Ах, мой милый Августин…

Настенные часы отсчитывают секунды. Второй щелчок проходит с оттяжкой: «Тик т-так. Тик т-так…». Небольшую комнатку освещает только настольная лампа. Ее свет отбрасывает на стену позади стола странные тени, переплетающиеся друг с другом и образуя что-то, отдалённо похожее на паутину. В её середине, словно паук, сидит, сгорбившись, человек. Его длинные узловатые пальцы перебирают гильзы от пуль, собранные в несколько кучек на клеёнчатой поверхности. От отросших черных волос лицо не спасает даже бандана, и парень периодически раздраженно сдувает их. По комнате гуляет сквозняк из приоткрытого окна. Плотные шторы чуть отходят от проема, впуская прохладный ночной воздух. Свежий аромат цветущей на улице сирени перемешивается с тяжелым металлическим запахом, висящем в помещении. Парень за столом морщится, хмурится, закусывает губу. Наконец он шумно выдыхает и потягивается. На его бледном лице расплывается по-детски счастливая улыбка. Будто он собрал большой и сложный пазл и теперь очень горд собой. Лежащий тут же, на столе, телефон вибрирует, оповещая хозяина о звонке. — Слушаю. — говорит парень, прокашлявшись. — У тебя осталось полчаса, Юнги, поторапливайся. — отвечают из динамика. — Я уже закончил, кэп. — хмыкает тот и оглядывает своё творение. — Жду. Механические гудки завершают непродолжительный разговор. Юнги забирает лежащий под столом рюкзак и чехол, осматривает комнату на предмет забытых вещей. Проходя мимо бездыханного тела, накрытого черной тканью, парень шепчет короткую молитву, на секунду закрывая глаза. Крошечный домик на краю леса снова остаётся в тёмном, тоскливом одиночестве. Тело, лежащее внутри на неопределённый срок станет лишь элементом необычного декора. Равно как и гильзовая надпись на столе: «Agust-D» *** Дорога домой занимает у Юнги больше часа. Всё это время он едет в тишине из соображений безопасности, которая, правда, ему на душу давит, но он не из тех, кто будет рисковать жизнью ради минутного удовольствия. С тишиной у Юнги отношения нестабильные: она для него и личная плаха, и единственное спасение. Он не может назвать себя интровертом, отнюдь. Наоборот, Юнги — чуть ли не главный представитель экстраверта. Просто иногда и ему хочется отдалиться от окружающего мира, несущегося мимо в бешеном темпе. Когда парень подъезжает к дому, на востоке уже начинает светать. Глядя на чуть желтоватый горизонт, Юнги вздыхает: еще одна бессонная ночь. Достав с заднего сидения рюкзак и чехол с винтовкой, он блокирует свою маскировочную «Аudi а4» и направляется к многоэтажке. У подъездной двери Юнги затормозила то ли привычка, то ли внезапно возникшее предчувствие чего-то нехорошего. Обернувшись, парень внимательно осмотрел стоянку перед домом. Вроде бы все машины знакомые, чьи хозяева никак в жизнь Юнги не лезут и угрозы не представляют. Вдруг его взгляд цепляется за стоящий в дальнем ряду «Volkswagen Polo». Внутри всё ухает вниз и сердце болезненно сжимается где-то в груди, становясь размером с точку. Главное, чтобы не случилось взрыва… Юнги теперь в квартиру не торопится. На задворках сознания даже проскальзывает мысль уехать, но парень заталкивает ее куда подальше и мучительно долго поднимается на шестнадцатый этаж. Черная металлическая дверь открывается с тихим постукиванием. Юнги заглядывает внутрь, будто нашкодивший котёнок. В квартире витает ощутимый запах женских духов, подтверждая его опасения. Со стороны кухни слышится шевеление, и Юнги спешит проскользнуть в свою спальню, чтобы спрятать оружие. — Мин Юнги. — его попытку нещадно обрывают. Парень глубоко вздыхает, натягивает на лицо невинную улыбку и поворачивается. В коридоре стоит невысокая женщина. Кому-то она может показаться милой, но Юнги видит эти холодные волны презрения в зелёных глазах. Кажется, стоит ему подойти чуть ближе и в сосульку превратится. — Давно ты тут? — интересуется парень, всё-таки проникая в комнату