insult me

prayer1 — april27

Вечерний морской воздух обдаёт лицо долгожданной прохладой. Багряный закат опоясывает слепящий диск закатного солнца. Толпа людей на пирсе загораживает вид на лайнер, который Тэхён пытается разглядеть. Торопится как можно скорее зайти на палубу, которая станет его единственной сушей на ближайшие три недели. Жалеет только об одном — не успел перекрасить волосы в тёмный. Не столько из желания сменить имидж, сколько из-за страха быть пойманным, когда спасение так близко. Тэхён очень надеется, что долбанутый Киён не станет выслеживать его прямо сейчас. Покрепче обхватив ручку небольшого чемодана, Ким сжимает в руке билет в один конец. Не знает, захочет ли возвращаться. Попросту не понимает, что ему делать дальше. Сбежать из города, где всё напоминает о неудачных отношениях, закончившихся на печально-абьюзивной ноте, кажется правильным решением. Сбежать из города, где тебя преследует бывший, — единственным. Ветер треплет русые волосы на макушке, пряди неприятно щекочут веки. Пока его билет проверяет улыбчивая девушка, он смотрит вдаль, где такие знакомые горы, окутанные молчаливой зеленью, печально смотрят ему вслед. Кажется, у него начинается паранойя. Вероятно, единственный, кто будет по нему скучать, это паук, оставленный в углу маленькой кухни. И, конечно, Киён. Но это уже другая история. А потому, набрав в лёгкие побольше пусанского воздуха, Тэхён заходит внутрь лайнера, следуя за такими же пассажирами, как он. Узкий коридор выводит его в просторный холл: по периметру стоит множество столиков, в горшках зеленятся декоративные пальмы; в центре расположен небольшой фонтан с подсветкой. Интерьер выполнен в тёмных тонах, а потому Ким, привыкнув к своей светлой квартире, немного теряется в пространстве. Глянув в билет, Тэхён сверяет номер нужной каюты с номером этажа, высвеченном на табло, и спускается на два этажа ниже. Длинный коридор встречает его абсолютной тишиной. И он даже не удивляется, когда, идя до своей каюты, на каждой двери видит золотистую табличку «VIP». Если и сбегать от бывших, то красиво. Прикладывая ключ-карту к замку, Тэхён смотрит по сторонам и давит на дверную ручку, делая шаг внутрь. Интерьер такой же серый и мрачный, как в главном холле: тёмные обои, тёмные шторы по бокам от иллюминатора, мебель из тёмного дерева. Он чувствует, как сливается с обстановкой, становясь таким же серым пятном в своей чёрной футболке и узких джинсах. — Славно, — вздохнув, Ким валится на мягкую, белоснежную постель, раскидывая руки в стороны. Потолок кажется довольно низким, он давит и раздражает своим монотонно-серым цветом. Сверившись с часами, Тэхён решает сходить в душ перед ужином и разобрать вещи уже после. В крохотной ванной едва ли можно расставить руки в стороны, не касаясь двух стен сразу. Зеркало после принятия горячего душа тут же полностью запотевает; по плитке сбегает конденсат. Тэхён накидывает синий махровый халат, висевший вместе с выданными полотенцами, зачёсывает мокрые волосы пальцами и выходит из ванной. И удивлённо ахает, замечая посреди каюты незнакомого мужчину с бейджем на груди. Очевидно, хостес. — Простите? — Тэхён вопросительно поднимает брови. В руках мужчины — сменное постельное бельё. — Прошу меня извинить, в системе было указано, что данная каюта ещё не занята владельцем. Я думал, что успею занести недостающие вещи до заселения, — кланяясь, мужчина оставляет бельё на краю постели и направляется к двери. — Ещё раз прошу прощения. Ким равнодушно взмахивает рукой, опираясь плечом о дверной косяк, и взгляда, которым его одаривает работник парома, не замечает. Дверь за мужчиной закрывается, и Тэхён садится на кровать, бездумно пялясь в одну точку. Вид в иллюминаторе плавно меняется, паром двигается с места. Голову посещает идея победно напиться.

* * * * *

Узкий коридор, устланный ковролином цвета мокрого асфальта, плавно переходит в просторный холл. Ночь, окутавшая паром до кончика мачты, просачивается сквозь иллюминаторы, скользит по начищенному паркету столовой, перетекая в небольшое помещение одного из баров. Стеклянные минималистичные люстры пускают холодный свет осесть на взъерошенной после душа макушке. Тэхён, изучив карту парочки этажей и найдя на них всё необходимое для своего комфортного путешествия, решает всё-таки выпить. Голова гудит от роя навязчивых мыслей, каждая мышца напряжена до предела, точно струна — ему не хватает нескольких сеансов массажа. Может даже с продолжением. Мотнув головой так, что чёлка неприятно защекотала веки, Тэхён тяжело вздыхает. Отсутствие секса в течение такого длительного времени явно не идёт ему на пользу. В его случае, воздержание топит член в пижамных штанах мокрыми, ужасно реалистичными снами. Ещё немного, и их спокойно можно будет назвать кошмарами. В баре малолюдно и достаточно тихо, чтобы старательно шептать бармену заказ так, чтобы никто не услышал. Не то чтобы заказывать джин-тоник в девять вечера было как-то зазорно, но ему до безумия не хочется привлекать к себе буквально ничьё внимание на этом пароме. Деревянная поверхность барной стойки холодит лоб, который Тэхён роняет на него спустя два дополнительно заказанных джин-тоника. Бармен улыбался на просьбу принести стакан воды со льдом и лимоном отдельно, а Тэхён краснел от выпитого, внутренне ликуя, что румянец красит щёки в оттенки алого не от стыда. В конце концов, Киён остался где-то там, в Пусане; вместе с ним остался стыд за себя, за свои желания и разрушенные надежды. На месте пепелища от горящего прошлого Тэхён обещает себе станцевать нагишом. Минут через сорок Ким понимает, что до своей каюты без посторонней помощи он никак не дойдёт. Вероятно, было очень большой ошибкой напиваться в первый же день плаванья, но он слишком сильно хотел забыться. Оставить прошлое в прошлом, оставить в нём же те части себя, которые всё ещё тянулись к Киёну за неимением альтернативы; Тэхён попросту не знает, какое это — хорошее отношение к себе. Достойное. Достойное слёз в подушку не от боли и разочарования, а от страсти и трепета. Каждый заслуживает того, чтобы его любили. Любили так, чтобы это чувствовалось. — Всё в порядке? — беспокойный голос бармена выуживает нить в тэхёновой голове, потащив за которую его можно вытянуть в реальность. Ким разлепляет веки, щурясь от неяркой подсветки над стеллажом с алкоголем, и отрицательно мотает головой. А потом согласно кивает, хмурится и фыркает, путаясь в мыслях; в очередной раз путаясь в себе. Бармен тихо смеётся, натирая и без того идеально чистый, сверкающий стакан. — Тяжёлый день? — Тяжёлая жизнь, — Тэхён залпом допивает воду со льдом, заедает отдельно поданным лимоном и, кривясь, утирает тыльной стороной ладони стекающую по подбородку каплю. — Вы точно спокойно доберётесь до комнаты? Тэхён, вставая, громко и нечаянно роняет ладонь на столешницу, плывя взглядом по бару, по каждому столику и каждой макушке. Сознание его тоже постепенно уплывает… — Точно доберусь, но вряд ли спокойно. — Я могу вызвать кого-то из хостес, если… Резко, до хруста позвонков, обернувшись, Ким таращится практически протрезвевшим взглядом и активно мотает головой. — Нет-нет, спасибо, — и для убедительности шагает спиной к выходу. — Я как-нибудь сам. — Вы уверены? — Да, я… — Осторожней, — хриплый голос около уха врезается в мозг колючими иглами узнавания. Тэхён чувствует, как его локоть аккуратно придерживают, не давая то ли упасть, то ли сбежать. Он оборачивается и встречается с глубокими чёрными зрачками мужчины, радужка глаз которого поглотила весь свет; моментально поглотила и самого Тэхёна. Он не помнит, как сбежал. Не помнит ни проникновенного «вам помочь?», ни брошенного в ответ томного вздоха, ни того, как бесшумно бежал по тёмному коридору, прикладывая ледяные ладони к горящим щекам. Сейчас, вжимаясь в закрытую дверь своей каюты, Тэхён жмурится до мушек под веками, лишь бы ему перестал слышаться этот голос. Голос, который до умопомрачения горячо мог бы командовать, направлять и стыдить. И Тэхёну бессовестно хочется попросить его об этом.

