Пари с песчаной бурей

      Акша не ждёт подарков от судьбы. С самого детства её жизнь — борьба и бег наперегонки со смертью. Каждый прожитый день — победа, каждое утро — начало нового сражения.       Сверкающая ладья великого Ра нещадно палит, достигая своего зенита. Акша знает, что жители городов стараются переждать это время под крышей зданий, в своих домах… Но она не горожанка. Она чужая для этого города и для следующего, в который придёт, прибившись к каравану, когда её изгонят отсюда.       Неспешная мелодия её флейты наполняет опустевшую рыночную площадь. Некоторые особенно упёртые лавочники, всё ещё надеющиеся продать свой товар даже в такой зной, от скуки бросают на неё взгляды. Перед Акшей прямо на земле лежит весь её незамысловатый скарб: мешок, походный посох, плетёная корзина да бурдюк с остатками воды. — И много «добрые» люди подают тебе, девочка?       Акша прерывается, поднимает взгляд и щурится от слепящего света, пытаясь разглядеть фигуру, стоящую перед ней. Впрочем, по голосу и так всё ясно: Мети, один из стражей, следящих за порядком на рыночной площади. Он нарочно поворачивается к ней так, чтобы кривое лезвие его хепеша сверкнуло в лучах солнца. — Боги милостивы, — отвечает Акша уклончиво, не отводя от стража спокойного взгляда. Нельзя опускать глаза, так делают покорившиеся жертвы перед хищниками, а она устала быть чьей-то добычей.       Мети неопределённо хмыкает, явно желая задеть её побольнее, но напоминание о всевидящих богах заставляет его медлить. Так ли он хочет утвердить свою власть над бродяжкой, чтобы рискнуть своей душой на последнем суде Осириса?       Конечно же, нет. — Доброта наших богов к тебе воистину удивительна. Но не испытывай их терпение, чужачка. Тебе здесь не рады.       Акша молчит, но чуть склоняет голову, давая понять, что услышала слова стража. Тот, не дождавшись ответа, сплёвывает на землю: — Плати за место или выметайся из города, пока не приказал побить тебя палками!       Он нарочно задевает ногой плетёную корзину, но та вдруг откликается сердитым змеиным шипением. Крышка шевелится и сдвигается, когда из темной щели показывается плоская чешуйчатая голова и мелькает узкий розовый язык.       Акша не может сдержать улыбку, когда видит страх перед коброй в глазах Мети. И от этого мужчина злится ещё сильнее. Если нажать на него ещё чуть-чуть, то чаша человеческого — а она куда меньше божественного — терпения переполнится. И только дурак будет вступать в схватку с тем, кто сильнее его. Осторожный зверёк избежит гнева опасного хищника. — Я завтра же покину город, клянусь в том перед богами. — Если завтра увижу тебя вновь, бродяжка, твой путь в Дуат начнётся в тот же миг. Нам своей бедноты хватает, не хватало ещё чужаков кормить.       Мети наконец уходит, и спустя минуту Акша медленно выдыхает, откидываясь и упираясь макушкой в прохладную стену. Её пальцы поглаживают гладкую древесину флейты, будто успокаивая питомца. Кобра уползает в спасительную темноту корзины и сворачивается тугими кольцами.       Сколько дорог придётся истоптать, сколько сандалий сменить, прежде чем она сможет остановиться? Эта страна состоит лишь из жестокого солнца, горячего песка, безжалостных людей и бесконечной войны. — Нет покоя заблудшим душам, не так ли? Ни в смертном мире, ни в загробном.       От вкрадчивого незнакомого голоса по коже Акши пробегает холодок, несмотря на палящий зной. Её зелёно-карие глаза широко распахиваются, и взгляд натыкается на высокого мужчину, насмешливо кривящего красивые губы. Секунда — и разум наполняется непрошенными воспоминаниями: разорённая нападением бандитов деревня, впитавшаяся в песок кровь, осыпающийся под ногами склон бархана и беспощадная буря, накрывающая хлипкие жилища… песчинки проникают повсюду, забиваются в уши и нос, скрипят на зубах, саднят под веками…       Акша прерывисто выдыхает, отшатываясь в сторону от незнакомца и падая на локти. На её лице отражается первобытный ужас. — И что здесь делает чужестранка, так далеко от своего дома, без семьи, без корней?       Мужчина присаживается, чтобы оказаться на одном уровне с ней, и Акша не может отвести взгляда от его алых глаз. Длинные чёрные волосы, сверкающие золотом наручи и чистые одежды выдают в нём не простого крестьянина или воина, а кого-то из высших сословий… Смертоносная грация и сила хищника сквозят в каждом его движении.       Незнакомец насмешливо изгибает бровь. — Язык проглотила, бедняжка? — Нет, господин, — Акша берёт себя в руки, принимает более подобающую позу, садясь на колени, и вопреки своей философии опускает взгляд к земле, как жертва. Хищник перед ней куда опаснее, чем какой-то страж рынка. — Я просто пытаюсь выжить.       Мельком она замечает, что никому на площади будто бы нет дела до странного мужчины. Лавочники и снующая между прилавками малышня вовсе не обращают на них внимания. Неужели никому не интересно, что нашёл знатный господин на пыльном рынке в разгар зноя? — Выжить? И зачем же? — хмыкает незнакомец, и Акша озадаченно смотрит на него. Он небрежным щелчком пальцев скидывает крышку с корзины и совершенно без опаски берёт змею, наблюдая, как она обвивает его руку всем телом. — Каждый твой день похож на предыдущий. Разве не лучше было бы такой маленькой букашке, как ты, просто лечь где-нибудь и сдаться? Всё равно у вас всех один итог — смерть. Какая разница, умереть сейчас или чуть позже?       Она снова вспоминает песчаную бурю, давным-давно настигшую её родную деревню. Как, забившись в угол опустевшего домика родителей и укрывшись одеялом, двенадцатилетняя девчонка поджимает ноги и держит у груди отцовскую флейту и кожаный бурдюк с остатками воды. Как она старается не думать о раскиданных снаружи телах жителей, которых перерезали бандиты и бросили на милость песка.       Как часто ей тогда приходила в голову сладкая мысль сдаться, закрыть глаза и отпустить себя, провалиться сквозь пелену, чтобы очнуться в другом мире. Это было бы так просто. Забыть обо всём: о запахе крови, о криках матери и обжигающем ноги песке, когда маленькая Акша отчаянно бежала, чтобы спрятаться за барханами, пока за спиной убивали всех, кого она знала. Заснуть и представить себя в том краю, который она знала лишь по рассказам отца, и куда он так стремился вернуться...       