и оставляя чехол и рюкзак за дверью. — Достаточно для того, чтобы понять, где был ты. Она пытается казаться властной и строгой, но Юнги никогда её не боялся. Мать всегда была примером того, как судьба может наказать дерзящих ей людей. Жеманность, неуместный артистизм и чрезмерный драматизм в подростковом возрасте бесили парня, а потом он просто перестал обращать внимание на все эти спектакли. Юнги просто делал своё дело. Хоть и делал безупречно. — Сколько ещё ты собираешься читать мне нотации по этому поводу? — Мин уже не держит маску, позволяя увидеть настоящего себя. С матерью только так и надо. — Столько, сколько нужно, чтобы до твоей безмозглой головы дошло, что твоя «работа», — женщина изобразила кавычки, — это сущий кошмар и ужасный грех. Ты не солдат, чтобы таким заниматься. — Теперь солдат. — бросает Юнги, проходя мимо неё на кухню. Женщина идёт следом, раздражаясь всё больше. — Почему ты такой упёртый, объясни же мне наконец. — она всплёскивает руками и выпучивает глаза. — Скажи мне, ты боишься, что тебя не выпустят оттуда? Юнги не реагирует, сосредоточенно разглядывая содержимое холодильника. — Да ты просто не пробовал, вот и всё. Ты всегда терпишь, терпишь, как кобыла, которую хлестают, чтобы она шла быстрее. И чего ты в итоге добился?! — Чего я добился? — переспрашивает Мин, усмехаясь и поворачиваясь к матери лицом. — Я добился больше, чем вы с папой вместе взятые. И добился сам. Вот этой «безмозглой головой» и своими руками. — Почему ты всё время упрямишься, а?! — кричит женщина, в момент оказываясь рядом с сыном. — Упёртый, как баран! — Потому что это моя жизнь. Я уже взрослый мальчик и не нуждаюсь в вашей помощи. Раньше надо было заботиться, а сейчас уйди с дороги и не мешай мне. — глядя сверху вниз парирует Юнги. — Не мешать тебе? Так вот в чём дело, да? — картинно смеётся его мать, щуря глаза. — Тебе нравится это, да? Ты просто животное, которому дали волю и теперь ты людей хоронишь. — Я убиваю преступников, когда до тебя уже дойдёт? — измученно выдыхает Мин, закатывая глаза. — Преступников знает в лицо вся страна, а то, чем занимаешься ты — это просто терроризм, прикрытый последствиями гражданской войны! — не сдаётся женщина. — Ты животное, Юнги! Жи-вот-но-е! Мы-то с папой верили тебе, надеялись, что просто попал не туда, не в те руки, что таких как ты насильственно заставляют убивать… — Ты просто искала отговорки, чтобы не позориться перед своими подружками. — холодно перебивает парень. — Дрянь! — в глазах напротив сверкает молния, а через секунду в квартире раздаётся громкий хлопок. — Ты брата своего засадил за просто так! Юнги даже не моргнул, когда щёку обожгло ударом, утяжелённым кольцами на женской руке. — Я не хочу больше тебя знать, чёртова дрянь. — вдруг спокойно говорит его мать, отходя назад. — Буду считать, что ты никогда не был моим ребёнком. Чтоб сгорела в аду шарашкина контора, которой ты прислуживаешь и ты вместе с ней. Женщина разворачивается на пятках и, вздёрнув подбородок, уходит из квартиры. Когда входная дверь захлопывается и недовольно пищит электронный замок, Юнги оседает на кафельный пол, прижимая ладонь к щеке. Из глаз катятся горячие слёзы, кипятком обжигая место удара. Мин отдёргивает руку. На подушечках пальцев блестит влагой кровь, разбавленная солёной водой. Взрыв всё-таки произошёл, и теперь ошмётки сердца сползают по внутренним стенкам тела, до одури больно царапаясь. *** «Сияж» — клуб непопулярный, но лишь потому, что приходит сюда в основном элита Хонкая, да «особенные» люди. Первая категория Хосоку не особо интересна. Они даже здесь сидят в масках беспечных богачей и лишь в глазах читается вселенская усталость от золотых клеток. А вот вторые — личности весьма и весьма занятные. С ними можно и просто поговорить, и посплетничать, и новости узнать, о которых по телевизору не скажут. Вот и сейчас Чон стоит за барной стойкой, протирая бокалы и внимательно наблюдая