Несмотря на всё, боюсь признать, что хочу тебя

То, как верны и уверенны его движения, приковывало взгляд. То, как мощное тело еле очерчивается мешковатой одеждой, интриговало. То, как его лицо было сосредоточено на исполняемой хореографии, невероятно возбуждало. Черная челка Чанбина вздымалась кверху вместе с ним же, открывая и снова пряча серьёзные глаза и недвижимые брови. В танце взгляд Сынмина опустился на приоткрытые и покрасневшие от длительной тренировки губы с отчетливым абрисом. Их форма заставляла тяготеть к ним, жаждать смять и проникнуть языком вовнутрь… Каждый раз при одном лишь виде — это вынуждало что-то сладко зудеть внизу живота, немного помутиться разум. Сынмин всегда боролся с собой, чтобы не задерживать внимание на них слишком долго, ведь иначе он рисковал быть замеченным, а Чанбин никогда не оставлял его без своего чрезмерного интереса в эти моменты. Но, кажется, даже сейчас Сынмин умудрился забыться, любуясь им. Всё пространство его мыслей заняло подтянутое тело перед ним, что вечно пряталось за другими участниками группы — и это так раздражало. Парень просто не мог наглядеться, жаждал застать каждый миг, пока тот преисполнен танцем. Ему было известно, как мышцы, спрятанные под одеждой, могут перекатываться, как выделяются сейчас без неё, как начинает блестеть кожа, покрываясь потом, создавая изумительную картину, от коей трепещет сердце. Он сильный. И в моменты, когда он напряжен, хочется почувствовать эти наработки на себе, принять полностью… В очередной раз Чанбин выплыл изо спины Банчана с косившими в сторону Сынмина глазами и поднятыми в усмешке уголками губ. «Заметил-таки!» — вскричал мысленно Сынмин и поспешил отвести взгляд, стараясь не повернуть следом всем корпусом тела и не двинуть тем же исполняемым танцем в сторону выхода из зала. Но у него получилось удержать этот порыв, за что он себя очень хвалил. Теперь оставалось «самое простое» — успокоить лихорадочно бьющееся сердце, забывшие свой привычный ритм и сейчас разыгрывающее, наверное, рок-н-ролл. Сынмин старался не акцентироваться на этом, отправляя неуютное ощущение проходить на втором фоне без его участия, однако продолжать исполнять движения со штормящей в крови неловкостью довольно тяжело. Он чувствовал себя так, словно является только что дебютировавшим айдолом, ещё не привыкшим к сцене. Благо, они отыгрывали последние движения, и после этого он мог бы попытаться сбежать, сгорая от стыда и мыслей, что его неуклюжее наблюдение заметили. Вся группа замерла в одинаковый позах, развернувшись полубоком к зеркалу. Сынмин вперился в своё выражение лица, что было особенно красным сравнительно других мемберов — и он немедленно опустил взгляд, чтобы не получать очередное подтверждение своему маленькому позору. Банчан хлопнул в ладоши: — Молодцы, ребята! Хорошо поработали. Все согласно загудели и принялись расплетаться по залу: ближе к полу или к священному уголку, куда обычно складывались бутылки с водой да полотенца. — Это было нечто! — чуть хриплым голосом воскликнул Хан. — У нас уже неделю не было таких интенсивных тренировок. — Разве то не хорошо? — смотрел на него Чан, приподняв одну бровь. — Сегодня мы сделали очередной шаг к успеху. Стараясь не показывать своей усталости, он подошёл к диванчикам, сопровождаемый скорчившимся и уставши передвигающим ноги Ханом, при всём при том умудрившимся добраться и развалиться на одном из этих диванов быстрее его самого. Банчан взял заранее приготовленную тёплую бутилированную воду и, открутив крышу, сделал несколько больших глотков. Как будто опомнившись, он снова поднял взгляд на откинувшегося к стенке Хана. — А знаешь, ты прав. Хан от полученного произнесёнными словами удивления даже не поленился поднять веки и перевести на него недоуменный взгляд. Отвечая на немой вопрос, появившийся в глазах парня, Чан продолжал: — Мы целую неделю провели без интенсива! Так ведь и облениться можно… Он прижал указательный палец к губе, закрывая ладонью подбородок, обращаясь за идеей в своё бескрайнее подсознание в надежде отыскать путеводную звезду, способную указать путь к решению возникшей