Но Акша упрямо хмурится, отгоняя наваждение, как ровно шесть лет назад. — Я не сдамся без борьбы. Я не сдамся, если есть хоть малейший шанс победить и увидеть ещё один рассвет.       Незнакомец громко смеётся, сверкая крепкими белыми зубами. Его смех искренен, будто Акша ляпнула очень забавную шутку. Рядом с ним она ощущает себя как никогда маленькой и уязвимой, ей хочется съёжиться и закрыть глаза, но лишь каким-то чудом заставляет себя не двигаться. — Ты не сможешь победить судьбу, зверёк. И ты прекрасно знаешь, что твоя жизнь обещана песчаной буре. Беги, сколько хочешь, но твой путь окончится в её объятиях. Впрочем…       Он замолкает, чтобы окинуть девушку долгим взглядом, скользящим по тощим рукам, острым коленкам, волнистым волосам цвета красной меди и простому залатанному льняному платью… Акша прекрасно знает, что не может похвастаться ни пышностью тела, ни красотой лица — она чужестранка и это бросается в глаза каждому, вызывая отторжение. Поэтому её всегда дразнят местные детишки и избегают их родители. Так что же в ней приковывает интерес незнакомца? По его губам ползёт ухмылка. — Ты привыкла делить всех на жертв и хищников. Но так и не нашла места для себя в своей же системе. Как забавно… — он слегка склоняет голову набок и тратит несколько секунд на размышления. — Думаю, это будет даже интересно. Слушай меня, зверёк: доберись до храмов в Иуну и найди среди них тот, который посвящён буре. Выживи на этом пути, если сможешь, и одно из твоих желаний исполнится.       Акша испуганно выдыхает и поднимает глаза на забавляющегося мужчину. Иуну… Город в нескольких неделях пути через пустыни и вниз по течению великого Нила! А у неё нет ни монет, ни навыков. Как в одиночку преодолеть такое расстояние? Судя по усмешке, как раз эта часть и доставит незнакомцу немалое удовольствие. В притворной заботе он протягивает к ней руку, вокруг которой обвилась кобра. — Но если ты чувствуешь, что не справишься, думаю, эта ручная змейка облегчит твои страдания прямо сейчас.       Тёмная морда с двумя острыми клыками в распахнутой розовой пасти вдруг оказывается совсем близко, но Акша не может даже пошевельнуться — тело сковывает паралич страха, сердце замирает. Она не в силах отвернуться и укрыться от глаз незнакомца — тёмно-алых, словно кровавый закат в водах великого Нила. В его власти её жизнь или смерть, и исход зависит лишь от того, в какую сторону качнутся весы интереса.       Едва шевеля вмиг пересохшим языком, Акша кивает: — Я смогу. Я доберусь. — Посмотрим, — хмыкает мужчина и возвращает кобру обратно в корзину. Акша моргает, и в следующий миг перед ней снова никого нет. Ни следа не остаётся на дорожной пыли.       Но ощущение чужого взгляда не пропадает, вместо этого плотно селится где-то на задворках сознания, и Акше приходится с ним смириться.       Она собирает свои малочисленные пожитки, стараясь как можно меньше думать о произошедшем. Если начнёт размышлять — сойдёт с ума, потому что без участия высших сил здесь явно не обошлось. Смертному уму не под силу понять божественное. Ей бы радоваться, что боги проявили интерес к ней, ведь обычно с ними общаются лишь высшие жрецы… Но кто сказал, что боги желают смертным добра? Может статься, они устали от роли наставников и наблюдают за бренным миром лишь из праздного любопытства.       Вдох, чтобы руки перестали дрожать.       Надо. Добраться. До Иуну.       Выдох, и мысли приходят в порядок.       Что ей ещё один город? Всего лишь очередная остановка в долгом пути. Иуну ничем не лучше и не хуже других вариантов, которых не так уж и много. Один из крупнейших городов царства Та-Кемет, через который шла дорога дальше, на северо-восток вдоль по побережью, на родину её отца…       Рано или поздно она бы всё равно туда отправилась. Боги лишь подтолкнули её к этому пути.       В левой руке — узловатый походный посох, в правой — корзина с успокоившейся змеёй. Флейта обёрнута тряпицей и хорошо спрятана в перелатанном заплечном мешке.       Никто не окликивает её со спины, лишь равнодушно мажут взглядом уставшие от жары лавочники. Уходя с рынка, Акша проходит мимо стражей, и те будто бы только рады от неё избавиться. Найдёт ли она когда-нибудь новый дом, откуда её не станут прогонять, как надоедливую мошку? Точно не здесь.       За городскими воротами всегда оживлённо — одни караванщики уходят, другие прибывают. Рядом начинается дорога к пристани, но позволить себе спуститься по Нилу на корабле могут только богатые люди. Ей остаются только караванщики да собственные ноги… — Эй, прочь отсюда, бродяжка! Прочь, пока я не позвал стражей!       Кнут погонщика верблюдов щёлкает совсем рядом с лицом, заставляя Акшу испуганно отпрыгнуть в сторону. Грузный мужчина в одежде пустынников стоит под тенью пальм и заносит руку, чтобы вновь ударить её. — Я хочу отправиться с караваном! Я заплачу! — Акша поднимает руки, защищая лицо. — Ты? С караваном? Насмешила!       Он хохочет, сотрясаясь всем телом, и презрительно сплёвывает на сухую землю. Много раз подобные ему прогоняли Акшу, относясь к ней куда хуже, чем к своим верблюдам или даже домашнему скоту. В таких караванах, с шатрами и обслугой, путешествуют горожане и торговцы средней руки. Более богатые люди предпочитают спускаться по водам великого Нила, а беднякам незачем странствовать — им суждено сгинуть там же, где родились. — Откуда у такой попрошайки, как ты, деньги? Ни меди, ни тем более серебра, а если и есть, то… — мужчина неприятно ухмыляется, — грязное и лежало раньше в чужом кошеле.       «Как же долго ты терпишь такое обращение с собой… Разве тебе не хочется проучить всех их?»       Акша чувствует, как в ней поднимается волна гнева, такая обжигающая, что прогоняет страх и вселяет дерзость. Она вскидывает голову и глядит прямо в глаза караванщику, не показывая ни толики страха перед ним. Она не жертва. Он не хищник. — Думай о том, что говоришь, или боги покарают тебя за клевету и стервятники выклюют твой язык! Труд мой честен и за него платят — я заклинаю змей, это ремесло, которому меня научил отец.       