this throat-burning sensation is taboo (это чувство жжения в горле – табу)

      Джисон всегда такой простой для него.       Он всегда готов принять все, что Минхо ему даст, всегда стремится угодить, всегда хочет, чтобы Минхо им гордился, и так прекрасно податлив в руках, которые его держат.       Джисон настолько неприхотлив, что для него почти не имеет значения, что делает Минхо.       Всякий раз, когда он целует его, Джисон тянется за его губами, запутывая руки в волосах Минхо и протестующе мяукая, как только тот решается отстраниться. Когда Минхо дразнит его шею и плечи тупыми зубами, Джисон охотно обнажает их — свою метку, словно олень, приглашающий волка укусить. Когда Минхо царапает ногтями его бока, Джисон дрожит и изгибается, пытаясь предложить ему больше, больше, больше того, что он может дать.       Всякий раз, когда Минхо погружается в него, Джисон смотрит на него своими красивыми, широко раскрытыми глазами, великолепными до абсурда, и просто принимает это, позволяет раскрыть себя, отдает каждую частичку своего тела, лишь бы Минхо пообещал не останавливаться.       Это сладко, это затягивает, как ничто и никогда раньше. Джисон вызывает зависимость, весь он, от того, как он краснеет, до того, как он говорит, как улыбается и как надувает губы, как двигается и как трахается. Джисон — настоящее чудо, и Минхо знает, что ему всегда, всегда будет нужно больше.       Но иногда Джисон — это еще и воплощение греха.       Иногда, когда Минхо смотрит на него, когда видит его в такие моменты — когда солнечный свет озаряет его кожу, когда его искусанные губы покраснели и блестят, когда румянец распространяется до самой груди, а пот выступает на изящном загривке, — искушение съедает Минхо заживо.       И сегодня Джисон — не что иное, как порождение похоти, заключенное в мягкую, податливую плоть.       Сегодня Джисон раскинулся на спине, согнув колени и раздвинув бедра, показывая себя, показывая все, показывая, где он такой розовый и мокрый. Сегодня три его пальца уютно устроились внутри его тела, зарывшись по самые костяшки, и Джисон доводит себя до того, что его трясет от желания, а по щекам катятся слезы.       Сегодня его член твердый и прилипает к животу, капая предэякулятом на кожу, пока он извивается и насаживается, гоняясь за скользким трением и не в силах достичь разрядки.       И он мог получить ее, конечно же, мог. Он мог бы легко обхватить себя рукой и потянуть, погладить себя, пока не размажет белую сперму по кулаку, пачкая простыни и увеличивая мокрое пятно между бедер.       Он бы и сам не преминул это сделать, так бесстыдно и отчаянно. Минхо неоднократно видел, как он делает это, как доводит себя до полного отчаяния, и чувствовал соль его слез, когда парень под ним просил и умолял о прикосновении, даже когда знал, что у него нет на это разрешения.       Но сегодня Джисон хочет не этого.       — Пожалуйста.       Сегодня Джисон просит вежливо, голос тихий и дрожащий, пока он лежит перед Минхо обнаженный и жаждущий, выгибая спину и выкручивая запястье. Четвертый палец внутри, он продолжает растягивать себя, хотя Минхо может сказать, что он уже давно готов, более чем готов.       — Что ты хочешь, чаги? — спрашивает Минхо, проводя ногтем по краю загорелой коленки и надавливая на нее, пока Джисон не начинает извиваться, сдерживая всхлипывания. — Разве твоя мамочка не учила тебя разговаривать, малыш?       Раздается вздох. Он заполняет пространство между ними всего на несколько ударов сердца, мягкий, красивый звук, который доходит прямо до члена Минхо и заставляет его пульсировать в такт движениям руки Джисона, вверх-вниз, внутрь и наружу.       — Х-хочу тебя, — затем происходит заминка, Джисон заикается и пытается продолжить, воздух выходит из его легких тонкими струйками, влажный от волнения, застревает в горле, когда он пытается сглотнуть и вместо этого облизывает губы, розовый язык выглядывает сквозь распухшую, искусанную кожу.       Это зрелище достойно внимания. Человек, которого он любит, превратился почти в ничто, но при этом остается непреклонным в своей потребности говорить, быть милым, играть свою роль.       Минхо позволяет своей улыбке заостриться по краям и надавливает сильнее, пока на мягкой поверхности внутренней стороны бедра Джисона не появляется бледный полумесяц:       — Я твой, — бормочет он, — я все это время был рядом, Джисон-а. Разве этого недостаточно?       Это кажется правильным, почти как спектакль. Минхо смотрит, как Джисон качает головой, как разлетается во все стороны его взъерошенная челка, как он мяукает, выражая свое неодобрение, как слезы собираются в уголках его глаз — больших, красивых и иссиня-черных. Аромат наполняет Минхо до краев, омывает его и топит, так часто бывает с запахом Джисона: бергамот и мед обволакивают его, прилипают к легким и обжигают при каждом вдохе.       