перед ним дилеммы. И, при виде такого Чана, никогда не предвещающего ничего хорошего его ленивой заднице, Хан, не на шутку перепугавшись, поспешил убедить парня в том, что охватившие его переживания вовсе того не стоят: — Да ладно тебе, Чан! С таким лидером, как ты, невозможно сделаться лентяем. Сынмин бросил на этих двоих взгляд и подумал, что в любой другой день ни за что бы не упустил возможности присоединиться к их разговору и, похлопав Хана по плечу, обескуражить его своими подлыми шутками, однако сейчас, как бы не хотелось стараться, у него не получалось переключить на мемберов внимание. Впрочем, навряд ли сейчас это можно назвать необычным явлением. Вытерев лицо и шею мягким, приятным для кожи полотенцем, парень поспешил удалиться из зала. Всё внутреннее содержимое головы пребывало в беспорядке, а муть застила глаза. Преодолевая быстрыми шагами расстояние, Сынмин не мог ни на чём сконцентрировать взгляд. Ровно также как человек, распластавшийся на полу, раскинувший свои конечности во все стороны, имитируя морскую звезду, и безэмоционально взирающего в потолок, упорно не хотел замечать стремительно приближавшихся к нему ног. Раздался грохот. — Ай! — вскричал знакомый голос, врываясь в помутнённое сознание. — Ты что, меня раздавить решил?! Смотри, а ведь у тебя почти получилось! Боль, резко стрельнувшая внутри головы и прокатившаяся эхом по черепной коробке, когда Сынмин столкнулся лбом с плоской поверхностью, заставила его прийти в себя. Оперевшись ладонями о пол и встав на колени, он развернулся в сторону неожиданно появившегося в зале лежачего полицейского и увидел перед собой надувшегося Минхо, чей побеспокоенный и рассерженный вид ясно произнёс за него самого единственно верное: «Извиняйся». Сынмину, у которого адреналин шалил в крови, не потребовалось более времени на осмысление. Быстро сложив в извинении ладони, он, запинаясь, произнёс: — Прости! Прости, Лино! Я правда тебя не заметил! Слишком больно? Получивший то, что хотел, тот автоматически расслабился, опуская напряженные плечи. — Да нет. — Тогда… Тогда я пойду! — тут же вскочил на ноги Сынмин. Удивленный его поспешностью, Минхо вскинул к нему глаза. Не пытаясь останавливать ещё не развернувшегося для того, чтобы уйти, парня с очень странным от непонятно откуда взявшейся неловкости в выражении лица, он в лёгком беспокойстве спросил: — Эй, с тобой всё хорошо? Выглядишь неважно. На что Сынмин лишь быстро закивал в ответ, поворачиваясь профилем. — Да-да, всё в порядке, просто приболел, кажется, немного… — он кивнул Минхо в знак прощания и вновь поспешил к выходу, уже в куда более быстром темпе. — Я пойду. Данная фразочка, долетевшая до ушек Банчана, заставила его обратиться к Сынмину. — Что с тобой? Может, к врачу сходишь? — но от того уже и след простыл. — Ладно, надеюсь, оклемается до завтрашнего дня. Наблюдавший за развернувшийся сценой Чанбин, на которого, между прочим, за всё это время так ни разу и не посмотрели, напротив, был крайне заинтересован. Его глаза улыбались, когда провожали фигуру поспешно удалившегося из зала парня. … Влетевший в душевую кабинку Сынмин, быстрым движением руки прокрутил вентиль с холодной водой, и, уже раздетый, решительно встал под струящуюся из дуршлага воду. Пискнув, он тут же выскочил. — И как люди это делают?! Плюнув на идею, Сынмин аккуратно обогнул рукой «живую ледышку», нашарил ей другой вентиль и разбавил студу теплом. Теперь, под такой, куда более приемлемой температурой, он мог спокойно принять душ. Намереваясь сделать это как можно быстрее, он практически тут же вылил себе на ладонь шампунь, пеня жидкость в руках. Вода приятно струилась по телу, плутая по дорожкам изгибов красивого тела. Она успокаивала, и, намыливший голову Сынмин, перебирая пряди между пальцев, понял, что сердцебиение медленно приходит в норму. Прислушавшись к ощущениям в груди, он по-маленьку осознавал глупость, проявленную в собственном поведении только что. Как же стыдно ему сделалось в этот миг! Наслаждение, полученное от успокоения, было мимолётно, и продлилось ровно до тех пор, пока рассудок не разъяснил ему всей