Взгляд погонщика скользит к корзине, пухлая нижняя губа опасливо поджимается. Кому как не караванщику знать об опасностях яда кобры, любимицы богини Уаджит. Приручить змею — опасное искусство и игра со смертью каждый день. Игра, за которую некоторые богачи готовы немало платить, особенно если заклинательницу отмыть от пыли и одеть в приличную одежду, а не лохмотья… — Мне нужно добраться до Иуну. Я могу заплатить монетой и выступлением для господ, чтобы скрасить их ночь в путешествии. — Да в крокодилову пасть твои монеты! — ругается мужчина, но без настоящей злобы. — Нет мест в караване! Возьмём тебя — не хватит воды, чтобы дотянуть до следующего оазиса. Слишком много кому надо в Нижние Земли.       Он отворачивается и идёт к караванной связке, показывая, что разговор окончен. Акша остаётся одна, и отчаяние захлёстывает с головой. Караван — её единственный способ добраться до Иуну, но ждать другой нет возможности, потому что стражи в поселении не желают видеть её и могут забить камнями, если она останется ещё хотя бы на день. Что же делать?! — Где этот лежебока? Пьяница, лентяй и невежда, пусть его раздерут львы и отравит тысяча змей! — Госпожа, не гневайтесь... Мы уже ищем его и всыпем плетей за то, что он заставил вас ждать! — Я лишу его языка, чтобы не слушать очередные нелепые оправдания! Как и всякого, кто станет его защищать!       Женщина, чьё дорогое плетённое платье сверкает на солнце, ругается так громко, что её слышит вся пустыня. Слуги с одинаковыми браслетами на руках пытаются успокоить её гнев, но безуспешно. Акша отворачивается от них, с горечью понимая, что пока она отчаянно просит о месте в караване, кому-то оно и даром не сдалось.       Пнув камешек с дороги, она спускается к густым зарослям тростника у берегов Нила. За чертой города опасность всегда многократно возрастает: в траве прячутся опасные змеи, к реке порой приходят гиены и шакалы, а в самой воде прячутся крокодилы. Нельзя терять бдительности ни на секунду, чтобы не стать чьей-то добычей.       Акша замечает нескольких притаившихся в воде хищников и замедляется. Она не собирается рисковать понапрасну, но ей необходимо подойти почти к самой кромке берега — вдруг где-то заметит оставленную без присмотра лодку или плот? Да, воровать не хорошо. Да, она не умеет править и грести, но не видит другого выхода. Либо грех, либо верная смерть.       От внезапно прозвучавшего громогласного храпа Акша едва не вскрикивает. Обернувшись, она видит безмятежно раскинувшегося в высокой траве задремавшего парня. Он на вид чуть старше её и, судя по одежде, едва ли богаче. На смуглой коже видны синяки и ссадины, как будто от постоянных телесных наказаний, но юноша всё равно улыбается своему дневному сновидению. В его тёмных кудрях застряли травинки, а на подбородке пробивается первая щетина, и почему-то это всё кажется ей таким невинным и привлекательным.       Акша тянется, чтобы встряхнуть его и разбудить, ибо спать в таком диком месте опасно. Но замирает в нескольких волосках от плеча парня, заметив браслет со знакомым узором. Такие же носят слуги той госпожи, которая потеряла своего слугу.       «Какая беспечная жертва.»       Она отшатывается, ошеломлённая как и своим открытием, так и внезапно промелькнувшей чужой мыслью. Как будто пустынный мираж, перед глазами встаёт картина: из воды медленно и бесшумно вылезает крокодил и резким движением вцепляется в вытянутую ногу юноши. Мерзко хрустит сломанная кость, жертва кричит и пытается вырваться, но бесполезно. Окрасившиеся в красный цвет воды смыкаются над головой, холодная смерть принимает душу в свои объятия.       Если Акша не разбудит и не уведёт его с берега, такая судьба ждёт заснувшего в обед неосторожного слугу. Но его жизнью она оплатит себе место в караване…       И ей не нужно ничего делать. Всего-то отвернуться и уйти, забыть, что она когда-то видела юношу. Она не убьёт его, это сделают хищники Нила.       Но сможет ли она уйти? Решится ли?       «Ты привыкла делить всех на жертв и хищников. Но так и не нашла места для себя в своей же системе.» — Кто же я…       Ноги делают шаг назад, прочь от берега. Тростник шуршит от её движений, но парень всё так же крепко спит, не зная, что его жизнь повисла на волоске. Акша вся дрожит, отчего змея внутри её корзинки недовольно шипит, но отступает, снова и снова, пока не теряет юношу из виду. — Я та, кто хочет выжить. Пусть всё останется в руках судьбы.       Если он проснётся вовремя, то вернётся к госпоже, и караван уйдёт без Акши. Если он не появится, то будет лишь сам виноват в своей смерти.       Сев у городской стены, Акша обхватывает руками свои коленки, и на миг ей чудятся следы крови на её ладонях. Она зажмуривает глаза, делает несколько глубоких вдохов и выдохов и с трудом успокаивается.       Солнце начинает садиться за песчаными барханами, а слуга так и не появляется. Погонщик каравана несколько раз проходит мимо Акши, провожаемый её пристальным взглядом, и бормочет ругательства себе под нос.       Когда становится ясно, что одно место всё же освободилось, он раздражённо цокает языком при приближении девушки. — Мы не идём до Иуну, только до Мен-нефер, но… — мужчина вновь окидывает сальным взглядом тощую фигурку и задерживается на корзинке с коброй. — Спать будешь со слугами, питаться так же. Не жди к себе особого отношения только потому, что поймала змею. И если я увижу её хоть в двух шагах от твоей корзины, то…       Он замахивается сложенным кнутом, но Акша на этот раз не вздрагивает. С плеч будто сказывается гора: с караваном дорога будет не столь трудна и жестока, как путь одиночки. От Мен-нефера до Иуну совсем недалеко. Она справится.       «А справится ли тот юноша с путешествием по Дуату, на которое ты его преждевременно обрекла?»       Акша вздрагивает и бледнеет, когда вновь видит перед глазами образ спящего красивого молодого человека. Она обрекла его на смерть. И теперь не может разобраться в том, что должна чувствовать. Насмешливый голос в голове ничуть не помогает. Яростно замотав головой, чтобы изгнать последние его отзвуки, Акша прилаживает свою поклажу к верблюдам.