* * * * *

— Тяжёлая неделя? Тэхён поджимает губы в тонкую полоску и медленно поднимает взгляд на подошедшего: официант, принёсший его завтрак, приветливо улыбается. Чувство дежавю щекочет в рёбрах невесомыми перьями раздражения. — Если кто-нибудь ещё хоть раз спросит меня об этом, клянусь, я выброшусь за борт. Улыбка с чужого лица комично-быстро слетает. Кажется, Тэхён даже слышит, как та разбивается у его ног. Завтрак вмиг оказывается перед ним на столе, а сам официант ретируется также внезапно, как возник перед уставшими глазами. Ночь прошла просто отвратительно. Что совсем не удивляет. На этот раз его мучали вполне себе настоящие кошмары, где нет никакого парома и удачного побега, есть только Киён и его убийственно-красивая улыбка. Тэхёну иногда кажется что, сколько бы не прошло времени, он никогда не оправится от этого ужаса. Завтрак становится поперёк горла. Тэхён допивает кислый апельсиновый сок и решает запереться в каюте до самого вечера. Возможно, даже до завтрашнего.

* * * * *

Холодный душ помогает взбодриться. Надев халат на мокрое тело, Ким выходит из душа и валится спиной на кровать. Сквозь толстое стекло иллюминатора пробиваются лучи ярко-золотого солнца; его отблеск играет с водной гладью, разбавляя глубокую изумрудную стихию своей простотой. Тэхён глубоко вздыхает и прикрывает глаза. В махровом халате становится жарко, и он распахивает его, обнажая загорелую грудь. Редкие, ещё не успевшие впитаться капли воды одиноко блестят в свете обжигающих лучей. Кожа на солнце переливается карамельным шёлком. Сцепленные в замок руки расслабленно ложатся на живот. Тэхён снова вздыхает, а после громко фыркает, заводясь от собственного раздражения и невозможности отдохнуть без задних мыслей. Там, в прошлом, ещё не таком далёком, несмотря на сотню разделяющих их километров, Тэхёна, как ни странно, умел успокаивать один только Киён. Забывая опустить тот момент, что именно Киён и выводил его из себя, Ким разрешает себе скользнуть рукой вниз — под завязки халата и ещё ниже, где наготу не скрывает теснота белья. Влажная от духоты ладонь ложится на пах, чуть сдавливая мягкий член, пока вторая — привычно накрывает твердеющую бусину тёмного соска. Под веками — такой же привычный образ бывшего: угольно-чёрные кудри, нос с горбинкой, тёмно-оливковые глаза. Отец Киёна был греком, и этот подлец умудрился забрать от него всё самое красивое. Когда они только начали встречаться, Тэхён, ведомый непривычной красотой, кончал от одной только мысли о нём, едва прикоснувшись к себе. Глухая досада и вязкая злоба стекают по гортани кислой слюной. Тэхён бесится на себя, на своё тело, что по-прежнему реагирует, на мозг, который продолжает подкидывать картинки, ничуть его на щадя. Бесится и рывком распахивает полы халата, обнажая тело полностью, чтобы окунуться в стыд перед собой в полной мере: его член крепко стоит. А по-детски навязчивая обида, коснувшись лба серебристыми каплями пота, колет в рёбрах разочарованием. Куда бы ты не пошёл, прошлое будет следовать за тобой по пятам, потому что ты никто иной, как его носитель. И никто не выбросит его за борт вместо тебя. Тэхён тонет вместо прошлого, захлёбываясь в нахлынувшем возбуждении, и совсем не замечает тихого щелчка открывшейся двери, не слышит чужого хриплого аханья. Не видит, как залились чужие зрачки необузданным влечением. И лишь спустя несколько мучительно-сладких секунд он ощущает чьё-то присутствие. Резко запрокинув голову в сторону двери, Тэхён громко вскрикивает, прикрываясь плотной тканью халата. Неведомое чувство катится по позвоночнику взволнованным бисером. — Какого хрена?! Знакомое лицо в дверях выглядит непринуждённо и совсем немного растерянно. — Я прошу прощения, система показала… — Ваша чёртова система, очевидно, сломана, — Тэхён, ведомый раздражением и чем-то ещё, подскакивает с кровати и вмиг оказывается рядом с хостес. Взгляд коротко бросается вниз, сталкиваясь с напечатанным жирным шрифтом именем на бейдже. — Прекратите захаживать в мою каюту, Чон Чонгук, или я пожалуюсь на вас администрации, и в случае, если моя жалоба на ваше увольнение будет проигнорирована, я собственноручно выброшу вас за борт этого грёбанного парома. В висках гулко бьётся кровь — пожалуй, даже громче сердца, застрявшего в глотке. Напряжённый выдох срывается с сухих губ, едва касаясь чужого подбородка. Тэхён хватается за ручку двери, толкая ту от себя, а мужчина внезапно хватает его за запястье. — Вы нарушаете всё, что можно было нарушить, — шипит Ким, делая не слишком убедительную попытку вырваться из крепкой хватки. Чонгук не говорит ни слова. Не оправдывается, не пытается в чём-либо заверить — просто смотрит прямо в глаза, цепко впиваясь зрачками в самые рёбра, и едва заметно тянет уголок губ вверх. — Пошёл вон, — Тэхён цедит сквозь зубы, решая удивиться собственному злобному тону когда-нибудь потом. Переходит на «ты» ненамеренно и для себя неосознанно. Зато Чонгук осознаёт это за двоих. — Отпусти, иначе… — невозмутимость на чужом лице сбивает с толку, — иначе я буду кричать. — Кричать вы будете только подо мной. Чонгук отпускает запястье и, развернувшись на пятках, убирается прочь. До Тэхёна доносится тихий свист мелодии, которую мужчина, удаляясь по коридору, тихо напевает. Дверь тихо захлопывается. Тэхён утыкается в её холодную поверхность лбом и крепко жмурится. Кажется, у него появилась новая проблема.