ситуации — только что появившееся желание размеренно принять душ никуда не торопясь, словно рукой смело. Он не хотел выйти отсюда и где-нибудь застать его… «Черт, это же должно быть в порядке вещей, разве нет?» — возмущался он мысленно. «Хотя о каком порядке речь? Я же буквально раздевал его взглядом…» Застонав от отчаяния, Сынмин прислонился всё ещё докучающим болью лбом о плитки, коими были застланы стены, и просто пытался избавиться от мыслей в голове, как на зло затапливающих его голову феерическими образами и домыслами волнами. Там сделалось шумно. И Сынмин очень бы хотел не обращать на это внимания, но данное состояние нещадно выкачивало из него все моральные силы. Он пытался одновременно думать о целом ворохе волнующих вещей: о реакции согруппников, о своём странном выражении лица в тот момент, о… о том, как воспринял произошедшее Чанбин и об его сексуальном теле. Фонтанирующие с силой переживания, кои никогда бы собой не стали, не будь он так влюблён, постепенно начали вытесняться последним, вновь захватывающим всё его внимание, всё пространство вокруг себя. Перед глазами снова это мощное тело. На этот раз не дразняще скрытое одеждой, а пошло обнажённое. Великолепная широкая грудь, подтянутый стан и отчетливые линии пресса. Сынмин в недовольстве отбросил надоедливую мысль о раздражающей приличности. Окруженного согревающимися стенами его никто не увидит и не потревожит. Ни Банчан, ни Хан… ни Чанбин. Потянувшись рукой к разгоряченному члену, он сжал ствол в руке и, сначала нерешительно, повёл вверх. Рвано выдохнув от нахлынувшего удовольствия, Сынмин продолжил движение с большей активностью, постепенно набирая скорость. Он сжимал орган ладонью, чувствуя ею тепло собственной плоти, напряженную и ещё сильнее увеличивающуюся под стимуляцией. Зрение постепенно утрачивалось, а шум в голове материализовался и таял прямо в его черепушке по мере того, как нагревалось тело. Он прислонился спиной к плиткам, вздрагивая от контрастирующей разницы в температуре, ведь вода по-прежнему была не настолько тёплой, чтобы в раз наполнить пространство паром. Вовремя подметив, что не соображает и может ненароком застонать в пустой душевой, Сынмин прикусил кожу на тыльной стороне другой руки, однако это лишь сильнее его распаяло. Нервные разряды проделывали быстрый путь и ударяли в мозг, заставляя его глухо мычать, крепче впиваться зубами в кожу, когда он пальцами стимулировал головку, чуть сжимая её и обводя по кругу. Перед ним не осталось ничего, кроме склонившегося над ним Чанбина из недавних воспоминаний. Рукой он перекидывал челку на один бок и довольно ухмылялся. Глаза его лучились желанием и обожанием, когда он чуть поддался вперёд — и Сынмин испытал боль, перемешавшуюся с последовавшим позже невероятным чувством, заставившее хотеть члена снова и снова. Ощущать эту наполненность и расплывающимся сознанием улавливать напряженные мышцы уперевшихся по оба бока от него рук. — Ах! Почти достигнув заветного экстаза, Сынмин вдруг услышал шлёпающие звуки шагов, отчего сердце ухнуло вниз и возбуждение притихло. Рукой, что ранее кусал, парень закрыл себе рот и сильнее вжался в стенку, досадуя на собственную порывистость, ведь, по ему мнению, он и так достаточно устыдил себя. Сынмин закрыл глаза и внимательно вслушивался в шаги зашедшего человека, следя за тем, куда тот направится — как будто бы мог заглянуть к нему! Чего парень не ожидал, так это того, что его наихудшие страхи оправдают себя, и звуки остановятся прямо напротив него. Сынмин забыл, как дышать. — Сынмин, — вдруг послышался баритон, заставивший внутренности поменяться местами, — не против, если я зайду? Завороженный приятным слуху голосом, парень, что погрузил себя в мечты красноречивых способов времяпровождения с обладателем этого самого голоса независимо от самого себя согласился. «Ч-что?!» — опомнился он только после сказанного. «Нет-нет! Он не должен увидеть этого!..» С характерным звуком шторка отодвинулась, являя перед собой такого же нагого, как и он, Чанбина. Поздоровавшись взглядом, парень сделал шаг вперёд, и позади послышался шелест — теперь они