Привет, это её жених, Артём. Она не подарила мне денег

      Перевёл двести тысяч за прошлую ночь. Поздравляю с помолвкой. Половину подари своему жениху.       Буквы едва заметно дрожат перед глазами — пляшут, плывут, скрывая свой истинный смысл, но Артём прекрасно осознаёт то, что он сейчас прочитал. Словно не своими руками он закрывает сообщение и заходит в приложение банка к вкладке «зачисления», уже подозревая, что увидит там.       Одиннадцатое августа — зачислено двадцать тысяч.       Она дежурила на смене.       Второе августа — зачислено тридцать тысяч.       Сказала, что задержалась у подруги.       Двадцать восьмое июля — зачислено двадцать пять тысяч.       Ночевала у матери.       Медленно он кладёт телефон на место — к горлу подкатывает тяжёлая, мутная тошнота, стягивая грудь тугой петлёй. На негнущихся ногах Артём идёт вперёд — не важно, куда, лишь бы быстрее покинуть квартиру, где воздух, напитанный запахом её духов, вдруг стал удушающим. Он плохо осознаёт действительность — словно не сам, а кто-то другой вместо него выходит из квартиры, спускается в лифте, и выходит из дома, устремляя взор в посеревшее небо.       Это происходит не с ним.       Это не ему изменила любовь всей жизни.       Сердце бьётся спокойно — словно и не знает, что только что разбилось на мельчайшие осколки. Артём идёт — ровно, даже слишком, двигается отточенно, как механический робот, у которого никогда не было никаких чувств. Сейчас у него их и нет — есть осознание, понимание произошедшего, в то время как все эмоции разом покинули его.       Но они будут.       Чуть позже отправят его в самую бездну.       Он останавливается, смотрит на свинцовое небо — тучи молчат, и весь город затих, растворив в полутени вечера шум проходящих мимо людей. Лишь вдалеке отзываются раскаты — гроза предупреждает о себе, и Артём рассеянно думает о том, что зря не взял с собой зонтик.       Ведь сегодня он уже не вернётся домой.       Кап-кап — за шиворот, по щекам, нежно, холодно, хлёстко. Дождь будто что-то оживляет в нём — совсем немногое, и Артём глубоко вдыхает вечернюю прохладу влажного воздуха, вдруг понимая, что едва дышал.       Ему нужен алкоголь.       За ближайшим углом деревянная вывеска полуподвала — Артём согласен на что угодно, лишь бы там подавали водку. Стоит спуститься по узкой лестнице и войти в помещение бара, как на улице начинается настоящий ливень, глухой, непроглядный, будто стена. Артём промок, но не замечает этого — оцепенение настолько глубоко, что в его голосе нет даже дрожи, когда он садится за барную стойку и делает заказ: — Водку. Холодную. И лимон.       Бармен ничего не говорит — только кивает, а Артём смотрит за его спину, не видя ничего из того, что там на самом деле есть. Перед его глазами не ряды бутылок в приглушенном золотистом свете, нет — чужой номер, и сообщение, вьевшееся прямо в заледеневшую душу.       …за прошлую ночь.       Подари жениху…       Он и сам не знает, о чём именно думает и думает ли вообще, когда достаёт телефон и по памяти набирает цифры. Его пальцы печатают быстро — быстрее, чем теперь работает мозг, и на отправленное сообщение Артём смотрит спокойно, как если бы в этом не было ничего особенного.       Привет, это её жених, Артём. Она не подарила мне денег.       Бутылка водки слабо звякает об стол — залпом уходят две стопки, и Артём тупо смотрит в мерцающий экран, ожидая неизвестно чего. Он не задаёт себе вопросов, не обдумывает, не вспоминает и не рыдает — просто смотрит в ровные буквы, дожидаясь, когда те изменят свой цвет.       Привет. Вот как.       Я говорил ей поделиться.       Плюс сто тысяч рублей — мгновенно приходит уведомление, и Артём смахивает его, печатая ответ. Лёд в груди тает, но ещё не трескается — третья стопка сглаживает углы, что медленно начинают впиваться в неподготовленное сердце.       Спасибо.       И всё? — ответ приходит быстро, заставляя экран снова загореться. Не хочешь о чём-то спросить или начать угрожать мне?       Нет. Артём печатает неторопливо, а лёд скрипит опасно, глубоко, в самом своём центре. Думаю, откуда у тебя столько денег.       Заработал. — вливается в уже нечёткие мысли, пока по горлу катится обжигающая прохлада алкоголя. Для тебя это большие деньги?       Обычно да.       Но не сегодня.       Первая рана не так болезненна, как он думал — спирт уже в ней, выжигает края и дно, не позволяя утонуть в истекшей темноте крови. Кто бы знал, что осколки души такие острые — больно впиваются в сердце, лёгкие, горло, разрезая их идеальной ровностью граней. Первая из них — совместное фото на заставке, отправившееся в корзину, вторая: звонок, который он сбрасывает, занося её номер в черный список.       Забавно.       Где ты сейчас?       Артём пережидает — пока спадёт волна, задышат лёгкие, и можно будет открыть глаза, не боясь потерять хоть каплю слёз. Сейчас это просто, но дальше будет сложнее — осколки станут больше, а раны глубже.       Зачем тебе?       Ты интересный.       Хочу поговорить. — Эй. — Артём окликает бармена, дожидаясь, пока тот подойдёт ближе. — Как называется это место? — Старый паб. — Тот, кажется, не особо удивлён такому вопросу. — На малой Литейной.       «Старый паб на малой Литейной».       Дождись. Скоро буду.       Водка уже не обжигает — лишь подкруживет голову так, будто кто-то умелым движением сворачивает шею. Лучше это, чем горячие потоки крови в груди — они жгут так сильно, так тяжело, что никакой лёд не сможет сдержать их.       Только забытьё.