* * * * *

Тэхён не выходил из каюты до самого вечера. Первую половину дня он бездумно листал журналы, лежащие в газетнице под столом, и ленту инстаграма. Есть, к счастью, совершенно не хотелось, но к восьми часам вечера живот издал жалобное урчание. Перевалившись на другой бок, Ким нехотя сползает с кровати и, одевшись во что-то, помимо халата, аккуратно высовывает нос из комнаты. В коридоре светло и абсолютно тихо. Он закрывает за собой дверь, озирается по сторонам и, не успев сделать десятка шагов, бросается обратно к каюте, врезаясь в запертую дверь. Дверь, ключ-карта от которой несправедливо тупо осталась на столе. Тэхён испускает тихий вой, ударяясь лбом о деревянную поверхность. Вселенная к нему слишком несправедлива. Он понятия не имеет, сколько нагрешил в прошлой жизни, что в этой ему приходится так глупо страдать. Отчасти, по своей же вине. В фойе одного из ресторанов Ким появляется с таким кислым видом, что ни официанты, ни хостес не решаются к нему подойти до тех пор, пока он не усаживается за свободный столик. Прикрывшись поданным меню, он быстро делает заказ и продолжает так сидеть, пока его еду не приносят. Сам не понимает, чего так боится. Возможно, самого себя. Вполне вероятно, что вверить себя в свои же руки — это самое страшное, что только может быть, для человека, который отдавался только в чужие. Иногда довериться себе также страшно, как шагнуть в бездну: никогда не знаешь, уцелеешь или нет; взлетишь или погибнешь. Расправившись с ужином и десертом, Тэхён выходит из ресторана, направляясь к стойке администрации. — Добрый вечер, — он коротко постукивает по поверхности, привлекая к себе внимание: администратор, согнувшийся пополам, роется в бумагах. — Я вышел из номера и оставил там свой ключ, вы не могли бы мне помочь… открыть её, — мужчина выпрямляется, лучисто улыбаясь, а у Тэхёна темнеет перед глазами. — Блять, это просто уже даже не смешно. А Чонгук наоборот коротко хмыкает, кладя стопку бумаг на стол, и после, положив локти на стойку, пододвигается ближе. В нос ударяет запах древесного парфюма с нотками чёрной смородины. На нём брусничного цвета рубашка и чёрный жакет в тон классическим брюкам. На пальцах тонкие кольца и несколько таких же — в ушах. Чонгук улыбается довольным котом, пока Тэхён, кажется, медленно теряет сознание. — Зайду позже, — и, развернувшись, убирается прочь. За спиной слышится топот. Хостес оказывается рядом, шагая плечом к плечу. — Ты здесь все должности сразу занимаешь? — фыркает Ким, смотря прямо перед собой. Поворачиваться никак нельзя — случайно встретишься с Чонгуком глазами и, будь уверен, утонешь в бесконечной пучине всего самого страшного. Того, что ведают самому близкому, и только под покровом звёздной ночи. — Как себя чувствуешь после ужина? — Ты решил проигнорировать мой вопрос? — Нет, — мотнув головой, Чонгук прячет большие пальцы в передних карманах. — Просто готовлю я скверно, и если ты всё ещё жив после съеденного, то готовил, очевидно, не я. Тэхён громко, театрально-саркастично фыркает. — Надеюсь, ты взял какой-нибудь общий ключ, чтобы открыть мою дверь, иначе я не понимаю, какого чёрта ты за мной плетёшься. — Провожаю, — очередную улыбку, ещё более яркую, Тэхён чувствует кожей, словно самые сильные ультрафиолетовые лучи. — Нет нужды. Наступившее молчание длится до самой тэхёновой каюты. Чонгук действительно открывает ему дверь картой, и когда Ким проходит внутрь, застревает в дверях. Тэхён, обернувшись, хмурится. — Ты можешь идти, — кивая на выход, бросает более тихое: — Спасибо. Чонгук смотрит в глаза ещё ровно две секунды, а после, чуть сжав губы — достаточно для того, чтобы опустить на них свой взгляд, — делает шаг внутрь, захлопывает за собой дверь, и та автоматически закрывается на ключ. — Даже не думай, — Тэхён испугано выставляет руку вперёд, делая шаги назад до тех пор, пока его бёдра не упираются в письменный стол. — О чём? — тон не звучит лукаво. Возможно, совсем немного заинтересовано. У Чонгука в радужке захлёбывается немым криком тэхёново отражение.

