he never called it «love» but...

Натаниэль Веснински терпеть не мог приторную сладость, вечно корчил недовольное выражение лица, когда Миньярд заказывал себе кофе с тройной порцией взбитых сливок и двумя видами разных сиропов, а потом ещё и высыпал туда несколько пакетиков сахара, у рыжего от этой картины дёргался глаз и он торжественно наградил Миньярда титулом – Дьявол Сладостей. Спустя несколько лет Веснински‐я-буду-пить-только-чёрный-кофе-без-сливок-и-сахара спокойно делил с Эндрю трубочку в напитке, который прозвал «сахарный диабет». Натаниэль Веснински целовал нежно и медленно, с придыханием, словно дементор поглощающий любовь и дарящий двойную порцию любви в ответ. Эндрю Миньярд задавал темп поцелуям, ему необходимо как можно быстрее заглушить своё бешено колотящееся сердце, ощутить грубое столкновение зубами и покалывание от рдеющих на шее укусов. Однако с Натом он позволял себе расслабиться. Эндрю не тревожило ни то, что биение его сердца звучало так быстро и громко, словно ему остались считанные секунды. Ни то, что кожа Натаниэля под его руками ощущается так чертовски правильно и приятно, что аж скулы сводило. Ни то, что Аарон сидит под дверью квартиры уже второй час. Миньярд действительно хотел Веснински настолько, что выпускал свои желания наружу, позволяя себе наслаждаться моментом и не торопиться ради быстрой разрядки. Он доверял Натаниэлю настолько, что действительно позволял себе так сильно открыться в присутствии другого человека. Натаниэль Веснински был из тех кто ненавидит жизнь до посинения, пытается внушить себе, что продолжает существование только ради близких ему людей, но он всё равно продолжает бороться за жизнь ради самого себя. Эндрю Миньярд был из тех кто, несмотря на все удары поддых от судьбы, всё ещё греет в себе крупицу надежды на спокойную и счастливую жизнь, но при этом добровольно преследует и желает смерти. Но почему-то именно Миньярд был тем, кто стоял над могилой своего Натаниэля, и из последних сил держался, чтобы не пнуть по надгробию и не закричать на всю улицу, что Веснински чёртов идиот, Эндрю лгал себе этой мыслью, единственное, что он на самом деле пытался сдержать, мокрой дорожкой скатилось со щёки и ударилось о земь. Эндрю Миньярд всегда говорил, что ненавидит Натаниэля, но только он и сам Веснински понимали, что это лишь полуправда, сказанная блондином то-ли в отместку за всю ту лживую загадку, что представлял из себя Веснински, то-ли из за боязни признать, что его ненависть таит в себе что-то куда нежнее и смертельнее, то-ли всё вместе. Эндрю Миньярд никогда не сказал Натаниэлю ни слова о любви, даже когда стоял над его хладным телом, никогда не сказал этого вслух.. Но он из раза в раз вытаскивал рыжего из панических атак, располагая тёплую ладонь на его шее, по этой же причине каждую ночь Эндрю систематически просыпался, чтобы проверить выражение лица Веснински. Перед возвращением домой Миньярд всегда брал эти отвратительные сендвичи с заправки, потому что они дарили Нату приятное дежавю о нескольких годах скитаний от штата до штата, тогда он впервые ощутил свободу от оков Вороньего гнезда, и Эндрю знал это. Каждый четверг Миньярд забирал Натаниэля с вечерних пар по Испанскому, а каждый Вторник с Математики, Эндрю всегда говорил, что ему просто не хочется иметь дел с копами если Веснински вдруг убьют по дороге домой, когда Нат давил эту чрезвычайно глупую улыбку при виде Мазерати на парковке у его университета. Эндрю не из тех, кто выполняет обещания безвозмездно, но после смерти Веснински он продолжил жить. Не ради своего идиота близнеца или чересчур сопереживающего кузена, не ради Рене, молчание которой ощущалось слишком понимаемым, и даже не ради Би, которая всеми силами, но тщетно, пыталась собрать блондина по кусочкам. Эндрю просто понимал, что Натаниэль бы не простил ему смерть, в которой был бы безучастно виновен, если бы этот дурак был призраком, он наверняка сказал бы, что хочет, чтобы Миньярд продолжал жизнь. Эндрю не хотел жить, всем сердцем, но больше этого он не хотел нарушить это неозвученное обещание. О, нет, Эндрю Миньярд никогда не говорил Натаниэлю, что любит его. Но почему же Веснински чувствовал эти слова сильнее, чем если бы они были произнесены?