***

      Бутылка пуста наполовину — боль уже не так остра, но там, где ещё осталось целое, почти нетронутое, медленно и неумолимо просыпается горечь. Настало время — и Артём достаёт коробочку из кармана, ставит перед собой, смотря на плавные линии тёмно-синего бархата. Бриллиант вспыхивает в приглушенном свете, стоит откинуть крышку, переливается гранями, отточенными умелой рукой мастера. Он копил не так долго, но всё же тяжело — пока не распродали ограниченный тираж, брал один заказ за другим, захлебываясь в работе.       Теперь захлебнётся в тоске. — Артём?       Он оборачивается, смеряя подошедшего незнакомца долгим взглядом. Красив: в полуулыбке, в ширине плеч, в тембре голоса — всё, как любит она, и как теперь должен возненавидеть Артём. Внешность мужчины приятна, даже притягательна, за исключением темноты глаз — так смотрят не люди, а звери, вышедшие на охоту.       Её покорило именно это? — Какой опустошенный взгляд. — Мужчина садится за соседний стул, задевая его колено своим, и почему-то Артём вздрагивает от этого мимолетного прикосновения. — Но до странного красивый. Я Глеб.       Ему подходит имя — как и тёмный кашемировый свитер, дорогие часы, кожаные ботинки. Всё это сущие мелочи, но они создают образ — уверенного, спокойного, контролирующего ситуацию.       Цельного, а не разбитого, как сам Артём. — Знаю. — Хм. Откуда? — Она сохранила твой номер. — Как глупо. — Глеб делает знак бармену, и поворачивается к Артёму. — Что у тебя в руках?       Артём опускает взгляд — белое золото холодит пальцы, и, недолго думая, он возвращает драгоценность на место, больше не желая прикасаться к ней. — Обручальное кольцо. — У тебя хороший вкус. — Глеб внимательно рассматривает украшение и усмехается — холодновато, хищно. — И явно больше денег, чем я думал. — Да. Но всё же ей не хватило.       Артём салютует стопкой и легко опрокидывает ту в себя, жмурясь от едкой горечи. Внимательный взгляд сопровождает каждое его движение — скользит по ресницам, губам, кадыку, и Артёму чудится, что его в самом деле касаются в этих местах. Он бредит от водки — в любой другой раз давно бы остановился, но сегодня он будет пить до отключки.       Иначе сойдёт с ума. — Ты знал, что когда злишься, твои глаза из голубых становятся серыми? — Глеб придвигается, без всякого смущения склоняется к его лицу, словно они давно знакомы. — А теперь зеленеют. — Так ты пришёл сюда, чтобы рассматривать мои глаза?       У него пересыхает в горле — чужое лицо опасно близко, настолько, что можно рассмотреть небольшой шрам, пересекающий широкий изгиб брови, гладкий подъем верхней губы, одновременно суровый и чувственный. Смотреть в чёрные зрачки тяжело — Артём не уступает, но испытывает безотчётное облегчение, когда Глеб неспешно отодвигается назад, давая ему больше места. — И это тоже. Имеешь что-то против? — Нет. — Артём смотрит на мелькнувший в усмешке клык, и отворачивается, наливая себе ещё водки. — Я тебя вообще не знаю. — Так спроси. — И снова улыбка, от которой по телу идут мурашки. — Всё, что захочешь. Я отвечу. — Почему ты решил, что мне интересно? — Потому что ты дал мне адрес. — Глеб неторопливо опускает крышку на коробочке и та щёлкает со странным скрипящим звуком. — Поверь, в этих играх я лучше тебя. Смирись и спроси.       Будто всё знал заранее — Артём окидывает его задумчивым взглядом, не зная, стоит ли уйти или остаться. Будь он способен мыслить яснее, не стал бы даже переписываться с ним, и уж тем более встречаться вживую. Но что-то притягивает его — даже несмотря на неясные намёки и очевидную боль, что принесёт этот разговор.       