Fumes — Oscen

— Не подходи… — не успевает закончить, как Чон оказывается так близко, что их колени соприкасаются: Тэхён чувствует жар его тела сквозь собственную одежду. Чужая рука мягко опоясывает запястье, поднимая его руку к лицу; тёплый, невесомый поцелуй остаётся на раскрытой, дрожащей ладони. — Что ты делаешь? — Стираю грани. — Я не позволял. — И не позволишь, — Чонгук наклоняет голову в сторону, смотря с непонятной Тэхёну нежностью. — Тебе повезло, что я такой наглый. — Чонгук, пожалуйста… — Я тебя сейчас поцелую, baby, — наклонившись к уху, Чон шумно тянет воздух у виска, горячо выдыхая Тэхёну в шею — тот вздрагивает от фантомного ожога и прозвища, которое ложится на лопатки тонким слоем крупных мурашек. — Скажи мне «нет», и я уйду. — Чонгук… — Я не слышу, — он щёлкает по своему уху указательным пальцем и ловит тэхёнов взгляд собственным, до дрожи в коленях потемневшим. — Говори. То, как Тэхён хватается за его локти в поисках опоры, Чонгук воспринимает за ответ. Его колено оказывается у разведённых в стороны ног, надавливает на пах, и Тэхён коротко стонет, роняя лоб на чужое плечо, чтобы после, мазнув губами по чоновой шее, прошептать: — У тебя не будет из-за этого проблем? — На этом судне только я могу быть чьей-то проблемой. Тэхён тянется за поцелуем, но его инициативу перехватывают: Чонгук впечатывается в его губы, больно прикусывая нижнюю. Ким трётся твердеющим членом о чужое бедро и садится на стол, разводя ноги ещё шире. — Назови три вещи, которые тебе нравятся, baby, — руки по-хозяйски ложатся на плечи, сминают напряжённые мышцы и давят большими пальцами на линию челюсти, вынуждая поднять голову. — Только три. У нас не так много времени. — Фроттаж, — Тэхён коротко выстанывает, когда его джинсы спускают вниз — совсем немного, едва оголяя твёрдый член с блестящей от смазки головкой. Чонгук стирает каплю большим пальцем и обхватывает фалангу губами. Брови Тэхёна на внезапно-интимный жест чувственно выгибаются. — Грубость, — брюки Чонгука стягиваются им же до колен вместе с бельём. Вязь тонких вен на его члене заставляет Тэхёна нервно сглотнуть густую слюну. — Не слышу третьего пункта, — Чонгук стаскивает Кима со стола, рывком разворачивая к себе спиной и толкая руками в лопатки. Тэхён укладывается на деревянную поверхность, судорожно выдыхая в изгиб локтя. — Трахни меня, как в последний раз, и перестань называть этим слащавым «baby», — глухо рявкает Тэхён, получая звонкий шлепок по ягодице. Чонгук накрывает его своим телом — его член упирается Киму в бедро, оставляя эфемерные ожоги от пылающей плоти, — и, прикусывая мочку уха, выдыхает хриплое: — Я трахну тебя между бёдер, — рука проскальзывает меж их телами. Чон вплетает руку в тэхёновы волосы и тянет на себя, отрывая беспомощно-дрожащее тело от нагревшегося дерева. — Куда сбилась твоя спесь, baby? — хмыкнув, Чонгук на пробу толкается вперёд, вдавливая свободную руку Киму в поясницу, — член скользит меж бёдер, плавно проезжая по напряжённой мошонке. Тэхён задушено скулит. — Нравится, когда берут силой? Я даже подумать не мог… — Заткнись, — Тэхён, прикусив ребро ладони, жалобно хнычет, закатывая глаза, когда Чонгук вновь толкается. — Хорошенько сожми свои очаровательно сладкие бёдра, иначе мне придётся стянуть их ремнём. Ким в ответ лишь тихо стонет и крупно вздрагивает. Чонгук взволновано ахает, грубо толкаясь бёдрами — так, что их тела со звонкими шлепками сталкиваются друг с другом. — Мне попался строптивый мальчик, верно? Мальчик, который только и делает, что бессовестно лжёт, втайне мечтая, чтобы его оттрахали до потери сознания. — Каждого такого трахаешь в его каюте? — Только тех, кто так явно хочет объездить мой член. Стоны срываются на хрип, когда Чон сдавливает его горло; на второй ягодице остаётся пламенный след тяжёлой руки. У Тэхёна создаётся стойкое ощущение, что Чонгука лепили под него. — Хочешь, чтобы весь экипаж сбежался на твои стоны? — смешок, больше похожий на глухое урчание, Ким ловит своим затылком, в волосах путается чужое дыхание. Он и сам не заметил, как сорвался на протяжные стоны, ничуть не сдерживая себя. — Мне быть ещё грубее? — вместо ответа Чонгуку в шею прилетает отрывистое аханье, когда Тэхён поворачивает голову, утыкаясь во взмокшую кожу носом. — Ты так сладко молишь, как я могу тебе отказать? — жалобный скулёж вырывается из припухших губ прямо в губы Чонгука. Тэхёна трахают даже без проникновения так хорошо и вкусно, сливая тела в один сплошной организм, требующий разрядки, что слезу, скатывающуюся к виску, замечает только Чонгук — сцеловывает влажными губами, оставляя мягкий поцелуй на мочке уха, прикусывает тонкую кожу зубами и, сильнее запрокинув голову Кима, впивается в шею, покрывшуюся алыми пятнами блаженства. — Тебе хорошо? Тэхён рвано глотает воздух, который катастрофически быстро заканчивается, и бессвязно бормочет: — Очень… мне очень хорошо. — Боже, baby, как же красиво ты горишь. Оглушённый аккомпанементом шлепков влажных тел друг о друга и сбитых хрипов, Тэхён жмурится, слыша лишь скрежет собственных зубов, когда Чонгук, толкнувшись особенно сильно, плотно проезжается по его поджавшимся яйцам. Выбивает сдавленный всхлип из горла вперемешку с ругательством и улыбается. Локти разъезжаются по столу в разные стороны, колени непроизвольно сводятся вместе. Ким выдыхает воздух с тихим свистом, и его, чуть обмякшего от усталости, опоясывают за талию рукой — Чонгук подхватывает его под животом и, оторвав от влажного дерева, вдавливает спиной в собственную грудь. Сердце колотится оглушительно громко, пока Тэхён лихорадочно ищет губами чужую шею. Ритмичные шлепки становятся более хаотичными, амплитуда меняется, толчки получаются совсем несдержанными. Томный вдох, судорожно-рваный выдох; Тэхён невольно закатывает глаза. — Ты такой горячий, baby. Мне так нравится то, какой ты громкий и податливый, с ума сойти… Невнятное бормотание в ответ Чонгук не слышит — толкается чаще, глубже, обезумев под шелест уже мокрой одежды: у Тэхёна прилипла белая тонкая футболка на спине, гладко очерчивая каждую напряжённую мышцу; у Чонгука проступила вязь скрытых за тёмной рубашкой татуировок, безупречно обвязавшая каждую выступившую на руке вену. И под этой же рукой Чон ощущает судорожно напрягающиеся мышцы живота. — Ты скоро кончишь? — Не знаю, — загнанный шёпот Чонгук улавливает на несколько секунд позже. — Не знаешь? — Чон фыркает, прерываясь на поцелуи в плечи, бессовестно скрытые влажной тканью футболки. — Узнай, потому что я — точно да. Ким роняет затылок на его плечо, подставляя щёку под мокрые короткие поцелуи, и, мазнув языком по сухим от загнанного дыхания губам, тихо просит: — Коснись меня там. — Где «там»? — Здесь, — взяв Чона за запястье, Тэхён опускает его руку вниз, к истекающему смазкой члену. Чонгук обхватывает тот своей ладонью и сжимает крепче, чем ожидалось. Тэхён пронзительно вскрикивает. — Больно? — Неожиданно. Сожми так ещё раз. — Какие ужасные вещи ты заставляешь меня делать, — Чонгук кусает мочку тэхёнового уха и, сжав его член у основания, ускоряется, вбиваясь меж плотно сжатых, напряжённых бёдер. — Хочешь, чтобы я делал с тобой какие-то грязные непотребства? — обжигающее фырканье расцветает на коже очередным бутоном фантомного ожога. — Хочу, — одними губами, точно в бреду. — Какие? — Чонгук… — Да, это моё имя, — стон Тэхёна, когда его постепенно накрывает оргазм, заглушают ладонью — Чонгук накрывает свободной рукой его рот, другой сдавливая ствол у основания, и Ким закатывает глаза, обмякая в чужих руках; из уретры вытекает одинокая капля спермы. — Произноси его вслух почаще, и тогда, быть может, кончишь мокро, — капля стирается большим пальцем, который Чонгук вновь отправляет в рот. Ноги Тэхёна ощутимо дрожат — настолько, что он стоит лишь благодаря Чонгуку, который всё ещё его держит. — Чонгук, пожалуйста… — Что? — толчки — медленные, слабые — возобновляются. Чон крепко впивается рукой в шею Тэхёна под кадыком, и тот испускает свистящий хрип, раскрывая губы в немом крике. Ладонь плавно двигается по колом стоящему члену, размазывает вновь выступивший предэякулят и трётся о головку, от чего Тэхён умоляюще хнычет, вздрагивая бёдрами. — Так не терпится, да? Какой же ты бессовестный мальчик… Скулёж нарастает с каждым последующим толчком. Тэхён срывается на протяжные стоны, теряется в пространстве и роняет мутную слезу Чонгуку на руку — ту, что, обхватив его член, двигается в ритм бёдрам. Быстрее, сильнее, глубже — Тэхён теряется в просьбах, а Чонгук выполняет каждую. Снова накрывает его губы чистой рукой и плотно прижимается к дрожащему телу — Тэхён отчётливо чувствует чонгуковы тазобедренные косточки своими ягодицами и, вздрогнув, издаёт протяжный, глухой стон. Чонгук кончает вместе с ним, его ладонь пачкается их общей спермой. Ким дышит загнанно, поверхностно и сипло. Его грудная клетка вздымается так часто, что кажется, будто она вот-вот прорвёт футболку, что мокрой тканью облепила острые рёбра. — Мне нужно уходить, — Чонгук надевает брюки, аккуратно застёгивая ремень одной рукой. — Я умоюсь в твоей ванной, ладно? Тэхён машет рукой, не глядя, и сам не спешит одеваться. Когда Чон выходит из ванной спустя буквально минуту, просит: — Не приходи сюда больше, — в глаза по-прежнему не смотрит. Медленно стягивает с себя грязную и влажную одежду, избегая прожигающего кожу взгляда, и сухими губами повторяет: — Серьёзно, Чонгук. Больше ко мне не подходи. — Знаешь, чем хороши правила на этом судне? — игнорируя только что сказанную просьбу, Чонгук подходит совсем близко и, положив ладони на щёки, вынуждает поднять голову, посмотреть, наконец, в глаза. — Тем, что меня они не касаются, — невесомый поцелуй ложится на уголок губ блеклой печатью поражения. — Я трахнул тебя спиной к себе, хочешь знать, почему? — Тэхён заторможено моргает слипшимися ресницами. — Чтобы ты не думал о том, как выглядишь и перед кем сейчас показываешь слабость. Ты не видел меня, мог только чувствовать и наслаждаться. Тебе было хорошо? — в ответ ему только коротко кивают. — Тогда я не понимаю, к чему твои просьбы, — очередной поцелуй, уже на щеке, после — ещё один, к виску, выдохом во взмокшие пряди пшеничных волос. — Я не сбегаю, получив своё, слышишь? Я ухожу на время, потому что всё ещё здесь работаю. И ты будешь ждать меня, понятно? — Понятно, — охрипший голос звучит монотонно и устало. — Ты ведь будешь ждать? — Буду. Чонгук уходит, напоследок заглянув глубоко в глаза — там, где душа касается сердца; где после разрядки светло и спокойно, куда ещё не успели снова вернуться тревожные мысли. Уходит, ни разу не взглянув на обнажённое тело, ведь Тэхён так и остался стоять нагишом. В напыщенно-вычурной самоуверенности Чонгука боязливо скользнула невинная робость.