***

      … Дни тянутся бесконечной жаркой чередой, наполненные ослепляющим солнцем, саднящей сухостью в горле, резким запахом верблюдов и криками погонщиков. Акша прислуживает господам, пытаясь получить хоть монетку благодарности, хоть ещё один глоток воды. Каждый день она вспоминает того, чьё место заняла, и пытается убедить себя в том, что на её руках нет крови, а на душе — греха.       А вечером, когда зной спадает и у путешественников появляется желание развлечься перед сном, Акша даёт представления.       Распорядитель каравана бросил ей красную тунику, уже довольно старую и пару раз аккуратно заштопанную, но всё ещё яркую и нарядную. — Наденешь, чтобы не раздражать господ своими лохмотьями, — сказал он.       Красный цвет, цвет крови, проливаемой в сражениях, и безжалостной песчаной бури, накрывающей беззащитные города и деревни. Цвет смерти.       Его цвет.       Акша вздрагивает от этой мысли, и чуть не срывает мелодию, которую играет на флейте, пока танцовщики с огнём развлекают публику. В сумраке ночи рыжие всполохи кажутся упавшими с неба звёздами, и если бы она не была сосредоточена на музыке, то могла бы потеряться в их танце.       А затем приходит её черёд выступать. Она осторожно достаёт кобру из корзины и мысленно говорит себе: «Последний раз, последняя ночь, а завтра на горизонте покажется Мен-нефер, к следующему вечеру я уже окажусь там…»       Кобра встречает её негромким шипением и раздувает капюшон при виде знакомой флейты. Её тело обвивается вокруг руки, прохладная чешуя неприятно холодит и щекочет кожу, но Акша напоминает себе, что проделывала эти трюки с самого детства, и с улыбкой обводит взглядом зрителей. Под ритм барабанов она в танце проходит по периметру площадки, показывая каждому полосы на шее змеи и её сверкающие красные глаза.       Затем она опускает кобру на песок и садится напротив, начиная мелодию на флейте. Немигающий алый взгляд безотрывно следит за её движениями. Змея будто попадает под гипноз и начинает медленно раскачиваться.       Акша вспоминает, как отец учил её этому искусству. — Ни на секунду не позволяй ей почувствовать твой страх. Змея должна бояться тебя, а не ты её. Забудешь об этом — и она нападёт.       Не всегда обучение выглядело приглядно — хватало и ругани, и слёз, и забитых камнями змей, которых не удалось приручить. Были и жертвы, как тот мальчик, что хотел доказать, какой он смелый и как это просто — поиграть с коброй. Он пнул корзину, крышка не выдержала и слетела, на землю упала разъярённая змея. Один бросок, укус, крик… и парнишка визжит, понимая, что яд растекается в его теле и смерть неизбежна. Ведь такая идеальная хищница, как кобра, бьёт без промаха.       Акша привыкла жить с осознанием, что этот день может стать последним. Но всё равно жаждет увидеть день следующий.       Отсвет факелов сверкает в неподвижных глазах змеи, и на мгновение череду мыслей прерывает образ мужчины, явившегося ей на базарной площади. — Но если ты чувствуешь, что не справишься, думаю, эта ручная змейка облегчит твои страдания прямо сейчас.       А что, если…       Сердце замирает от страха, рука дёргается, извлекая из флейты неверный звук, и Акша тут же понимает, какую ошибку совершила. Магия гипноза рассыпается пылью. Кобра поднимается выше и угрожающе раздувает капюшон, показывая острые клыки. Один бросок и…       Акша замирает, забывая даже дышать, и ждёт, пока змея не успокоится. Никто из зрителей не решается нарушить напряжённую тишину, вмешаться в хрупкое равновесие, когда жизнь висит на тонкой нити. — Всё равно у вас всех один итог — смерть.       Кобра подаётся вперёд. Шипит. Угрожающе блестят белые клыки и тревожно трогает воздух быстрый раздвоенный язычок.       Неужели её итог будет таким?..       А затем змея отворачивается и вползает внутрь корзины, заставляя сидящих слишком близко людей отшатнуться. Акша переводит дух — обошлось. Она накрывает корзину крышкой, стараясь не выглядеть слишком напуганной или поспешной. Зрители что-то говорят, но девушка их не слышит, шум крови в ушах заглушает все звуки. Вскоре она остаётся в одиночестве.       Что это было? Почему его голос звучит в голове так явственно? Он сам поручил ей отправиться в Иуну, так почему теперь мешает?       Ответ возникает сразу и он до отвращения прост: скука. Её жизнь — лишь способ развлечься, забавное зрелище для того, кто бессмертен и могущественен, словно…       Его имя Акша боится произносить даже в мыслях.       Она возвращается к общим шатрам, где уже расположились спать остальные члены каравана, и ставит корзину со змеёй в кучу общей поклажи. Но отдёрнуть полог и войти в шатёр не успевает — чья-то рука накрывает ладонью её рот, в то время как другая перехватывает за талию и прижимает к потному, грузному телу. В ноздри ударяет запах пота, смешанный с приторными благовониями. Акша пытается закричать и вырваться, но около уха раздаётся сальный голос: — Не дёргайся. Будешь мила со мной — и я буду мил с тобой. Иди за мной и веди себя тихо.       Его рука ползёт от талии вверх по животу и сжимает небольшую грудь через красную тунику. Акше страшно и неприятно, нет, омерзительно до такой степени, что она хочет сбросить с себя не только тушу мужчины, но и одежду, которой он касался. Но он слишком силён, что она может сделать?..       Акша кивает и великим усилием воли заставляет себя успокоиться. Пусть он заглотит наживку, поверит, что она испугалась и смирилась, что она слаба…       И когда хватка чуть расслабляется, Акша до крови кусает его ладонь и бьёт локтём вслепую. Судя по влажному хрусту и крику боли — попадает. Словно дикий зверь, Акша остервенело вырывается и пинает мужчину в коленку.       Только теперь она может видеть, кто пытался её изнасиловать: один из торговцев золотыми украшениями, из-за своей тучности слишком боящийся лодок, чтобы плыть по Нилу. Но, видимо, он достаточно смел, чтобы попытаться взять силой девушку, втрое слабее его.       «И делает это как трус, нападая ночью со спины. Как он вообще собирается на кого-то взобраться с таким брюхом…» — Ах ты дрянь! Жалкая крыса! Да как ты посмела…       Его крики разносятся в ночной тишине, словно набат, но Акша в ответ только по-звериному скалится. Все её мысли и страхи вытесняет ярость. Руки дрожат от желания взять нож и перерезать горло этому бесполезному человеку, похожему на недоразумение, а не на настоящего мужчину. Вид разбитого носа и прокушенной руки застилает глаза алой пеленой. Акша больше не жертва, она вкусила вкус чужой крови и он ей пришёлся по нраву. — Что происходит?! Вставай, там драка!       