До чего же у него тёмные глаза.       Тёмные и красивые. — … Почему каждый раз разная сумма? — За ночь? — Глеб задумывается. — Зависело от того, что мы делали. Классика, минет, анал. Что-то дешевле, что-то дороже.       А вот и следующая рана — приходится сжать зубы, чтобы вытерпеть этот удар. Он жестче и кровавей — потому что есть живое доказательство, бесстрастное и непримиримое. Глеб произносит это легко — потому что для него произошедшее не значит ничего, а для Артёма это всё равно что нож в спину. — Не думал… что это стоит таких денег.       Не сразу, но он находит силы ответить. По вискам, затылку кто-то бьёт тупым молотком, и за следующей стопкой Артём тянется, ненавидя дрожь в собственных руках. Пока он ждал, пока писал о том, что любит и скучает, она врала и ни о чём не сожалела.       Жалеет теперь только он. — Зависит от того, кто сколько готов заплатить. Обычно я достаточно щедр. — Глеб тянется вперёд и сам наливает ему водки. — За тебя я отдал бы сколько угодно. — …Что?       Он вздрагивает, роняет стопку — та гулко ударяется об пол, разбиваясь, но никто не обращает на это внимания. Артём так и замирает с вытянутой рукой, не чувствуя холода, расползающегося по мокрым джинсам. — Ты слышал. — Глеб неспешно ставит бутылку на стойку, и с тем же тихим звуком сердце Артёма падает вниз. — Сегодня ты уедешь отсюда со мной. — Нет. — Да.       Сумасшедший — Артём смотрит в почерневшие глаза, на приподнятые уголки губ, и тяжело сглатывает, вдруг ощущая себя загнанным в ловушку. — … Зачем? — Зачем, спрашиваешь? — Глеб улыбается — так хищно, ласково, что это зрелище на миг завораживает. — Хочу увидеть цвет твоих глаз, когда окажусь внутри тебя. Ещё вопросы? — Ты… сумасшедший? — А похож? — Он кладёт ладонь на его бедро, и Артём чувствует, как длинные пальцы обжигают даже через ткань. — Что такого странного в том, что я хочу тебя? — Я не гей. — И я тоже. — Рука медленно скользит выше и останавливается около паха, на самой грани. — Но я единственный, кто сможет сегодня заставить тебя забыть обо всём. — … Нет.       Он не отводит глаз, не отворачивается — хотя должен закончить этот странный разговор сейчас. Но по неясной причине так лучше — меньше болит голова и сердце вспоминает, что может правильно биться.       Быть с кем-то… легче.       Чем одному. — Ещё пара стопок и ты пойдёшь блевать. — Глеб склоняется к его лицу, почти дотрагиваясь губами до губ. — Я же вижу. Ты не умеешь пить и боишься наркотиков, но должен накачаться хоть чем-то, иначе просто не выдержишь этого. Тебе уже больно так, что едва получается дышать. Я прав?       Артём не отвечает — где-то там, под рёбрами, лёд упорно ползёт кверху, извиваясь, клацает зубами, то и дело задевая колотящееся сердце. Это не описать словом «боль» — его сжирают заживо, и не оставят ни единого куска, если он только не найдёт способа справиться с этим. — Откуда… ты знаешь? — Всё в глазах. — Терпкий запах с тяжелыми нотами сандала и соли обволакивает, манит вдохнуть глубже, впустить. — Ты знаешь, что любая женщина сейчас напомнит её. Но я помогу пережить это.       Артём молчит — когда Глёб убирает ладонь, когда бросает на стойку несколько купюр, и поднимает его вслед за собой, набрасывая на похолодевшие плечи куртку. — Машина ждёт.       Он идёт за ним, позволяет вывести себя на улицу, усадить в черную бугатти, и не пытается сбежать. Чувство, наполняющее грудь, не похоже на страх или оцепенение — не похоже вообще ни на что, и Артём молчит, слушая размеренный стук собственного сердца.       Боли так много.       И он отчаянно хочет о ней забыть.