* * * * *

Ещё никогда противоречия не играли в душе Тэхёна так сильно. Горькое принятие поражения неприятно щекочет за рёбрами, лижет шею опасным холодом и заманивает в пучину неизбежного. Тэхён убеждает себя, что всего лишь сбегает от прошлого чересчур радикальным способом, и повторяет самому себе: ничего страшно-серьёзного ведь не случится. Переспит разок-другой с горячим хостес круизного лайнера, а после — разойдутся, точно в море корабли. Считай, буквально. На шее виднеется один единственный оставленный Чонгуком засос — Ким даже не заметил, когда тот успел его поставить. Бережно-округлый, практически идеальной формы, багряного оттенка с лепестками иссиня-чёрных вкраплений он фантомно жжётся где-то на закромах воспоминаний; очерчивает линию подбородка узловатыми пальцами, вынуждая взглянуть в бездонно-чёрные глаза. Тэхён стыдливо прятал взгляд от Чонгука и ровно также прячет сейчас от себя самого — на него сквозь отражение зеркала в ванной смотрит испуганный, взбудораженный и разгорячённый мальчишка. Сердце скачет в груди резвым жеребцом, норовя выпрыгнуть из клетки. Грудной или той, в которую обычно сажают самого себя, — неизвестно. Может, Чонгуку всё же удастся пробраться в дебри его пугливого разума, не нарушив при том привычного порядка? Тэхён педантично складывал каждую мысль на полку, какой бы она ни была — вдруг, пригодится? Правда Чонгук больше смахивает на того, кто бесстрашно перевернёт всё вверх дном, чтобы после, избороздив просторы и тела, и души, навести порядок — уже явно не привычный, новый, совсем другой, но такой, как окажется, нужный, что злиться долго никак не выйдет. — Скучал? Тэхён дёргается в сторону от испуга так резко, что цепляет рукой стоящие на раковине баночки, и те с грохотом валятся на пол. Чонгук стоит в дверях его ванной и широко улыбается, обнажая все белоснежные тридцать два. — Не думал, что ты вернёшься так скоро, — Тэхён поздно вспоминает, что стоит в одном белье, и безуспешно тянется к синему махровому халату — его руку Чонгук перехватывает. Берёт оба запястья, окольцовывая длинными пальцами, подносит к губам и мягко целует. Тэхёна бросает в жар. — Чонгук… — С этого момента ты перестаёшь канючить и жалостливо просить не делать то, что ты хочешь, чтобы я делал. Если я не нарушаю твой истинный комфорт — ты молчишь. И стонешь, кричишь, плачешь только от удовольствия. Я выражаюсь достаточно понятно? Тэхён не сразу замечает, как подкашиваются его ноги. Он не хочет знать, как Чонгук сумел так точно попасть в самое слабое место его потаённой постельной жизни. И уж точно не позволит Чонгуку упиваться победой, а потому грозно шепчет, давясь мнимым контролем над ситуацией: — Ты слишком много мнишь о себе, раз думаешь, что я, раздвинув перед тобой ноги, позволю тебе делать всё, что хочешь. Хриплый, урчащий голос Тэхён слышит, будто из-под толщи воды — Чонгук, запрокинув голову кверху, раскатисто смеётся. — Как много в тебе неуместной гордости, baby, — пальцы бережно заправляют за ухо мешающуюся прядь. — Ты так амбициозен в проявлении фальшивой надменности, — Тэхён ахает, когда его грубо хватают за подбородок, выпячивая губы, и, подложив вторую ладонь под затылок, впечатывают в кафельную плитку, — что мне до дрожи хочется вытрахать из тебя эту дурь. — Будешь со своими мальчиками на одну ночь так разговаривать. — А тебе так не терпится стать одним из них, что воздухом давишься, — Чонгук резким движением проталкивает колено меж тэхёновых бёдер. — Не думал, что тебе настолько нравится дрянное отношение к себе. Сначала я действительно повёлся и решил, что у тебя такой фетиш, но теперь я вижу другое: у тебя в глазах ещё немного — и будут стоять слёзы от того, как тебе страшно, что я тебя трахну и исчезну, оставив с переполохом, который сам же и навёл, внутри. Хочешь знать, сколько на этом судне подо мной стонало? Чонгук не даёт ответить, и сам бы отвечать не стал, — целует Тэхёна, впиваясь в раскрытые им же самим губы, а Ким в его руках вмиг становится тряпичной куклой. Это льстит, но в то же время пугает. Тэхён неосознанно позволяет делать с собой всё. — Начерти мне границы, — вдруг шепчет Чонгук сквозь поцелуй. — Что? — под закрытыми веками Тэхён видит свою слабость. — Нарисуй, что мне можно, а что нельзя. — Я… у меня нет ручки, — Ким ловит взгляд Чонгука, властный и горящий, своим растерянным. Чонгук комично выгибает бровь и тихо смеётся. — То есть, тебе проще разрисовать себя, чем сказать ртом? — в ответ — неуверенный кивок. Чонгук вздыхает: — Идём. Взяв за руку, Тэхёна ведут из душа в спальню и мягко толкают на кровать. — Ровным счётом ничего не стану делать, пока не расскажешь. — Я достаточно сказал ещё вчера. — О да, — фыркает Чон, складывая руки на груди. Вся его поза кричит о непреклонности. — То, что тебе нравится, когда с тебя три шкуры дерут, я и без подсказки понял. Тэхён рдеет щеками, неосознанно накрывая дёрнувшийся под бельём член рукой. — Боже, baby, да тебя даже пустой грязный трёп заводит, с ума сойти. — Заткнись, Чонгук, иначе я выброшу тебя за борт. Снова грудной смех, снова Тэхён проигрывает в гляделках и снова тонет в чужих глазах. Ему до одури жарко и невыносимо неловко быть таким: открытым, нагим душой, под прицелом пытливого взгляда, точно под дулом пистолета. — Я прошу тебя рассказать не о том, что тебя возбуждает, Тэхён, — обращение по имени звучит, словно выстрел. Сердце срывается с привычного ритма, а пальцы на ногах невольно поджимаются. — Очерти границы. Словесно. Ты не получишь ничего до тех пор, пока я не услышу ответ. — Подойди, — собственный голос Тэхён не узнаёт. Чонгук недовольно поджимает губы. — Просто подойди, я всё объясню, обещаю. Ему сдаются. В первый и, может, последний раз. Но Чонгук подходит совсем близко, а после, когда его берут за руку и тянут ещё ближе, — становится коленями на кровать. Тэхён шумно выдыхает и тянет воздух носом, поднося чужую руку к своему голому бедру. — Касайся меня здесь, — пальцы невесомо касаются кожи, и та враз покрывается крупными мурашками. — Здесь, — скользят выше, ведомые