за гостями. Сегодня, несмотря на пятничный вечер, желающих излить душу бармену крайне мало. В самом уголке сидит какая-то девушка, закрывшаяся от мира огромной черной толстовкой с ярким принтом «Harley Quinn» и топящая свои проблемы в бокале мартини. Хосок скучающе вздыхает и ставит в на полку стойки очередной бокал. — Один Лонг-Айленд, пожалуйста. — доносится сверху. Чон выпрямляется, бегло рассматривая новоприбывшего посетителя, который протягивает ему несколько купюр. Кивнув, бармен ловко выхватывает из ящика бутыль водки, попутно доставая высокий гранёный стакан. Затем в дело идут джин и ром и, наконец, текила. Смешивая коктейль в шейкере, Хосок уже более детально изучает гостя. На нём обычная черная джинсовка с декоративными шипами на плечах, которую он снял и, сложив, оставил на соседнем стуле, такого же цвета карго и серая футболка с надписью «Wilde Eastern». Угольные волосы подобраны алой банданой с белыми узорными каплями, в хрящике правого уха еле заметно поблёскивает колечко пирсинга. Почувствовав на себе изучающий взгляд, парень поднимает взгляд тёмно-карих глаз на Хосока, недовольно щурясь. Но бармен лишь мягко улыбается и открывает крышку шейкера, аккуратно выливая готовый напиток в стакан. Сверху он бросает кубики льда, а на кромку прикрепляет долька лайма. — Вал Лонг-Айленд. — Чон ставит коктейль перед посетителем. Тот благодарно кивает и делает первый глоток через фигурную трубочку, закрученную спиралью. На его лице, ничего доселе не выражавшем, появляется лёгкая-лёгкая, еле заметная улыбка, но Хосок внимательный. Ему хватает и этого. Его губы непроизвольно растягиваются в ответ, и он спешит отвернуться, чтобы не выглядеть глупо. Какое-то время Чон рассеянно занимается своими делами, то и дело бросая вороватые взгляды на парня за барной стойкой. Из наблюдений Хосок может сказать точно, что тот не принадлежит к элите: он довольно-таки просто одет и слишком явно на лице, периодически освещаемом софитами, читается тоскливая задумчивость. Будто он сейчас не в этом мире вовсе, а где-то далеко в стратосфере. Парень промаргивается и Чону кажется, что его тело передёргивает, но черноволосый не похож ни на алкоголика, ни тем более на принимающего. Тёмно-карие глаза вновь упираются в него. Смотрят неотрывно несколько долгих секунд, за которые Хосок успевает считать целый спектр эмоций: злость, усталость, обиду и ещё что-то, что заставляет сердце Чона испуганно ойкнуть и мурашки пустить по всему телу. Бармен трясёт головой, отгоняя странное ощущение. На лице посетителя мелькает секундная усмешка. Он постукивает длинными, изящными пальцами по уже пустому стакану, намекая на добавку. Хосок кивает, снова смешивая коктейль. Ему это что-то кажется знакомым. Не сам человек, нет. Он уже видел эту странную темноту в глазах. Воспоминание вертится где-то совсем рядом, машет пушистым хвостом, но прячется, словно пугливая лисица, стоит только дыхнуть в его сторону. *** Хосоку не спится. Он лежит на спине и не мигая глядит в потолок, отражающий его самого. Чон будто в петлю временную попал: каждый раз, как глаза закрывает, видит тёмно-карие радужки и омуты-вкрапления, будто чёрные дыры. Чон голову ломает, пытается вспомнить, откуда знает эту темноту, в дрожь непроизвольную бросающую. Хосоку такое состояние не нравится. Он привык контролировать себя полностью: эмоции, действия, мысли. А сейчас его мозг похож на робота, пережившего короткое замыкание и вышедшего из-под контроля хозяина. Чон раздражённо скидывает с ног одеяло, встаёт с кровати, прихватив с тумбочки пачку сигарет и идёт на кухню. Он раскрывает форточку настежь, впуская в квартиру тёплый ночной воздух и шум города, который, кажется, никогда не засыпает. Оперевшись бедром о подоконник, Хосок достаёт из упаковки длинную сигарету цвета молочного шоколада и зажигалку, подаренную владельцем бара: зелёная, с янтарной обивкой, градиентно переливающейся на свету, и