***

      Он ненасытен — поцелуй глубокий, жесткий, и начат без согласия Артёма, предупреждения или просьбы. Такие приказывают, но никогда не просят — Глеб прижимает его к стене и пожирает своим взглядом, телом, поглощает даже дыхание, утраченное в глубоком поцелуе. Он не жесток, но оставляет после себя физическую боль — в разорванной одежде, укусах, отпечатках пальцев, и Артём наконец понимает, почему не отказал и решил пойти за ним. Эта страсть, безумное желание обладать сильнее тьмы, разрушающей его душу, и Глебу будто ничего не стоит заставить забыть — он не даёт и секунды вспомнить, наступая, как голодный зверь. — М-мх!       Прокушенное надплечье кровоточит — Глеб слизывает эту кровь и снова приникает к его рту, заставляя ощутить металличекий, пронзительно-тяжелый привкус железа. Его клыки ранят, и Артём вынужден глотать их слюну и кровь — странная смесь, но он не отталкивает, а сам кусает тонкие губы в ответ, желая распробовать больше.       Ему нравится.       Нравится, чёрт возьми. — У меня из-за тебя сейчас член взорвётся.       Глеб шепчет в его губы — и бросает на постель, наваливаясь так, что из Артёма выбивает дух. Одной рукой Глеб стягивает его волосы, заставляя откинуть голову, а второй крепко держит за подбородок, пошло вылизывая язык и зубы. Артёму жарко — безумно жарко и хорошо, и он царапает чужую спину, поддаваясь, когда Глеб настойчиво раздвигает его ноги. — Я у тебя первый?       Артём кивает, без сожаления смотря на треснувшие по шву брюки, рубашку, которую дарила она. Пусть рвёт их — пусть уничтожит всё, и сотрёт память, чтобы Артёму больше никогда не было больно.       Хотя бы на эту ночь. — Я буду трахать тебя до самого утра. — Глеб царапает клыками его плечо, скользит к соску, заставляя Артёма сжаться от странного чувства. — Обещаю, ты будешь рыдать от удовольствия. Но боль придётся перетерпеть.       Артём знает — смутно представляет, что предстоит, но не отказывается, лишь теснее прижимаясь к горячему телу. Глеб говорит без жалости, не утешает, но прикосновения становятся мягче — и Артём захлёбывается стоном, когда его член исчезает в плену чужих губ. — Что, нравится?       Он дрожит, кивая, зарывается в тёмные волосы, не зная куда деть собственные руки. Хорошо — просто охренеть как хорошо, и он кончает, выгибается от удовольствия, комкая смятые простыни в сведённых судорогой руках. — Блять.       Артём с трудом открывает глаза, смотря на Глеба снизу вверх — тот надрачивает себе быстро, рвано, и коротко выдыхает, заливая густым семенем его истерзанную ласками грудь. Комнату заполняет островатый тяжелый запах — Артём задумчиво проводит по груди ладонью, рассматривая беловатую, слегка пахнующую чем-то сырым, жидкость.       Отвращения нет.       Он хочет ещё. — Иди сюда.       Глеб за лодыжки подтаскивает его к себе — проезжается членом между разведённых ягодиц, по мошонке, заставляя вздрогнуть. Скольжение неторопливое, приятное, и Артём возбуждается снова, пальцами сжимая мощные бёдра Глеба. Его тело приятно трогать и чувствовать рядом с собой — мускулистое, поджарое, и горячее настолько, что места, где они соприкасаются, плавятся, как на огне. — Я постараюсь, чтобы тебе понравилось.       Артём ёжится от прохлады влажных салфеток, и смотрит, как Глеб надевает на пальцы презерватив, выдавливая на него густой гель. Странно быть снизу, готовиться принять, но Артём не боится — на утро он скажет себе, что это водка отключила все тормоза.       Да, именно она.       А не дикий жар тёмных глаз. — Ты давно… — Утром.       Артём понимает, о чём вопрос и отвечает быстрее, чем Глеб договаривает. Тот лишь ухмыляется и склоняется к нему, целуя — в висок, затем в щеку, проходится по шее, мягко прикусывая мочку уха. — Тогда раздвинь ножки, дорогой.       Проникновение почти незаметно: секундное давление пропадает в чувствительном укусе за сосок — Глеб не отпускает его взгляда, вылизывая и катая горошину по зубам. Артём откидывает голову, отдаваясь непривычному ощущению — приятно, до странной дрожи, и хотя он чувствует второй палец, но молчит, поглощенный грубоватой лаской. — Немного потерпи.       