тэхёновой дрожащей рукой, доходят до живота. — И здесь, — очерчивают грудь, крупными мазками подушечек пальцев проходя вокруг твёрдых сосков. — Вот так тоже можно, — надавив на тыльную сторону чоновой ладони, Тэхён вынуждает взять его за шею. — Сдави. То, чего Ким никак не ожидает, так этого того, что Чонгук гулко и нервно сглотнёт. Под его ресницами разгорается пожар — не то от возбуждения, не то от восхищения; он бегло скользит языком по сухим губам, а после поднимает взгляд на Тэхёна. — Ты очень красивый, baby. Невероятно. — Не оставляй засосов, — облегчённый выдох врезается в потолок. Как же давно он хотел сказать это Киёну. — И укусов. Не нужно пытаться меня съесть. Чонгук вновь тихо смеётся. — Ничего смешного, — хмурясь, Тэхён отталкивает от себя его руку и отползает на другую часть кровати. — Я смеюсь не над тобой, — Чон вздыхает и встаёт с постели, расстёгивая рубашку. — Ты такой милый, когда вредничаешь. — Клянусь, Чонгук, я выброшу тебя… — За борт, — хмыкнув, он раздевается догола. — Я помню. Улыбка с красивых, чуть ассиметричных губ сползает, когда Чонгук подползает к напрягшемуся Тэхёну. Горячая ладонь ложится на очаровательно розовую щёку, вторую он кладёт Киму на плечо. — Без шуток, baby, я чувствую, как колотится твоё сердце. Ты меня боишься? — Нет. — Тогда в чём дело? — Я боюсь того, что будет после. — После? — Чонгук удивлённо щурится, меж его бровей залегает глубокая складка. — Вау, — хмыкнув, он отодвигается к изголовью кровати и, согнув ноги в коленях, кладёт на них руки, устремляя взгляд куда-то в сторону. — Значит, я оказался прав. Вот такое мнение обо мне у тебя сформировалось. — Ты ведёшь себя, как кобель. Нечему удивляться. Чонгук, на удивление, снова тихо смеётся, опустив голову вниз. Утыкается лбом в колени и поднимает на Тэхёна взгляд. — Я наглый. — О, бесспорно. — Хамоватый. — Не без этого. — Самоуверенный, напыщенный индюк, — Тэхён дважды согласно кивает. — И всё равно нравлюсь тебе. — Конечно. Стоп, что? Чонгук одаривает его самой солнечной и довольной улыбкой, на какую только способен человек. — Почему я? — Тэхён повторяет за ним, усаживаясь точно также. Прячет половину лица за предплечьем и смотрит как-то внезапно разбито. — Почему из всех пассажиров ты выбрал меня? — Выбрал для чего? — Для того, чтобы переспать, — звучит, скорее, вопросительно. — Мы уже переспали. И я снова здесь. — Вчерашний вечер не считается. — Теперь это называется так, — Чонгук фыркает, разрывая зрительный контакт первым. — Это не ответ на мой вопрос. Ты прав, я боюсь. Боюсь того, что, проснувшись утром и выйдя на завтрак, встречу тебя в коридоре, и ты сделаешь вид, что мы не знакомы. И будешь притворяться до самого конца, пока я не сойду с лайнера и не исчезну в толпе незнакомцев. Я знаю, что такое жизнь моряков, Чонгук. Мой отец всю жизнь проплавал на пароме, поэтому не нужно рассказывать мне сказки о том, что мы сможем быть вместе, и ты бросишь ходить в море ради меня, потому что всё это — чушь собачья. Мне такое не нужно. — А что тебе нужно? — Честность. — В таком случае, мне есть что тебе предложить, — Чонгук, почти не меняя позы, подвигается ближе, соприкасаясь с Тэхёном плечами. — Ты прав, я не собираюсь покидать свою работу. — А я не собираюсь быть в вечном ожидании своего возлюбленного. Можешь обвинить меня в том, что я слишком много думаю, забегаю наперёд, что я чересчур серьёзно отношусь к единоразовому сексу, но… — Стоп, Тэхён, остановись. Тормози, слышишь? — Чонгук выпрямляется, поворачиваясь к нему всем телом. Берёт его лицо в ладони, не давая отвернуться, и вкрадчиво, но серьёзно произносит: — Мне ничего от тебя не нужно. Ничего из того, что ты не в силах мне дать. Я подступался не слишком осторожно, признаю, но и ты не был против. Или я не прав? — Прав, — поверх чонгуковых ладоней Ким кладёт свои заледеневшие. — Отвечая на твои вопросы: ты мне приглянулся. Из толпы гостей я заметил именно тебя — чуть растерянного, но с гордо поднятой головой. Ты шёл по коридору так, будто это судно уже принадлежит тебе; на твоём лице была серая печать чего-то, что тебя угнетает, но ты нёс себя с ошеломительно-привлекающим достоинством. Так я видел тебя. И я не мог тебя не заметить. Сколько у меня было — как ты там выразился? — мальчиков на одну ночь: двое. И они действительно были просто мальчиками на одну ночь. На тебя у меня изначально были совершенно другие планы, которые после твоей короткой речи, надо сказать, разбились вдребезги, — большие пальцы мягко гладят скулы. Чонгук улыбается, скрывая лёгкий налёт грусти, но Тэхён в его глазах всё равно видит намного больше, чем тот показывает. — Если одноразовый секс тебя не устраивает, а быть моим парнем ты не хочешь, могу предложить многоразовый секс. Тэхён лупит его рукой по плечу, а тот заливается хриплым смехом. — Брось, baby, что тебя так гложет? — Чонгук становится серьёзным, а после на его лице вдруг расцветает нелепая догадка: — У тебя кто-то есть? — Что? Ты шутишь? — Нет, я просто подумал… — Больше не думай, у тебя хреново получается. Колкость в свою сторону Чонгук просто игнорирует. — Никого у меня нет, — и добавляет едва различимо, прикрыв глаза: — Я боюсь привязаться. Потому что потом мне придётся… …расстаться с тобой. — Что? — Остаться с тобой. Взгляд Чонгука темнеет. — Такая перспектива тебя не устраивает, — уже даже не вопрос. — Нет. Тэхён бы не заметил того, как переменилось чужое настроение, если бы тепло от чоновых рук не покинуло его так скоро. Открыв глаза, Ким видит, как тот одевается. — Ты уходишь? — Думаю, мне ничего больше не остаётся. — Чонгук… — Я не в обиде, ладно? Я всё понимаю, не каждый готов на такое. А я не хочу тобой пользоваться. Думаю, нам и правда лучше разойтись сейчас. Обещаю не делать вид, что не знаю тебя, — последнее он добавляет уже с непосредственной улыбкой, но Ким всё равно читает в тени под его бровями то, как он разочарован. Чонгук одевается гораздо быстрее, чем раздевался, и уходит, махнув на прощание рукой. Дверь за ним тихо закрывается; в каюте стоит пряный аромат его парфюма.

