка, чуть отступив назад. — Вы близнецы, вас никто не различит, — отец нахмурился сильнее… Быстро прогрохотав по комнате, мужчина дёрнул ребёнка за руку к свету, с едва слышным звоном чуть повернув детское запястье. — Не соврал, — фыркнул старший, — Иди к брату. Живо. И чтоб до утра я вас не видел! — Угу… — дёргано кивнул мальчишка, быстро пробегая до комнаты, тихо закрывая дверь. В комнате по прежнему жарко, брат безмятежно сопит, не подозревая о их возможной участи. Нет. Так не пойдёт. Они ведь братья, они делятся друг с другом всем… И сейчас стоит поступить так же! Утро ведь может не настать. — Просыпайся… — тормошит мальчишка старшего за плечи, стягивая одеяло, — П росыпайся, я прошу тебя… Просыпайся…

***

— Братишка… — вздрогнул всем телом немец, резко открыв глаза. Свёрнутое одеяло обнимали, словно лежащего рядом человека. В комнате было холодно, по стенам плясали блики света, а часы показывали четвёртый час утра. Спать больше совершенно не хотелось. Сев, не без резко закружившейся головы, немец расправил одеяло, накинув его на плечи. Холодный воздух вновь неприятно жёг кожу… — Господи, — молитвенно сложил руки Герман, возведя глаза к потолку, — Чем я провинился перед тобой, что ты послал мне это? Я виноват в разногласиях с Россией? Я виноват в сложившейся ситуации у других стран? Я виноват в смерти брата? В чём, ответь мне, в чём я виноват, что слышу и вижу всё это?! — без сил рухнул на спину мужчина, закрыв лицо руками. — Я не помню его… — дрожащим шёпотом проронил он, — Я не помню ГДР… Рейха… Я не помню своей жизни до девяностых… Не помню… И не хочу вспоминать… Я не хочу слышать эти голоса и видеть эти сны… Не хочу… Дай мне спокойно жить и работать, не вздрагивая посреди диалога с человеком от голоса в голове, не просыпаясь от снов… Хотя бы до рождества… Я прошу всего две недели покоя и здравого рассудка… Тишина в ответ, только ветер выл за окном. — Но ты конечно меня не слышишь… — тяжело выдохнул Германия, убрав руки от намокших глаз, — А если и слышишь, то ничего не изменишь… У тебя же люди… По губам прошлась лёгкая усмешка, а глаза закрылись. — Нет, после рождества я возьму отпуск… Выключу телефон, соберу вещи и уеду… И пусть всё ведомство сойдёт с ума… А я уеду… — от сладких мечт об отпуске, убаюкивающих слишком беспокойное сознание, Герман улыбнулся. Укрывшись одеялом с головой и ложась на бок, страна продолжал рассказывать сам себе планы на отпуск, как самую светлую сказку ребёнку. О том, как уедет на Хонсю, к горе Фудзи, потерявшись на денёк в огромном лесу у её подножия… Вряд-ли Япония будет против. Или, немец просто не будет выходить из дома пару дней, никого не видя и ни с кем не разговаривая. Но это потом, после саммита… А сейчас нужно хотя бы задремать, чтобы не ходить на работе, как восставший из ада…