оказались вдвоём окруженными четырьмя стенами. Сынмин в ужасе вперился в выражение его лица, страшась увидеть на нём осуждение либо другую какую негативную эмоцию, обращенную к нему. Однако, вместо этого, тот, как всегда наполненный гордостью, улыбнулся ему, чуть опуская брови. И, кажется, в этой улыбке Сынмин уловил… долю похотливости? Чанбин поднял руку, чтобы продемонстрировать баночку, наполненную вязкой жидкостью, потряс ею и поставил на полочку. Видимо, чтобы пока не мешала. Не говоря ничего, он в один шаг приблизился к Сынмину, положил руки на талию, притягивая парня к себе, оставляя того в замешательстве. Чанбин склонился к его шее — и тут же чмокнул мягкими губами, выдыхая горячий воздух. Проведя носом вверх, он остановился и поцеловал снова, дольше задерживаясь на месте. Неожиданные и уверенные действия заставили Сынмина дрожать. Чанбин успокаивающе провёл грубой ладонью по изгибу талии, после чего положил её на тазовую кость. — Ты так пялился на меня во время тренировки, что я возбудился, — говорил он, опаляя шею дыханием. Наслаждаясь столь желанными ощущениями, Сынмина резко окатило невероятным чувством стыда, взывающие к тому, чтобы затеряться средь дорожек, образованных плитами. Он ведь находил единственное успокоение совести, думая о том, что на самом деле его подглядывания и последовавшее нервное поведение не выглядело настолько вопиюще, чтобы думать об этом больше, чем о резкой, но характерной для нормального его чертой. Ему было невероятно приятно получать ласку от Чанбина, но как же хотелось его оттолкнуть, лишь бы не допытывался! Смущенный до кончиков ушей, Сынмин, однако не отстраняясь, почти неслышимо прошептал: — Это совершенно не то, о чём ты подумал… — сказал он куда-то в сторону, стараясь дыханием не задевать даже прядки волос Чанбина, устроившего свой нос куда-то в изгиб его плеча. Тот, посмеявшись, сравнялся с ним в росте. Весёлые глаза поймали растерянный — Сынмин поспешил отвернуться, но парень, предупреждая действие, схватил его за подбородок, после чего тот действительно ничего не предпринял, однако по-прежнему продолжал сопротивляться, пряча взгляд за опущенными ресницами и чуть прогнув спину назад. Прижимая его бёдра к своим и налегая значительной частью своего веса, Чанбин приблизился к его уху и, вторя тональности, прошептал: — Оу, дорогой, а мне так вовсе не показалось, — произнёс он, возобновив поглаживающие движение. — Не припомню, чтобы ловил на себе подобные взгляды от тебя до вчерашней ночи. Сынмин смекнул, на какую мысль наталкивал парень, и в отчаянии прикрыл лицо рукой, которую не использовал для дрочки и которая не напоминала о недавнем, тем самым подтверждая только что сказанные слова. После вчерашнего он взаправду был сам не свой: перед мысленным взором вновь и вновь вспыхивали сценки случившегося на душистой постели какого-то отеля, местоположение оного он даже приблизительно и вспомнить не мог; боялся наткнуться где-нибудь на Чанбина и прочитать в его глазах отчетливую память об этом же. Сынмин часто от одних воспоминаний находился на грани возбуждения, однако голову снесло ему только сейчас — и он действительно не сдержался, поспешил уединиться, чтобы выпустить вспыхнувший жар. Но, нет, он ведь не за этим сюда так спешил! Потребность принять душ точно не была отговоркой..! «Не была же..?» Сынимину хотелось бесконечно ругать самого себя за происходящее с ним: как же так вышло, что после вполне нормального занятия между двумя людьми, у него так сносит крышу, и он не может угомонить ход своих мыслей, вспоминая снова и снова..? До чего же он считал себя ненормальным. И парень не стал ничего отвечать, осознавая, что при всей постыдной правде просто не сможет так нагло врать. Он продолжал смотреть куда-то в пол, ожидая, когда же эта пытка закончится. Хотя не то, чтобы он действительно ждал конца. Будучи давно влюблённым в Чанбина, парень до дрожи в коленях переживал, что может случится, если кто-нибудь это заметит: согруппники, камеры или тот сам сообразит… Сынмину множественно представлялись всевозможные ужасы, и самым страшным из них было отвращение на лице