* * * * *

Тэхён громко смеётся над сальными шутками какого-то мужчины, лет на двадцать старше него самого, и упрямо пьёт текилу одну за другой, мечтая напиться вусмерть как можно скорее. В баре очень шумно и многолюдно; спёртый, влажный воздух пестрит ароматами чужих одеколонов и разносортного алкоголя. Безвкусная музыка долбит по ушам, как в дешёвом клубе. В голове роится назойливая мысль кинуться к Чонгуку на шею. Тэхён уверен — в нём говорит алкоголь. Всё его здравое существо вопит о том, что это будет ошибка, и лишь часть его — та, что за рёбрами, — молит послушать себя хотя бы раз. Почему с Чонгуком нельзя остаться — он не знает. Сказал на эмоциях и, на самом деле, не видел и не видит в этом никакой проблемы. Чонгук ведь не знает, что Ким буквально сбежал из родного города туда, куда упал глаз при покупке билета. Ему, по сути, было совершенно без разницы, куда сбегать. Почему бы не на лайнер? Почему бы не к Чонгуку? Всё тот же бармен натирает извечно чистые стаканы, много улыбается и тактично игнорирует каждую вторую просьбу Кима «повторить». Он видит, как Тэхёна развезло, как на него смотрит этот человек, как незаметно берёт его стакан себе. И также ненавязчиво смахивает тот на пол. — Какого чёрта? — рычит мужчина, подскакивая с места. Тэхён, став безразличным ко всему, ничего вокруг себя не замечает: ни злобной ругани на бармена за разлитый алкоголь, ни того, как улыбчивый работник парома совершает недопустимое. Тэхён выныривает из дымчатых задворок сознания, когда слышит знакомый голос. Отрывает лоб от изгиба локтя, в котором безуспешно прятался, мажет взглядом по бармену — тот, подмигнув, прячет в карман мобильник — и встречается глазами с Чонгуком. — Свали, Ухёк, — грубо толкнув мужчину в плечо, Чонгук становится между ними. — Твоя трудовая в мусорном ведре — заберёшь. Тэхён, хмурясь, наблюдает за происходящим практически одним глазом; его безудержно клонит в сон. Чонгук ждёт, пока названный Ухёком не исчезнет из поля его зрения, а после, повернувшись к Киму, наклоняется и кладёт ладони на его щёки — такой полюбившийся жест, что сводит скулы. — Давно пора было его уволить, — и улыбается, так тепло и нежно. Тэхён вдруг чувствует, как щиплет в носу. — Что ты здесь делаешь? — голос от долгого молчания звучит непривычно хрипло. Чонгук поворачивает голову к бармену, на секунду тянет уголок губ вверх и возвращается взглядом к Тэхёну. — Связи. — Забери меня отсюда. Улыбка с чужих губ слетает, когда Тэхён тянет к нему руки и, точно ребёнок, окольцовывает шею, прижимаясь к шее носом. Чонгук что-то говорит бармену — кажется, благодарит — и уносит Кима на руках: одному нет дела до других, потому что слишком пьян, другому — по умолчанию. Тэхён понимает, что находится в своей каюте, когда его раздевают. Руки инстинктивно тянутся к чужим, пытаясь остановить, пьяный мозг посылает ядовито-красные сигналы, пока губы, едва шевелясь, просят остановиться. — Успокойся, baby, я не собираюсь тебя насиловать, — Чонгук фыркает, стягивая с него джинсы. — Просто переодену, расслабься. Поджав губу, Тэхён переворачивается на бок, когда остаётся в одном белье. Чонгук приносит ему воду, укрывает краем одеяла и включает ночник у кровати. — Останься, — хрипло шепчет Ким, когда Чонгук открывает дверь. Напряжённая спина расслабляется, голова опускается, Тэхён слышит тяжёлый выдох. — У меня много работы, baby. — Пожалуйста… — Останусь как работник лайнера, — поджав губы в полуулыбке, Чонгук разворачивается, щёлкая замком. — Останься как Чонгук. Их взгляды встречаются. Тэхён чувствует, как срывается с цепи его неугомонное сердце. — Остаться, чтобы потом разойтись? — выдох в волосы, шумный вдох; слишком близко находятся к виску чонгуковы губы, чтобы счесть всё происходящее за случайность. — Остаться, чтобы потом остался я. Руки, которыми Чонгук его обнимает, каменеют. Чонгук замирает весь целиком и шепчет недоверчивое: — Повтори. — Я готов остаться тут, с тобой. — Но? — Чон хмурится, бегает взглядом по тэхёновому лицу и выглядит так, будто вот-вот лопнет от напряжения. — Без «но». Просто готов и всё, — Тэхён тянется за поцелуем, но Чонгук поворачивает голову немного в бок, и губы влажно мажут по щеке. — Ты пьян, baby. Поговорим об этом завтра. — Завтра я скажу тебе то же самое, — Ким сжимает губы в тонкую полоску и, когда Чонгук отстраняется, обнимает себя за плечи: становится как-то холодно. Возможно, он трезвеет. — Зачем тратить время? — Если ты правда остаёшься, то у нас его будет предостаточно. — Чонгук, — сердито звучит сквозь плотно сжатые зубы. — Тэхён, — также строго, но с теплотой. Один фыркает, другой закатывает глаза. Чон готов поспорить, что ещё немного, и Тэхён встанет и топнет ногой. Его невинный, но маняще-бесстыдный вид щекочет спину мурашками. И Тэхён действительно встаёт: немного пошатываясь после выпитого, скользя голодным, буквально пылающим взглядом по Чонгуку с ног до головы. Его тело пышет жаром; руки, которые он кладёт Чону на шею, подрагивают. — Поцелуй меня. А потом трахни. — Как в последний раз? — Чонгук хмыкает, опоясывая его талию. — Как в последний раз в роли просто-Чонгука для меня. — И в роли кого же я буду потом? — Просто-моего Чонгука.