Глеб растягивает его медленно — позволяет привыкнуть, постепенно приучает к давлению, которое перестаёт казаться странным. Он задевает что-то приятное — когда слегка сгибает пальцы и входит глубже, внутри нарастает лёгкое покалывание, которое хочется продлить. Артёму хочется, чтобы Глеб надавил там сильнее, дольше, и чтобы взял его член в ладонь, и одновременно дрочил в быстром, диком ритме, доводя до пика. — Ну, раз ты так просишь…       Кажется, он что-то сказал вслух — потому что Глеб медленно поднимается и убирает пальцы, устраиваясь между его разведённых ног. Его глаза горят нехорошим, тяжелым огнём, когда он закидывает ногу Артёма к себе на плечо и ведёт по внутренней стороне бедра носом, словно пытаясь впитать его запах. — Расслабься.       Артём вскрикивает, но Глеб прижимает его ладони — на бедре расцветает след от его зубов, багряно-тёмный, пульсирующий острой болью. Это так резко, неприятно, и в то же время пошло, когда чужой язык проходится по ране, что Артём сам не понимает, что чувствует. Глеб медленно склоняется к нему, берёт в ладонь слегка упавший член — и Артём расслабляется, ощущая сладкие, умелые прикосновения. — Я уже в тебе.       Он не позволяет ответить, затыкая рот поцелуем, и Артём не успевает сжаться, наконец осознавая тянущее чувство внизу живота. Поцелуй томительный, неторопливый, но избежать его невозможно — Артём задыхается, ощущая, как Глеб постепенно наполняет его собой, и вздрагивает, когда тот доходит до приятной точки.       Не так плохо, как он думал. — Тебе ведь тут понравилось, малыш?       Это всего лишь лёгкий толчок — Артём широко распахивает глаза, изумленно смотря на Глеба. Тот облизывется, двигаясь так ещё раз и ещё — только чуть дальше и сильнее, специально задевая то место, от которого будто ток разбегается по всему телу. — Чёрт возьми, какой же ты красивый.       Артём срывается на вдохе, когда Глеб толкается на полную мощь — стискивает его в руках, кусает в шею, и надрачивает так хорошо, что ноги разъезжаются сами собой. Артём плохо понимает ощущения внутри — сами по себе они слишком сильные, но вместе с ласками спереди сводят его с ума, усиливая удовольствие в десятки раз. Кажется, он кричит — несдержанно, в голос, потому что Глеб прижимается теснее, и толкается так глубоко, что перед глазами вспыхивают звёзды. — Блять… Как же ты охуенно стонешь…       Артёма ведёт — кружится голова, и ничего он не хочет сильнее, чем достигнуть пика, освободиться, испытав глубочайшее удовольствие. Движения становятся всё быстрее, ритмичнее, и когда Глеб что есть силы сжимает его в своих руках, Артём срывается, содрогаясь от охватившего его наслаждения.       Такого ещё никогда не было.       Его колотит и постепенно отпускает — оргазм опустошает, и откликается импульсами, всё более мягкими и угасающими, как волны, накатывающие на берег. Наваливается приятная усталость и по телу растекается тепло: проникает в каждую клеточку, расслабляет сведённые мышцы, наливая голову тяжестью — в этой приятной пустоте он может думать лишь о том, что хочет спать. — Знаешь. — Сквозь сонную пелену Артём плохо видит Глеба, но ясно слышит его низкий голос. — Я бы убил за то, чтобы ты оказался подо мной ещё хоть раз.       Нет сил испугаться и нет сил отказаться от поцелуя — вместо этого Артём неспешно целует в ответ, ощущая, как медленно падает в глубокую непроглядную темноту.

***

      Его будит настойчивый звук уведомлений — одно за другим они врываются в тихое утро, самый сладкий и неторопливый миг сна. Артём тянется к тумбе, беря телефон в руки — беззвучный режим сейчас будет самым удобным. Он быстро просматривает уведомления — всё пишет она, ухитрившись послать сообщения с переводами через банк, ведь Артём заблокировал её везде. В тысячи извинений он замечает кое-что интересное, и открывает сообщение, внимательно вчитываясь в текст.       Артём, прошу, только не встречайся с ним. Он двинутый на всю голову и постоянно интересовался про тебя. Я боюсь, что он хочет что-то с тобой сделать.       Глеб за его спиной сонно вздыхает, и плотнее обхватывает живот рукой, словно не хочет отпускать. Артём недолго смотрит на уведомление, и, подумав, удаляет его, выключая телефон. Он ложится обратно, укрываясь одеялом, и Глеб тут же прижимается со спины, зарываясь носом в его шею.       Тепло.       И сердце почти не болит.