Времени не остаётся — скоро весь лагерь поднимется, узнает, в чём дело, и Акшу забьют плетьми. Неудавшийся насильник с искажённым от боли и ненависти лицом надвигается на неё, вытягивая окровавленные руки, чтобы придушить. Но она отскакивает в сторону и ногой пинает корзину со змеёй. Крышка мгновенно отскакивает, и на песок прямиком между ними падает рассерженная кобра. — Защити! — шепчет Акша в отчаянии. Ей нужны лишь несколько мгновений, и судьба благоволит. Резкое движение со стороны торговца встречает выпад змеи, и два клыка впиваются в ногу, без труда прокусывая льняную тунику.       Возможно, это последняя жертва кобры, которая столько лет путешествовала с Акшей. Вряд ли ей удастся выбраться из лагеря живьём, но Акша запрещает себе думать об этом — куда больше её должно волновать собственное спасение.       Воспользовавшись шансом, она бросается к красному шатру, принадлежащему танцорам с огнём. Рядом с ними всегда есть несколько кувшинов масла. Без раздумий Акша хватает горящий факел и швыряет его в кучу поклажи. В мыслях крутится мольба ко всем богам, чтобы снискать их благосклонность, но она исподволь понимает, что помочь ей может только один из них. Тот, кто отправил её в это путешествие.       Огонь быстро занимается, жадно перекидываясь на ткани и палатки. Акше кажется, что прошла целая вечность, но на деле всё происходит за считанные секунды. К её несостоявшемуся насильнику подбегают сонные слуги, он машет им, указывая на девушку, но она уже припускает к барханам, на которых отдыхают верблюды. Песок осыпается под её ногами, холодный пот стекает по спине — крики из лагеря говорят о том, что скоро они разберутся с коброй, а за ней отправят погоню. Её обидчик в любом случае уже не жилец, но сделает всё, чтобы забрать Акшу с собой.       Налетает сильный ветер, едва не сбивая с ног, и к крикам примешивается ещё один: — Огонь! Пожар!       Верблюды, к которым подбегает Акша, беспокоятся, но не поднимаются на ноги. Нет времени распутывать узлы караванных связок, и беглянка просто перерезает их найденным в поклаже ножом. Сразу несколько животных освобождаются и, поддавшись панике, бегут прочь от лагеря. Выбрав своего верблюда и не давая ему опомниться, Акша седлает его. — Ну же, пошёл!       В любой момент план побега грозит обернуться крахом: стражи каравана могут заметить её и подстрелить из лука, верблюд может заупрямиться и отказаться куда-либо идти… Но судьба — или кто-то другой — улыбается снова, и очередной резкий порыв ветра пугает животное. Акша в последний момент успевает отклониться назад, чтобы не перелететь через голову верблюда, когда тот начал вставать — сначала задними лапами, потом передними.       Подобрав поводья и быстро найдя на тёмном небосклоне нужные звёзды, за которыми она наблюдала всё путешествие, Акша направляет его в нужную сторону. За спиной остаются суматоха, умирающий торговец, её ручная змея и весь груз прошлой жизни. Девушка не удерживается от последнего взгляда через плечо и видит объятый рыжим пламенем лагерь, бегающие фигурки людей и… громаду песчаной бури вдалеке, закрывающую собой небо и путеводные звёзды.       С чего всё началось, тем и закончится. Она не успеет скрыться.       Верблюд пересекает один бархан за другим, пытаясь выиграть бег наперегонки с бурей. Ветер становится всё сильнее, бросая в глаза песок, заставляя откашливаться и заматывать лицо любым способом, любой тряпицей. Вскоре Акша решает, что бежать дальше нет смысла. Она позволяет верблюду самостоятельно выбрать место для остановки и спешивается, усаживая животное на песок. Если укрыться от бури телом верблюда и закрыть лицо, то есть хоть какой-то шанс выжить…       Выбора нет. Остаётся лишь надежда.       Акша прижимается к горячему боку, чувствует колючую шерсть и резкий запах, но эти неудобства меркнут в сравнении с неистовством песчаной бури и всюду проникающим песком. Горло пересыхает и першит, на зубах слышится скрип песчинок, тело пронизывает холод. Акша чувствует, как её тело медленно укрывают волны, и слабость понемногу склоняет к падению через край тёмной бездны. Перед глазами встают образы умерших: её родителей, соседей, случайных попутчиков, того молодого слуги, торговца… Все они ждут Акшу, чтобы провести в Дуат.       Нет. Держаться. Держаться за ниточку сознания, за мысль о завтрашнем дне, бороться за каждый вздох и саму жизнь.       «Ты не сможешь победить судьбу, зверёк. И ты прекрасно знаешь, что твоя жизнь обещана песчаной буре. Беги, сколько хочешь, но твой путь окончится в её объятиях.»       Укутывающий со всех сторон песок действительно похож на мягкие объятия, так уютно завлекающий ещё глубже. Акша крепче вцепляется в поводья, натягивая их так, будто от них зависит её жизнь, и верблюд издаёт недовольное ворчание. Ему не понять всю глубину страха девушки перед стихией, которая преследует её всю жизнь. Для него это лишь временное неудобство, погодное ненастье.       Акша стискивает зубы и клянётся себе, что выдержит испытание и не соскользнёт в бездну. Время для путешествия по Дуату ещё не пришло.       Спустя несколько долгих часов, когда Акша думает, что больше не выдержит этой борьбы, ветер наконец успокаивается. Не сразу, но постепенно становится слабее, и вскоре верблюд, почуяв перемену, первым рискует поднять голову. Акша медленно двигается, разминая затёкшее тело, и оглядывается.       Раннее утро, сквозь остаточную дымку рыжей пыли пробивается солнце. Позади — ни намёка на человеческое присутствие, впрочем, как и впереди. Акша может только верить, что взяла ночью правильный курс и что верблюд не менял своей позы. Если всё так, то его морда должна смотреть в сторону Мен-нефера.       Но, если подумать, разве у неё есть другие варианты в поиске направления? — Погонщики говорят, что верблюд никогда не потеряется в пустыне… — задумчиво произносит девушка, вставая и отряхиваясь от песка. Животное только слегка оборачивается, реагируя на её голос, и умные тёмные глаза будто оценивают, достойна ли она его помощи. — В Мен-нефер, а затем в Иуну. Там я тебя отпущу.       Акша забирается на его горб, и верблюд встаёт, чтобы продолжить путь. На этот раз она не натягивает поводья, полностью доверяя его прекрасной памяти.