half of my heart — Josh Makazo

Поцелуй, который Чонгук дарит ему после, Тэхён не забудет никогда. Он готов поклясться, что с таким необузданно-горьким желанием его никто не целовал прежде. С такой страстью, нежностью и вожделением, будто Тэхён — самый желанный человек в его жизни. И пусть для такого масштабного чувства они ещё, будто бы, недостаточно пережили, ему хочется верить, что так и есть. Чонгук внушает доверие. И пусть Ким назвал его кобелем, тем, кто только и ждёт, пока в его постель упадёт очередной мальчик на одну ночь, — всё это язвительная глупость, которой он защищался. А теперь, пока руки и губы Чонгука исследуют каждый миллиметр его тела, пока он сам лежит на своей же постели и подставляет шею под мокрые поцелуи, это кажется такой глупостью. Защищаться перед ним уже, в любом случае, слишком поздно. — Ты такой вкусный, baby, — шепчет Чонгук, а Тэхён чувствует и слышит, как заполошно бьётся собственное сердце. Сладкий стон вырывается сквозь иссушенные частым дыханием губы. — Такой податливый и нежный только для меня. Не представляешь даже, каким счастливым ты сделал меня. Тем, что остаёшься. Тэхён прикрывает слезящиеся глаза, глубоко вдыхает и судорожно выдыхает, когда его целуют в живот. Чонгук крепко держит его бёдра, скользя губами вокруг пупка, а Тэхён задыхается. Признание звучит непозволительно интимно, и он уверен, что стремительно трезвеет, тут же пьянея от жгучих поцелуев. — Перевернись на живот, — Чон ждёт, пока разнеженный Тэхён лениво выполнит его просьбу, а после, переплетя с ним пальцы, припадает губами к бархатной коже ягодиц. Тэхён восторженно ахает. — Ты такой медовый мальчик, baby, но твоя аккуратная попка просто белоснежная. Знаешь, что такое «кровь с молоком»? — Ким напряжённо поворачивает голову, смотря из-за плеча на Чонгука, который, замахнувшись, отвешивает вкусный шлепок. Безупречно-белая кожа вмиг покрывается неровными алыми пятнами. Тэхён прячет лицо в изгибе локтя, жмурясь, когда Чонгук вновь замахивается, со свистом рассекая воздух тяжёлой рукой. Не успев даже моргнуть, Ким резко вдыхает, и тонкая кожа на его рёбрах опасно натягивается, стоит Чонгуку зарыться носом в расселину меж ягодиц и присосаться губами к сжавшейся дырочке. — Чонгук, не… не надо, — поджав пальцы на ногах, Тэхён заводит руку за спину, пытаясь за что-то ухватиться, но его перехватывают за запястье. Чонгук буквально вплетает его пальцы в свои же волосы. — Сожми так, как тебе всегда хотелось, baby. И руководи процессом, — слова горячими следами ложатся на играющую малиновыми пятнами кожу. Тэхён неуверенно сжимает пальцы в чужих прядях и давит ладонью на затылок, вынуждая Чонгука вжаться сильнее. Язык скользит вокруг тугого колечка мышц и толкается внутрь, срывая с губ Кима невнятное бормотание. Чон удобнее ложится на кровати, потираясь пахом о постель; член сквозь две плотные ткани жалко дёргается, истекая смазкой. Причмокивая губами, он всасывает тонкую кожу, вырывая жалобный скулёж из самой тэхёновой груди. Влажные пряди витиеватыми узорами оплели виски и лоб, спина покрылась испариной, а бёдра, которые Чонгук держит двумя руками, безудержно вздрагивают на каждое проникновение языка внутрь — Тэхён почти задыхается от переизбытка всего сразу: чувств, жара чужого тела, нежности. Чонгук умеет быть грубым так, что теряешься в подаренном чувстве вселенского восхищения. — Чонгук, пожалуйста… Вопросительное мычание вибрацией гудит где-то у копчика. Чон ведёт носом по позвонкам, оставляет короткие поцелуи на влажной коже лопаток, плеч, шеи — Тэхён выгибается навстречу, отдавая ему всего себя. — Что? — кусая за мочку красного ушка, Чонгук нависает сверху, прижимаясь пахом к кимовым ягодицам. Тэхён несдержанно виляет бёдрами, пытаясь получить больше ласки. — Разденься и сделай со мной уже что-нибудь. — Я уже делаю, — улыбаясь, Чон шумно вдыхает аромат чужого тела. — Что-нибудь другое. — Не понимаю, — издевается, испытывает терпение, которое давно исчерпалось, дразнит, чувствуя мнимую власть. Не ту, когда человек принадлежит тебе без остатка. Ту, когда вы оба стянуты обоюдным решением просто друг у друга быть. — Чон-гук, — имя распадается на части, когда Тэхёна рывком переворачивают на бок. Чонгук снимает рубашку так быстро, что на утро явно не досчитается пуговиц. Пылающая жаром грудь обжигает спину Тэхёна, когда к нему тесно прижимаются. На дрогнувший живот ложится горящая ладонь, надавливая чуть ниже пупка, и у Кима из горла вырывается какой-то задушенный всхлип — он кладёт свою руку поверх чонгуковой и ведёт ею ниже. Выгибаясь в пояснице, Тэхён ластится всё ближе, будто между ними ещё остался хоть сантиметр свободного пространства. — Разденься, я прошу тебя. Плечи обдаёт холодный воздух, когда Чон отстраняется и, звякнув пряжкой ремня, порывисто стягивает с себя брюки вместе с бельём. Прижавшись к Тэхёну всем телом, Чонгук кладёт его голову себе на предплечье и накрывает его шею ладонью, второй рукой окольцовывая твёрдый, требующий внимания член. — Горишь, как спичка, — шёпот жжёт волосы, опаляет кожу на затылке; голос Чонгука вязкой патокой стелется по спине. — Как мне взять тебя? Чтобы глаза в глаза, baby. Тэхён прикрывает глаза, мечтая потеряться в этом шёпоте. — Хочу объездить тебя. — Мальчишка желает управлять процессом? — хмыкает Чонгук, аккуратно прикусывая кожу под ухом — так, чтобы не осталось следов. Отстраняется, подползает к изголовью и, широко расставив ноги в стороны, хлопает себя по бедру с хриплым: — Седлай. Чонгук надевает презерватив, пока Тэхён двигается ближе, и кладёт ладони на дрожащие в нетерпении ягодицы. Ким закатывает глаза и протяжно выстанывает, опускаясь на твёрдый, горячий член. — Может, стоило для начала тебя растянуть? — Я растянут. — Мне тебе помочь? — Помолчи секунду. Тэхён роняет голову, жмурясь до головокружения, и упирается руками в твёрдый пресс — мышцы под его пальцами судорожно напрягаются. Сладостные постанывания остаются в пределах тэхёновых губ. Боясь быть услышанным, он душит в себе сдавленные стоны, пока Чонгук, переместив ладони на его щёки, не приподнимает голову так, чтобы заглянуть в глаза. — Почему ты себя сдерживаешь? — одинокую слезу Чонгук стирает большим пальцем. Радужка карих глаз тонет в звездопаде. — С ума сойти, какой же ты красивый, — закусывая губу, Чон двигает бёдрами, делая резкий, неглубокий толчок, и губы Тэхёна распахиваются в немом вскрике. — Ну же, baby, пусть нам завидует весь экипаж. Пряность их общего запаха щекочет нос. Тэхён держится в реальности только благодаря тому, что следит за мутной каплей пота, скатывающейся по чоновой груди, и когда та пропадает в его пупке, Чонгук возвращает себе утраченное внимание: снова делает толчок, упираясь пятками в постель, и внезапно попадает по простате. Тэхён больно впивается ногтями в его рёбра, издавая невнятно-мучительный звук. — Тебе больно? — Мне мало. Когда их взгляды пересекаются, Чонгук впервые захлёбывается несказанными словами. Ресницы Тэхёна кукольно слиплись в треугольники, щёки и шею обдало сплошным багряно-алым пятном. Его член дёргается на каждый вздох, пуская кристально-прозрачную каплю смазки капнуть на чонгуков живот. — Двигайся, baby. И перестань глотать стоны, я хочу слышать тебя. Тэхён, плавно вильнув бёдрами, тянется за поощрительным поцелуем. Чонгук мажет губами по его подбородку, провоцирует, получая недовольный, почти умоляющий всхлип. — Тебя надо дразнить, чтобы ты начал издавать какие-то звуки, да? — Ким отрицательно мотает головой, прикрывая глаза. Его ягодицы лениво скользят по чужому паху, непроизвольно сжимаясь и сдавливая член внутри себя. Чонгук глухо шипит, возвращает руки на тэхёновы бёдра и задаёт темп: не слишком быстрый, но побуждающий Кима беспрестанно делать задушено-судорожные вдохи. — Хочешь, чтобы я вынудил тебя плакаться от стыда за своё поведение? — губы сжимают мочку уха, жаркий выдох щекочет до мурашек. — Нравится быть полезным? — скользя ладонями по спине, Чонгук перебирает пальцами каждый позвонок, наслаждаясь тем, как мышцы напрягаются от касаний. — Или нравится быть полезной вещью? Садиться на член, дуть губки, закатывать глазки, пока я так глубоко в тебе. Тэхён, запрокинув голову, впервые громко, протяжно стонет. — Боже, baby, с ума сойти, — Чонгук покрывает мокрыми поцелуями его плечи, гладя влажную спину ладонями. — Нравится контраст нежности и пошлости? — Ты чертовски много болтаешь, — выдох со свистом, выдох до покалывания в лёгких. Ким сжимает чужие плечи до красноватых пятен. — А тебя это так сильно заводит, что мокнешь, точно девственник, — Чонгук прижимает напряжённое тело к себе, укладывая голову Кима себе на плечо. — Ты устал? — Немного, — окольцевав его шею руками, Тэхён рисует на чужих лопатках неведомые никому узоры. — Очень жарко. Хочу кончить, мне почти больно. — Ложись на бок, ко мне спиной. Чонгук укладывается вплотную, прижимаясь вздрагивающим от напряжения животом к тэхёновой пояснице, и, приподняв его ногу, одним глубоким толчком заполняет его. Вторая рука ложится поперёк груди, пальцы вжимаются в предплечье. Чон выходит почти до конца и грубо толкается снова, наслаждаясь стонами, которые Тэхён больше не пытается подавить в себе. Амплитуда увеличивается с каждым последующим толчком, прерывистые выдохи обжигают шею, в которую Чонгук утыкается носом, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в пространстве, вмиг потерявшем всё материальное. В эту секунду существуют только бессвязное бормотание и шлепки влажных тел друг о друга. Губы в перерывах выцеловывают взмокшую кожу щёк, шеи и плеч — Чонгук целует каждый миллиметр, куда удаётся достать. Тэхён в его руках мягкий, как пластилин, податливый и готовый распасться на атомы с минуты на минуту. Он шепчет загнанное «я скоро», и Чонгук срывается на такой быстрый темп, что звуки шлепков заглушают развязные стоны. Тэхён едва успевает обхватить свой истекающий смазкой, пульсирующий член рукой, как тут же с громким выкриком изливается на постель, пачкая живот и кончики пальцев; непроизвольно сжимает Чонгука внутри, и тот замирает — его тело напрягается до ощутимой дрожи, — а после, вздрогнув, кончает следом. — Останься на ночь, — хрипит Ким, когда Чонгук сползает с постели, чтобы выкинуть презерватив и взять полотенца. — Останусь, baby, не бойся. Но мне нужно будет уйти около пяти утра, чтобы подготовиться к работе. Тэхён согласно мычит и переворачивается на живот, довольно мыча, когда его спину и бёдра обтирают влажным, прохладным полотенцем. — Ты можешь опоздать на работу? — спрашивает, чувствуя, как его сгребают в объятья. — Могу, но не буду этого делать. — Тебя уволят? Чонгук хмыкает. — Нет. У меня есть определённые привилегии. — Ты держишь в подчинении весь состав хостес? — Можно сказать и так. Чонгук долго молчит, прежде чем с облегчённым выдохом произнести: — Я никогда не был хостес, baby. — Но твоя форма… — Не люблю выделяться. — Боже, какой вздор, — фыркает Тэхён, пряча лицо в изгибе чужого плеча. Чонгук тихо смеётся. — Я пойду в душ, ладно? Скоро рассвет. — Хорошо, — Тэхён переворачивается на бок и сонно наблюдает за тем, как тот исчезает в дверях его ванной. Чонгук уйдет из каюты ровно в пять тридцать, в одних брюках и накинутой на плечи рубашке, на которой действительно не оказалось нескольких пуговиц. Тэхён же, зайдя после него в душ, увидит на запотевшем зеркале аккуратно выведенное пальцем «baby». И он действительно, как и хотел, напишет на Чона жалобу, просто чтобы подразнить, оставив администрации с нахально-удовлетворённой усмешкой. А Чонгук, забрав ту к себе в кабинет, довольно посмеётся и, качнув головой, поставит подпись. Подпись директора круизного лайнера.