закуривает. Прищурив глаза, он затягивается и наклоняется, выглядывая в окно. В небе кое-где видны особенно яркие звёзды. Остальные испугались городского освещения и носу не кажут. Летний ветерок приятно раздувает пряди чёлки, охлаждая покрытый испариной лоб. Вдалеке разносится нестройный хор сирен. Хосок выплывает из своего мира раздумий и вглядывается в дороги, ища нарушителей спокойствия. Он хмурится, замечая едущих друг за другом машин скорой и полиции. Оттолкнувшись от подоконника, Чон идёт к столу, на котором лежит пульт от телевизора и нажимает на красную кнопку включения. — …расследование убийства председателя Народной Палаты — Хёнин Кая началось около полутора часов назад. Свидетелем оказался лесничий, за которым был закреплён участок с домом, где и было найдено тело покойного. Следователи отмечают, что данное преступление — дело рук серийного убийцы: на столе в доме гильзами от пуль была выложена надпись, ставшая личным почерком: «Agust-D», но, кроме этой, улик больше не найдено. Следовательный комитет работает… Хосок хмыкает. Хёнин Кай был тем ещё моральным уродом: в Хонкае по пальцам одной руки можно было пересчитать людей, которые не знали о его деяниях. Председатель Народной палаты, уважаемый, казалось бы, человек, спонсор единственной онкологической больницы города… Пациентов с последней степенью рака там умерщвляют специальным газом, разработанным в каких-то засекреченных лабораториях, а здоровые органы продают на чёрном рынке. Хёнин Кай отрицал всякую свою причастность к этой деятельности, но очень крупные суммы на его счёт поступали с завидной частотой. Происходящее в Хонкае после гражданской войны беспокоит, кажется, только правительство, да правоохранительные органы. Горожане поддерживают призрачных палачей как могут: рисуют граффити на домах, снимают видео или фотографии с хэштегами. Полиция чуть ли не в полном составе подкуплена, но толковых следователей там крайне мало, а вот частные детективы браться за дела убитых членов правительства не хотят и даже считают такие предложения оскорблением. Им известно даже больше злодеяний, чем простым горожанам, ведь паутина связей детективов расползается далеко за пределы обычного знания. Сейчас в городе существует около десятка серийных убийц, которых горожане называют «ангелами-карателями». Некоторые работают без всяких следов, а кто-то имеет личный почерк, как, например, Агуст Ди… Хосок вскидывает голову. Его пазл наконец пополняется последней деталью: Чон вспоминает, где видел эту непонятную темноту в человеческих глазах. Около трёх лет назад Хосок стал случайным свидетелем задержания известнейшего на тот момент серийного убийцы, — Чезаре. Он за свой век положил столько гнилых индивидов, что после его «неожиданной» смерти народ поставил памятник. На нём были изображены три оливковые ветви, на которые из амфоры лилась кровь. Власти хотели снести памятник, но горожане подняли такой бунт, что первые вынуждены были смириться. В тот день Хосоком двигало что-то мистическое. При задержании полицейские измывались над Чезаре как только могли. Внимание прохожих подстёгивало их азарт: стражи закона избивали, плевали и унижали мужчину, стойко терпевшего все издевательства. Когда его кисти заключили в наручники, один из полицейских с силой пнул преступника под колени. И он полетел бы носом в асфальт, разбил его и в мясо искромсал лицо, если бы не Хосок, движимый внутренним порывом. Он в секунду оказался рядом и поймал Чезаре, спасая от поцелуя с землёй. Тот поднял на него взгляд кристально-голубых глаз, походившие на зимнее морозное небо, настолько чистыми они были. Чон смотрел, словно завороженный. Он чувствовал себя кроликом, глядящим на питона без какой-либо возможности оторваться или зажмуриться. И там, в этих ледяных глазах, Хосок разглядел чёрные дыры, несущиеся навстречу ему с космической скоростью, поглощающие без остатка, страшные… У того парня из