***

      Город возникает на горизонте совсем неожиданно, после того, как верблюд взобрался на очередной гребень бархана. Намотав на голову красную тунику, которую она носила для выступлений, Акша щурится и не верит своим глазам. Почти добралась!       По сравнению с той деревушкой, откуда начался её путь, Мен-нефер огромен и прекрасен. Шум многолюдной толпы на въезде слышен даже издалека. Даже жаль, что ей не доведётся осмотреть его улицы и окунуться в бурную жизнь. Иуну совсем близко, и думать о чём-то другом становится всё сложнее. Скоро путешествие окончится.       В тени под финиковыми пальмами отдыхают караваны, и верблюд Акши направляется прямо к ним, упрямо игнорируя все попытки им управлять. В конце концов его наездница сдаётся, и каким-то чудом ей даже удаётся выручить за чужого верблюда и слезливую историю о буре несколько серебрушек, которые тут же тратит на место в телеге среди зерна и фруктов, чтобы добраться до Иуну. Акша сама не верит, что не столкнулась с очередными трудностями. Неужели все тяготы и испытания остались позади?       В город, который собрал в себе все главные храмы богов и где никогда не смолкают гимны и песнопения, Акша прибывает уже в сумерках. Её ноги дрожат и почти не держат тело, ведь за последний день она практически ничего не ела и пила совсем чуть-чуть.       Но шаг за шагом она заставляет себя идти к цели, к возвышающемуся над домами, точно одинокая скала, храму. Одному из многих, но для неё — единственному.       Храму бога войны. Ярости. Хаоса. Разрушений. Песчаной бури. Погибели.       К Сету.       У входа не стоит стража, не толпятся просители. Никто не рискнёт оскорбить Сета, равно как и искать его благословения. Молчаливый жрец в красной тунике встречает её в прохладном первом зале, просто кивает и указывает открытой ладонью в сторону прохода слева. Тёмный коридор оказывается лестницей, чьи ступени, впрочем, быстро заканчиваются в жаркой небольшой комнате. В купальне. От бассейна с горячей водой по полу стелется дымка, а на низких лавках стоят подносы с фруктами, водой и вином и лежит стопка чистой одежды. Появление Акши было предсказано и к нему уже всё подготовлено.       Это и есть её награда за все испытания? Возможность вымыться и пообедать, словно знатная госпожа? Акша насмешливо приподнимает бровь, ожидая не менее ехидного ответа от голоса в голове, но он молчит.       Что ж, почему бы и нет. Она может принять правила чужой игры, если они ей на руку.       Акша скидывает красную тунику, а вместе с ней и все воспоминания о лагере караванщиков, верблюдах и потных прикосновениях рук, жаждущих молодого горячего тела. Затем сандалии и всю боль от пройденных дорог. И наконец нижнюю рубаху вместе с обмотками, окончательно прощаясь с грузом прошлого.       Обжигающая душистая вода встречает её на пороге нового периода в жизни, приятно ласкает и расслабляет. Акша вымывает песок из спутавшихся волнистых волос и очищает смуглую кожу, покрытую как и тёмными пятнышками, так и отметинами шрамов — неизбежными следами жизни на улице. Собственное тело кажется девушке каким-то странным, будто не родным. Впервые она смотрит на него и оценивает собственную красоту как женщины.       Свежая одежда легка, точно соткана не из льна, а из самого воздуха. Белые аккуратные складки почти касаются пола. Левое плечо остаётся открытым, и Акше непривычно — подол постоянно путается в ногах, ткань может сползти ещё ниже по груди, материал такой тонкий, что легко порвётся… Куда ей, уличной девчонке, уметь носить калазирис.       Наконец Акша покидает купальню, и всё тот же жрец проводит её вглубь храма. Ощущение близкого судьбоносного момента сковывает сердце, и она даже не смеет поднять взгляд от ступеней, чтобы осмотреться… В памяти всплывает поговорка среди народа: «Храмы богов суть есть отражение всего мироустройства. Под ногами твоими Дуат, стены слева и справа от тебя — поля Иалу, а потолок — небесное тело Нут.»       Стал бы Сет терпеть в своём храме присутствие другого бога, пусть и самой Нут? Акша не решается проверить. — Оставайся здесь и жди.       Голос жреца сух и бесстрастен, как папирус. Он оставляет её одну посреди большого зала, наполненного ароматами благовоний, и Акша внезапно чувствует себя маленькой и незначительной, словно букашка. Это чувство усиливается, когда она спустя время поднимает взгляд, обводит взглядом многочисленные скульптуры и замечает выход на широкий балкон, с которого открывается вид на панораму города внизу. Акша понимает, что она в самом святилище. В тот самом месте, где простым людям строго запрещено находиться.       Ведь это обитель бога.       Акша обхватывает себя руками, мелко подрагивая от прохлады и мягкого ветра, гуляющего под сводами храма. На алтарях разложены подношения для Сета: фрукты, виноград, финики, золото, самоцветы и статуэтки, церемониальное оружие и доспехи… — Приглянулось что-нибудь?       Насмешливый бархатный голос раздаётся за левым плечом, заставляя Акшу вздрогнуть и ахнуть от неожиданности. Она почти чувствует кожей внимательный взгляд бога, который оценивает — сильно ли изменилась она с момента последней встречи? Сет обходит по её кругу, как хищник, и прячет ухмылку в уголках губ. Акша не знает, куда направить свой взор, лишь бы не пересекаться с богом. Она нервно теребит ткань своей одежды, отвечая первое, что приходит на ум: — Нет. Всё слишком роскошное. И бесполезное, кроме еды, разве что.       И поспешно прикусывает язык, слишком поздно сообразив, что в присутствии бога нелестно отозвалась о подношениях ему! Акша поднимает глаза, полные ужаса, и Сет тут же начинает громко хохотать, обнажив белые зубы и чуть откинув голову. Одежды на нём совсем мало, лишь несколько золотых браслетов да ткань, обёрнутая вокруг бёдер и по-простому подпоясанная.       Тем не менее, в нём безошибочно читается царственность… величие… мощь. — Бесполезное! — повторяет Сет, качая головой. — И ты прав, мой зверёк, богам подношения ни к чему. Еда нам не нужна, а золото… Когда его много, оно теряет своё значение.       Он подходит к самому большому из алтарей и, потратив секунду на изучение даров смертных, единым движением смахивает всё на пол. Драгоценные кубки, кольца, украшенные самоцветами кинжалы, фрукты — всё разлетается и отскакивает в разные стороны. Акша инстинктивно отшатывается. Страх немедленно запускает когти в сердце, но если раньше Акша была настолько слаба, что позволяла ему себя сковать, то сейчас она лишь напрягается, отступая к колонне и не сводя глаз с Сета. — Ты боишься? — спрашивает Сет, насмешливо поднимая бровь. — Только дурак не стал бы, — отвечает Акша, делая ещё один шаг назад. — А ты не из их числа. И мне это нравится, — бог небрежно отбрасывает со своего пути мусор и приближается к девушке, что уже коснулась спиной прохладного камня. — Мне нравится, как в тебе борются жертва и хищник и как ты сама сражаешься за свою жизнь, так яростно, отчаянно и безжалостно. Несмотря ни на что, ты выживаешь, когда другие вокруг тебя — нет.       