этого человека. Со временем ему становилось тяжелее, ведь он слишком радовался моментам, проведённым вместе с Чанбином. И не важно, что это были за моменты: наполненные спокойствия — например, когда они ехали куда-то на автобусе и тот прислонялся к его плечу, чтобы вздремнуть и не тратить драгоценное время зря — или дибилизма. Последнее было опаснее всего! Так как если в первом случае он мог практически полностью скрыть взрывающуюся в его животе фейерверками радость за маской дружелюбия или привычки, то во втором Сынмина накрывало таким сильным навалом счастья, что оно становилось сильнее и буквально выливалось из него. Парень знал, что его лицо просто лучится этим чувством; а его гиперфиксация, проявляющаяся в бесконечных взаимодействиях и потоке шуток, полностью ограничивала его от мира вокруг, оставляя в нём лишь единственного Чанбина — даже самого Сынмина, кажется, не оставалось. И до него не сразу ведь ещё доходило, как очевиден он был! Через толщу воды океана всепоглощающей восторженности просачивался докучающий, но очень серьёзный по своей сути, луч опасливости — Сынмин сквозь смех всматривался в лицо Чанбина, додумывал, не кроет ли оно за собой чего-нибудь ещё… Тогда Сынмин был бы рад скрывать свою влюбленность к нему всю оставшуюся жизнь, но это было просто невозможно сделать, когда тот находился рядом и тянулся к нему с самой радушной на свете улыбкой. Сынмин не хотел, чтобы из-за него этому однажды настал конец. Но каково же было удивление, когда сам Чанбин признался в том, что все эти знаки внимания с его стороны имели за собой не природу дружбы, а тоже самое, что он испытывает к нему! Для Сынмина являлось счастьем, коего уже было достаточно на его остаток, одно лишь существование Чанбина подле себя. Однако после тех слов, заставивших его сердце сокращаться так сильно, что парень был уверен — стенки порвутся, ясно осознал всю безграничность своей любви. «Так может быть,» — думал он — «я никак не могу успокоиться после нашего первого раза именно из-за этого?» Наверное, впервые за всё то время, что они были близки, Сынмин не хотел к нему прикасаться — закрывался, избегал глаз и всевозможно отстранялся. Возможно, несмотря на все те подаренные Чанбином эмоции, он всё ещё не мог поверить в правдивость происходящего с ним сейчас. Его ещё больше, чем когда-либо, влекло к нему, но нельзя было так просто принять тот факт, что о твоих чувствах известно самому предмету воздыхания! Хотелось… сбежать от него, укрыться и заставить потерять память, продолжая самому жить так, как раньше: с нераскрытым сердцем и просачивающуюся сквозь тонкую маску радость от очередной, но очень дорогой встречи с ним. Однако теперь его лодка не могла причалить к знакомому берегу, и Чанбин, стоящий перед ним, знал обо всём и желал проявить всё хранящееся и расцветающее в его сердце. Глаза, что Сынмин не видел, были полны нежности, а уголки пухлых губ подрагивали от улыбки. — Какой милый, — не дождавшись ответа всё-таки выпалил он с глубокой и явственной сердечностью. Чанбин выпустил его подбородок и, не став делать что-либо с тем, что Сынмин себя закрывает, обвил его талию руками и вновь съехал головой на его плечо, устроившись там. Чему сам Сынмин крайне удивился. Почему-то он был уверенным в том, что Чанбин не оставит его просто так и продолжит испытывать, в конце концов добившись либо ответа, либо побега. Парень отнюдь не забыл про понимающую и эмпатичную сторону своего возлюбленного, но ему казалось, что данную ситуацию тот воспринимает как дурачество на сексуальном уровне, однако то, что происходило сейчас не было ему знакомо: какая-то совместимость двух моментов? Он отнял свою руку от лица да так и оставил её, когда случайно взглянул на показавшуюся забавной макушку Чанбина. — Это кто ещё здесь милый? — наконец выдал что-то Сынмин и опустил свою ладонь в копну волос другого, взъерошивая их. — Посмотрите, кого я вижу перед собой: маленького Двэкки, ищущего обнимашек! — На кого это ты сейчас стрелки переводишь? — раздался ответ снизу — и Чанбин чуть приподнял голову, дабы показать своё разыгранное недовольство. — Перевожу? — также