бара были такие же. Парень из бара с чёрными дырами в глазах. *** Юнги нехотя выбирается из автомобиля под проливной дождь. Летние грозы он любит, но промокнуть до нитки совсем не хочется, а зонт Мин не взял по принципу: «авось пронесёт». Штаб ПОНБы встречает парня мерным гудением вентиляции и приятным полумраком. Юнги непроизвольно улыбается, шагая по длинному коридору. Это место обладает какой-то магией, заставляя каждого, кто сюда приходит, чувствовать себя уютно и нужно. Несмотря на разницу возрастов, менталитетов, привычек и взглядов, служащие ПОНБы считают друг друга ближайшими друзьями. Они все здесь объединены общей целью: помочь стране восстановиться после разрушительной гражданской войны и очистить её от гнили. Юнги толкает тяжелую чёрную дверь и проходит в просторное помещение со стеклянными стенами. Оно почти поделено на части длинной колонной, которая заканчивается у окна, скрывая второй вход. В нос ударяет тяжёлый запах мужского парфюма и что-то ещё, отзывающееся внутри неприятной щекоткой. Мин шагает дальше, к щекоткой. Мин шагает дальше, к большому столу, на котором лежат несколько толстых папок. Парень стучит костяшками пальцев по поверхности. Звук отлетает от стекла, отражаясь в десятки раз громче. Из-за колонны раздаётся шуршание, привлекающее внимание Юнги. Он вытаскивает приготовленный на всякий случай пистолет из внутреннего кармана джинсовки, который сам же и пришивал, и двигается по направлению к подозрительному шороху. Заглянув за колонну, Мин охает и подбегает к мужчине, сидящему рядом с мертвым телом. — Крис! — зовёт он его. — Что произошло? Мужчина поворачивает на него голову, открывая вид на бездыханную девушку. Лицо лежащей заплыло кровью, всё ещё вытекающей из широкой раны, идущей от виска ко лбу; черная водолазка продырявлена на животе и насквозь промокла от тёплой бордовой жидкости. — Винтер… — шепчет Юнги, присаживаясь рядом с Крисом. Он кладёт руку на плечо их главного, сжимая в немой поддержке. Винтер не была тем самым лучиком солнца в мрачной мужской компании, нет. Её псевдоним был выбран не просто так: девушка отличалась хладнокровностью, в обществе никогда не смеялась по пустякам, любила одиночество и айс-кофе. И только Крис знал её обратную сторону, о которой в свою очередь тоже никому не рассказывал. Они нашли друг друга, зажгли костёр чувств на пепелище разгромленного города. Крис и Винтер хранили сердца друг друга в прочных сейфах, никому и никогда не давая приблизиться и на пушечный выстрел. Руководителя ПОНБы подчинённые за глаза называли отцом. Он и правда заботился обо всех без исключения, несмотря на постоянную нагрузку, как физическую, ведь Бан Чан и сам выходил на задания, так и психологическую. Замкнутую в себе Винтер он по началу воспринимал, как дочь, ведь и разница в возрасте у них была немаленькая — семь лет. А потом девушка начала раскрываться рядом с ним, они всё чаще оставались в кабинете Криса вместе допоздна: разбирали документы, зацепки, составляли дела. Они жили друг другом, цеплялись, как утопающий за спасательный круг, потому что любовь приносила им единственное счастье в жизни… А сейчас Юнги готов поклясться, что сквозь темные глаза Криса видит, как разбивается его сердце. Совсем как у него самого недавно. Чан присаживается к стене, опираясь на неё спиной и устало опускает веки. Мину на мгновенье кажется, что мужчина и сам перестаёт дышать. Но в следующую секунду грудь Криса резко поднимается, а по щеке медленно-медленно, словно в замедленной съёмке катится одинокая слеза, вобравшая в себя всю горечь, тоску и опустошение разорванной в клочья души. Юнги стоит рядом. У него в ушах начинает противно звенеть, тело сводит в моментной судороге. Грудная клетка, только расправившаяся после ссоры с матерью вновь сжимается. Внутренности одна гигантская ладонь сгребает в кучу и придавливает бетонной плитой. До парня начинает доходить, в какой яме он остаётся...