Во рту Акши вмиг пересыхает. И хотя ей следует радоваться благоволению высших сил, её разум цепляется лишь за одно слово из услышанного. — Безжалостно?       Сет ухмыляется, оказываясь совсем близко, и протягивает руку, чтобы подцепить локон её медных волос. — Разве нет? Кобра не терпит рядом с собой мягкосердечных людей. Сколько змей ты убила, прежде чем научилась своему ремеслу? А тот мальчишка, что задирал тебя в детстве — какая досадная случайность, что именно в этот момент крышка корзины не была закреплена, и кобра оказалась на свободе, не так ли?.. Такая же судьба ждала юношу, для которого послеобеденный сон на берегу Нила обернулся смертью. Или взять караванщиков, как думаешь, смогли ли они выбраться из пустыни, когда их верблюды оказались освобождены от караванной связки и разбрелись по барханам? Когда одного из них они не досчитались, кто из слуг остался посреди песков?       Он склоняется, чтобы шепнуть на ухо оцепеневшей Акше: — Разве тебе не хотелось убить своими руками того негодяя, кто пытался тебя изнасиловать? Почувствовать его кровь на своей коже? Неужели ты не радовалась в тот момент, когда кобра погрузила в него свои клыки? — Я не… — начинает Акша, но обрывается на полуслове под взглядом горящих алых глаз. Она не может врать ему и тем более врать себе. В её душе нет сожаления и вины, лишь ожесточённость хищника. — Мне действительно это понравилось. Он это заслужил. Они все это заслужили. Для всех я словно пыль под ногами, так должна ли я жалеть об их смертях? — Ничуть.       Шершавая ладонь отпускает прядь волос только для того, чтобы нежно очертить лицо девушки и резко обхватить тонкую шею властным жестом. Под пальцами бешено бьётся жилка — жизнь смертной буквально в руках Сета. Он изучает её взглядом ещё несколько мгновений, и Акша малодушно закрывает глаза, не желая видеть, как окончится её путь.       А затем горячие губы накрывают её в уверенном поцелуе, и она едва осознает, что происходит. Рот приоткрывается от удивления, и Сет мгновенно пользуется этим, чтобы проникнуть своим языком внутрь.       Бог… коснулся её? Целует? Она сошла с ума? Никто и никогда ещё не целовал её. Как ей реагировать? Что он ждёт от неё?       Устав ждать, пока разум оценит происходящее, тело само откликается на поцелуй. По нему пробегает волна жара и сердце в груди трепещет, словно мотылёк, когда Акша набирается смелости и целует бога в ответ, аккуратно прикусывая его нижнюю губу, касаясь её языком и несмело пытаясь перехватить инициативу. Хватка на шее сжимается, и Акша вынуждена прерваться, чтобы сделать глоток воздуха. Она чувствует, как другой рукой Сет скользит вверх по её телу, и тонкий слой одежды не в силах уберечь от жара, который исходит от бога.       В памяти проносятся воспоминания о других прикосновениях, грязных, потных, липких, и Сет безошибочно читает их. В его голосе сквозят ярость и рычание, когда он произносит в перерывах между поцелуями и укусами, спускающимися вниз по изгибу её шеи: — Не смей даже думать о нём, когда я рядом.       Акша судорожно кивает и изо всех сил старается изгнать непрошенные мысли. Это не так уж и сложно, ведь с каждой секундой волна неизвестного ранее возбуждения в ней лишь усиливается. Сет проникает ладонью под ткань её платья, гладит бархатную кожу, покрытую мурашками, и задевает затвердевший от прохлады сосок, срывая с губ Акши рваный выдох. Улыбка отражается на его лице. Взгляды бога и смертной встречаются, и в её душе пробуждается огонь страсти, придающий смелость.       Тонкие девичьи пальцы накрывают его руку, сжимающую горло, пробегаются по сухожилиям и медленно изучают контуры его крепких мышц, широкие плечи, теряются в гладких чёрных волосах. Губы горят от поцелуев, щёки пылают румянцем. Акше незнакомы те чувства, которые в ней будит Сет то нежными ласками, то жаркими, властными прикосновениями. Страх, смущение и жажда большего тесно сплетается в узел, и она теряется в этой буре. Закрыв глаза, Акша доверяется своему телу.       Сет отпускает её шею, чтобы скользнуть рукой к затылку и, намотав на кулак медные волосы, заставить откинуть голову. Он проводит языком по обнажённой коже и прикусывает, оставляя красноватую метку собственности. Затем поддевает пальцами край одежды и медленно спускает ткань с её плеча. С женских губ срывается тихий сладкий вздох, и от этого звука Сет нетерпеливо дёргает платье вниз, оголяя смуглое тело. Остывающий вечерний воздух касается тела Акши, отчего она вздрагивает и инстинктивно пытается прикрыть наготу. — Ну-ну, будет тебе, — хмыкает Сет и заводит её руки над головой, удерживая оба запястья одной ладонью.       Он снова целует Акшу так, что она чувствует слабость в ногах. Её обнажённая грудь идеально ложится в его руку, пальцы дразняще обхватывают сосок и слегка сжимают. Акша издаёт невольный стон. Когда-то она касалась себя в уединённой заводи, но тогда всё ощущалось совсем по-другому. Не так… ярко.       Сет притягивает её за бёдра вплотную к себе, заставляя прогнуться в пояснице, и наклоняется, чтобы взять другой сосок в рот и обжечь касанием языка. Он отпускает запястья девушки, скользит рукой по изгибу талии и жадно сжимает ягодицы. Каждое его движение наполнено уверенностью и страстью, которая отзывается в ней бурей чувств. Акша сдавленно ахает, когда он затрагивает чувствительные точки, и вцепляется в его плечи, царапая ногтями кожу. Она смутно отмечает, что чувствует, как её бёдра касаются чего-то выступающего и напряжённого, но не может ясно думать.       Наконец, когда грудь становится покрасневшей, Сет напоследок царапает сосок зубами и выпрямляется. Коварная ухмылка играет на его губах, когда он оценивает взглядом состояние смертной. — Наслаждаешься, я так погляжу? — Я… — воздуха катастрофически не хватает, и Акша сбивается на полуслове, чтобы заглотнуть ещё чуть-чуть. — Я никогда не… — Я знаю, — Сет прикладывает палец к её губам, приказывая замолчать. — Я научу тебя и покажу, как достигнуть всего, что пожелаешь.       Акша внезапно чувствует прилив смущения, ещё более сильного, чем раньше, и отводит взгляд. Бог берёт её за руку, заставляет переступить через упавшее платье и ведёт к алтарю. В хаотичном ворохе мыслей девушки мелькают образы — откровенные, жаркие, постыдные и греховные. Откуда только взялись? — Потерпи немного, зверёк, мы займёмся и этим, но позже, — смеётся Сет, и нагая Акша желает обернуться грудой пепла. Бог расстёгивает свой пояс и сбрасывает ткань с бедёр.       Акша не впервые видит голого мужчину, она же жила бродяжкой на городских улицах, где порой женщины продавали себя. Но сейчас она отчего-то чувствует неловкость и стыдливость. Возможно, потому что перед ней стоит не обычный смертный, а бог. Или потому, что он определённо желает её. — На колени.       Ноги сами подгибаются, прежде чем она успевает подумать. Мелкие песчинки на холодном полу неприятно впиваются в коленки Акши, но все её мысли заняты тем, что последует далее. — Поддайся своим желаниям. Служи своему богу.       