наигранно недоумевал Сынмин, поднимая две прядки на голове парня так, что те стали похожи на ушки. — Как же я могу шутить, когда речь заходит о твоей миловидности? Тот поднялся с его плеча, и, вновь оказавшись напротив, потянулся к уголкам губ Сынмина, растягивая их: — А о моей совести ты не подумал? Как мне жить с тем фактом, что сегодня я забрал эту номинацию, когда на прошлой неделе мы всей группой вручали тебе шоколадную медальку за неё? Сынмин замотал головой, как бы выкручиваясь из-под пальцев, и, когда у него, наконец, это получилось, с торжеством заявил: — Увы-увы, но я вынужден признаться ребятам в твоих стараниях преуспеть и обогнать меня. К Чанбину снова вернулась та похотлива улыбка, с коей он поздоровался с ним, когда нагло прошествовал за шторку. — Ты собираешься рассказать всем, что я обнимал тебя, пока ты принимал душ? Ушки парня поникли, когда Сынмин, смутившись от очередного напоминания, в каком же положении он сейчас находится, опустил их и принялся беглым взглядом осматривать вокруг всё и одновременно ничего конкретно. Снова покрывшиеся румянцем щечки слишком выделялись на фоне белизны душевой — и у Чанбина так сильно бушевал сладко-горький комок внутри от этого вида, что он не удержался, примкнув к его губам своими. Удивленный порывистостью Сынмин взметнул брови и, несмотря на своё смущение, только этого и желавший, ответил ему, разворачиваясь к парню более удобно и прикрывая глаза. Чанбин отыскал в слепую его руку и сплёл их пальцы, пока чувствовал поверхностью губ каждый маленький изгиб на чужих. От всё это время присутствующей воды ничего не осталось, и, казалось, что это увеличило их близость. И Сынмин, явственно ощущавший твердый и большой член, прижимавшийся к его внешней стороне бедра, заводился с каждым мгновением всё больше, ощущая вкус этого притягательного человека на собственных уязвимых и восприимчивых в это время губах. Он приоткрыл их, пропуская язык и переплетаясь с ним — на нём Чанбин ощущался отчетливее, и это их взаимодействие так развязывало его желание оказаться полностью перед ним открытым, позволяя брать себя настолько сильно, насколько это вообще возможно. Сынмин так хотел, чтобы его вкус оказался внутри собственного тела, чтобы сделаться ещё ближе к нему. Его рука сжала округлую ягодицу, на которой проступили следы. Он чуть приподнял своё бедро, прижимаясь к парню так красноречиво, что и без взгляда на стояк становились ясны его желания в этот момент. Он тёрся о бархатную кожу — и это заставляло его изнывать. Хотелось, чтобы Чанбин поддался ближе, чтобы Сынмин смог почувствовать его более отчетливо, с толикой боли и уносившим в дали блаженства чертогов разумов, объединившихся в один. Но Чанбин продолжал целовать его, горячо и тягуче, отчего Сынмин ощущал себя так, будто пребывает на грани и вот-вот задохнётся в зыбучем песке. Парень отвечал жадно, словно именно этот погрузивший его в сладкий омут человек был способен удовлетворить своими губами, однако краснеющие, вместе с гуляющей по телу рукой они заставляли член становиться всё твёрже и изливаться предэякулятом. — М-мх!.. — скулил Сынмин ему в губы, сжимая ягодицу сильнее. Чанбин, притронувшись к его губам ещё пару раз, отстранился — и между ними протянулась тонкая, быстро оборвавшаяся ниточка слюны. Парень заглянул тому в глаза с большой надеждой на то, что он окажется прав; искал какой-то ответ на их глубине. Сынмину же, несмотря на то, в каком состоянии пребывал его рассудок, было крайне неудобно видеть все охватывающие лицо эмоции человека, которого так желал… на чью талию запрокинул ногу и с которым только что жадно целовался — ровно настолько же, насколько и не хотел, чтобы читали его подноготную. Однако то, насколько его прямое согласие на продолжение процесса было важно, было ясным для него как некая необходимость при построении отношений. Внутренне он надеялся, что Чанбин понимает и его, и это стеснение в выражении собственных чувств, что вскоре они смогут спокойно перейти, привыкнуть к тому, что Сынмина нужно просто брать и ни в чём больше не сомневаться — более того, со всей уверенностью