Он не собирается ей помогать ни словом, ни жестом, забавляясь её замешательством, и Акше приходится воскресить в памяти увиденную однажды ночью в переулке картину. Она несмело обхватывает ладонью его член и медленно проводит по нему вверх и вниз, надеясь, что всё делает правильно. В какой-то момент она решает слегка сжать пальцы вокруг и чувствует, как в ответ он становится твёрже. Затем Акша подаётся вперёд и робко касается головки, сначала в лёгком поцелуе, а затем размыкая губы и аккуратно пробуя на вкус. Она проводит языком по чувствительной коже, обводит контур уздечки и скользит по рисунку вен, отчего бёдра Сета слегка толкаются глубже.       На затылок ложится рука бога и, мягко намотав волосы, направляет движения. Чувствуя одобрение, Акша смелеет и проводит языком по всей длине, массирует тонкими пальцами и вновь возвращается к головке. Между её собственных ног скапливается жар и влага, и она беспокойно ёрзает, пытаясь потереться бёдрами и хотя бы немного снять напряжение. — Смелее, — голос Сета пытается звучать как обычно спокойно и уверенно, но Акша улавливает нотки растущего нетерпения и не может сдержать внутреннюю улыбку. Оказывается, что это довольно приятно — знать, какое влияние она оказывает на него своими действиями.       Она неспеша берёт в рот его член, но едва ли на треть. Сет пытается протолкнуться дальше, однако Акша давится и кашляет. Он даёт ей время, чтобы восстановить дыхание, и затем она пробует вновь, уже успешнее. Акша старается, прикладывает усилия, чтобы не разочаровать бога, и познаёт доселе почти неизвестное искусство любви мужчины и женщины.       Когда Акша уже думает, что освоилась, и чувствует, что доставляет ему удовольствие, Сет внезапно меняет правила игры. Ещё раз.       С лёгким рыком он заставляет её отстраниться, поднимает и одним стремительным движением сажает на край алтаря. Акша невольно пытается сдвинуть ноги, но Сет разводит её колени и вовлекает Акшу в новый поцелуй. Его пальцы скользят по женским изгибам тела, обводят твёрдый сосок и наконец находят чувствительный клитор, массируя его, отчего она едва не захлёбывается новыми ощущениями.       Между ног быстро становится отчаянно горячо и влажно, Акша чувствует себя готовой… к чему-то, что пока Сет не намерен ей давать. Он с ухмылкой нарочито медленно проводит по её складкам, размазывая влагу, едва проникая внутрь и тут же выходя, чтобы вернуться к возбуждённому клитору. От его размеренных мучительно медленных движений смертная томно вздыхает и сладко стонет.       Акша выдерживает эту игру совсем недолго. Она пытается поймать его ритм, почувствовать ярче и глубже, подаётся вперёд и отчаянно шепчет сбивчивую молитву: — Прошу, Сет… — Смертные всегда хотят большего, чем у них уже есть, — хмыкает бог, отчего Акша гневно сверкает глазами.       И тогда он отводит руку, вызывая у неё разочарованный вздох. Мужская ладонь властно скользит по её бёдрам, раздвигая их шире и оставляя влажный след на коже. Акша затаивает дыхание, одной рукой опираясь на алтарь, а пальцами другой запутавшись в волосах бога. Она чувствует, как внизу её касается разгорячённый член, и на мгновение в ней поднимается волна страха. Но Сет наклоняется, чтобы завладеть её губами в тягучем поцелуе, и на удивление мягко входит в неё, наполняет, но не торопится, чтобы не причинять излишнюю боль. Даёт привыкнуть, целует и вновь ласкает, расслабляя и отвлекая.       Постепенно ритм его движений ускоряется, и вскоре сама Акша подаётся навстречу Сету, одной рукой держась за его шею. Поцелуи бога спускаются вниз по тонкой шее, горячее дыхание щекочет кожу. Акша отдаётся во власть инстинктов и сжимается вокруг него, старается прильнуть ещё ближе, изгибается в его объятиях. Разум плавится под жаром эмоций, святилище храма наполняется звуками их соития, но это не грех — это милость бога.       Волны удовольствия накатывают с каждым разом всё сильнее, изгоняют все прочие мысли. Акша не может — и не хочет — сдерживать стоны, которые отзываются в зале. Она бросает взгляд в сторону открытой террасы, на охваченный сумерками и рыжими огнями город, виднеющийся между колоннами…       И когда пальцы Сета вновь массируют её клитор, когда его член внутри задевает чувствительную точку, тогда ослепляющее наслаждение с головой накрывает Акшу, словно вихрь бури. Она с громким стоном выгибается, зажмурив глаза, и сжимает его в себе. Бог вторит тихим рыком и сжимает её податливую плоть, пока изливается внутрь.       А затем…       Акшу охватывает мягкая нега. Сердце успокаивает свой ритм, дыхание замедляется. Ей не хватает сил даже на то, чтобы открыть глаза. Она чувствует, как по коже стекает капелька пота и как Сет проводит языком по местам своих укусов. Разум соскальзывает в забытье. Последнее, что ей запоминается: холод алтаря, блаженство и безмолвное желание остаться в этом миге навсегда.

***

      Акша просыпается в совершенно другом месте — в небольшой комнатке, где свет скупо льётся из узкого окна, на спальном ложе, укрытом мягкими шкурами и тканями. Она осматривает себя и понимает, что кто-то одел её в новое платье, похожее на прежнее и такое же чуждое по сравнению с тем тряпьём, которое она носила совсем недавно. Заметив небольшой деревянный стол и плошку воды на нём, Акша несмело подходит и глядит в собственное отражение.       Чистые волосы, свежее лицо. Никаких отметин от жарких поцелуев, переходящих в укусы, но всё же… Тело чувствуется другим. Сама жизнь уже не кажется прежней, и связано это не только с её первым сексуальным опытом, если считать, что он ей всё же не почудился.       Её взгляд падает на стоящую около кровати плетёную корзину, как две капли воды похожую на ту, в которой обитала кобра, и Акша вздрагивает. Откуда она здесь взялась? Она осторожно снимает крышку, но внутри… пусто. Кто-то выпустил хищницу на волю. — Значит, вот кто я на самом деле, — выдыхает Акша спустя несколько секунд. Вся её недавняя жизнь была похожа на запертую в корзину змею, которую несла рука отца, даже после его смерти.       Она делает шаг назад, бросает взгляд через окно на простирающийся за ним город. Иуну… Она добралась до него, как и требовал Сет, и теперь одно из её желаний исполнится. Но какое?       С тех пор, как отец умер, так и не вернувшись на родину, Акша продолжала его путь и жила, чтобы исполнить его желание. Однако разделяла ли она эту цель? Что — точнее, кто — ждёт её там? Без рода и племени, одна, словно песчинка в пустыне. Она не нужна никому здесь, так почему же решила, что станет нужной там?       Кулак сжимается до побелевших костяшек.       Акша знает, какое желание загадать. Отныне она сама станет прокладывать свою дорогу. Наверх, к вершине власти и могущества. К становлению самой опасной хищницей в пустыне — коброй, что бьёт без промаха.       Возможно, её жизнь действительно окончится в объятиях песчаной бури. Но каждый день она будет выживать всеми способами, чтобы отсрочить этот миг.       И Акша увидит, насколько хватит Сету терпения.