Чанбина и его способностью к чтению близкого, такое будущее было очень даже правдоподобным. Но то, насколько при его проектировании в голове Сынмин чувствовал себя неправильно, вызывало зуд где-то под диафрагмой. Так определённо не должно было быть! Он… тоже должен показывать, насколько Чанбин для него важен, не скрываться за маской отчуждения, что вновь и вновь норовила заменить его лик после признания в чувствах. Сжимая крепкое плечо разгоряченными пальцами, Сынмин попытался унять поднимающуюся судорогу. Сейчас он был готовым не только к сексу, но и переступить через самого себя. Склонив голову ещё чуть ниже, отчего пропитанная влагой челка опустилась на лицо, очень хреново его прикрывая, парень несмело, разглядывая захваченное пальцами плечо, глухо, почти неслышно произнёс вполголоса: — Я хочу, чтобы ты взял меня. Сейчас. И зажмурил плотно глаза, как будто эти слова были всем, что от него требовалось в этой жизни, а дальше он мог быть официально из неё исключенным. Чанбин застыл прямо перед ним, вглядываясь в эту смущённую и милую физиономию, что сейчас произнесла настолько нежданные им речи, что они смогли на время обескуражить его. А после согреть сердце, наполнить всю грудь сладким окрыляющим впечатлением, ранее испытанным им всякий раз, стоило Сынмину сказать или сделать нечто заставляющее увериться в его искренности, во взаимных, сильных чувствах. Издав ухмыляющийся звук, Чанбин расплылся в улыбке: — Воу, не ожидал от тебя такой смелости. За что получил удар в грудь. — Заткнись. Отрезая от себя любые другие способные всплыть сомнения или речи возлюбленного придурка, Сынмин решительно приникнул к его губам снова. Разыгравшаяся страсть увела, подначила и без того сильное возбуждение, заставляя забыть о только что случившимся разговоре, обо всём на свете — погрузиться в беспамятство. Желать лишь одного: самого дорогого сердцу человека. От нетерпения парень начал ёрзать под ним. Эти прелюдии становились с каждой секундой для него всё большей пыткой. Он лишь краем слуха уловил какое-то движение, когда горячая ладонь Чанбина отстранилась от него, а после холодный и влажный палец нажал на его задний проход, медленно просачиваясь вовнутрь, поглощенный обжигающим теплом и упругим сопротивлением. Парень попытался расслабиться, но, казалось, это слабо помогло, и пальцы, на фаланг погрузившиеся в него, по-прежнему встречали сопротивление. Они распределяли по стенкам склизкую массу, делающую стенки чуть более податливыми и чувствительными к прикосновениям. Толкаясь чуть глубже, пальцы задели внутри него ту самую точку, что в предыдущий раз при стимуляции чужим членом дарила невероятные ощущения, приближая к заветной разрядке. Поддаваясь и насаживаясь на пальцы, направляя их в нужную сторону, Сынмин отдавался странному процессу полностью, продолжая ласкать пухлые губы и цепляться за мощное тело Чанбина, подтягивая того каждый момент ближе к себе. Последний вдруг прервал поцелуй, медленно отстраняясь и утыкаясь носом в висок парня, вскоре почувствовавшего приставленную к растянутому колечку мышц твёрдую, налитую кровью головку, неторопливо и осторожно погрузившуюся в него. Закатив и прикрыв свои глаза, Сынмин издал первый тихий стон. … Повязавший на свои бёдра длинное полотенце, прикрывающее его колени, Минхо вышел из раздевалки, оказываясь в душевой. Ожидаемо внутри, отрезая от мира и наполняя небольшое пространство, в коем находилось лишь три кабинки, раздавались звуки льющейся воды. Не обратив на это больше нужного внимания, Минхо развязал узелок полотенца, повесил его на крючок и подошёл к первой душевой кабинке, по условности принадлежавшей ему. Однако, не успев открутить вентиль, он остановил уже притянувшуюся к нему руку. Что-то из того, что он слышал, было неправильным. — А-ах! Негромкие стоны, просачивающиеся сквозь льющуюся воду, донеслись до его ушей, заставив их кончики покрыться багрянцем. Минхо на этот счёт… даже не знал, что думать. Наверное, и не должен был? Пожав плечами, он выкрутил вентиль и принялся смывать с себя пот, улавливая слухом, что странные шумы прекратились. Однако лишь на миг.