Именно это делает его идеальным, он так стремится научиться и сделать все правильно для своего хёна, для своего альфы, для своей пары, для своего Минхо.       — Хён, я... я... — заминка, заикание, — Хочу твой рот, п-пожалуйста, пожалуйста, дай мне его, я так...       Ноги Джисона раздвинулись еще шире, и Минхо даже не пытается скрыть улыбку.       — Ага? — подбадривает он, царапая тупыми ногтями по дрожащим бедрам Джисона, кремовая плоть все еще хранит на себе последние, бледнеющие остатки яростных фиолетовых синяков, которые он оставил там несколько дней назад, а теперь они блестят перламутровым блеском от обилия смазки, прозрачной и липкой, влажно стекающей и непристойной.       Она капает с рук Джисона на простыни, где скапливается у него в области поясницы.       И Минхо чувствует себя всесильным, опьяненным трепетом от возможности наблюдать такое зрелище, от осознания, что Джисон стал таким из-за него. Для него.       Он продолжает говорить, побуждаемый звуками, которые издает Джисон, тем, как подрагивают его бедра каждый раз, когда новое слово достигает его ушей, каждый раз, когда Минхо проводит пальцем почти у самого края, где начинается влажность.       — Хочешь, мой рот на себе? — воркует он, — Хм? Хочешь, чтобы хён вылизал тебя дочиста, да?       Джисон издает душераздирающий звук, громко и бесстыдно вскрикивая, когда его рука покидает тело, насильно отдернутая из-за слов Минхо. Пальцы полностью покрыты прозрачной, блестящей смазкой, тонкой ниточкой соединяясь с самым чувствительным местом, едва удерживаясь, пока его тело сжимается и содрогается в экстазе.       — Тогда тебе нужно вежливо попросить. Попроси хёна как следует, иначе он не сможет тебе помочь. Тебе нужна помощь, Сон-а? Тебе нужна помощь твоего альфы?       Ниточка обрывается, и Джисон достигает критической точки.       Его трясет, тело извивается, когда вопросы повисают в воздухе, шея вытягивается на подушках, глаза зажмуриваются, когда он пытается подобрать слова, чтобы быть хорошим.       — Пожалуйста, мне это нужно, — тяжело дышит он, красивый, как всегда идеальный, несмотря на то, что его легкие и сердце, должно быть, работают в усиленном режиме, пытаясь наполнить тело достаточным количеством кислорода для нормального функционирования. — Мне нужен твой рот... Я ведь был хорошим, правда? Такой хороший для тебя, разве ты не хочешь попробовать меня на вкус? Пожалуйста, я сделаю все, пожалуйста...       Еще больше слов готовы пролиться сквозь блестящие уголки его губ, скатываясь и разбрызгиваясь по коже Минхо, как капли возбуждения, но ему уже не хочется ждать продолжения. Он все это время ощущал вкус Джисона, воздух был пронизан сладким, сахарно-медовым богатством его запаха, чем-то вроде нектара покрывающего его зубы, он ощущал его с того самого момента, как вошел через входную дверь, вся их квартира уже настолько была пропитана его ароматом, что Минхо забыл обо всем , сразу же отправившись на поиски своей пары.       И вот, вместо того чтобы дать ему возможность закончить свою прелестную просьбу, Минхо начинает действовать.       Он быстр, быстрее, чем успевает уловить одурманенный похотью мозг Джисона, и тот вздох, который вырывается изо рта омеги, когда Минхо обхватывает его запястье и подносит влажные пальцы к своим губам, просто божественен.       Вкус Джисона, такой уникальный и яркий, взрывается на его языке.       Приторно-сладкий, липко-насыщенный и совершенно восхитительный, такой густой, что он чувствует, как он скользит по горлу и оседает в самых глубоких уголках его груди. Как засахаренные яблоки, как теплый сироп и золотистый мед на свеженарезанных персиках.       Минхо проводит языком по изящным пальцам Джисона и вниз по его ладони, и в его груди зарождается стон, слюна наполняет его рот, голод когтями впивается в его внутренности, требуя принять подарок, который его пара так любовно предлагает ему.       — Всегда, — хрипит он, поочередно вбирая в рот каждый палец, облизывая промежутки между ними, посасывая кожу, — Всегда хочу наслаждаться твоим вкусом, дорогой.       Затем, без всяких предисловий, он отпускает ее.       Звуки, которые издает Джисон, — плаксивое хныканье, прерывистый вздох — развратные, отчаянные, когда Минхо сжимает его челюсть и приподнимает подбородок, оставляя дорожку из влажных поцелуев от основания горла до самого верха, чтобы вдохнуть в его открытый, манящий рот.       — А теперь, — шепчет Минхо, их губы соприкасаются, зубы щелкают, сердце готово взорваться в грудной клетке, когда он прижимается к нему бедрами, позволяя Джисону почувствовать, как он действует на него, он твердый и сочится, — Встань на колени для меня, малыш.       Ловко, как кот, Минхо отодвигается назад, ровно настолько, чтобы оставить Джисону пространство для того, чтобы тот смог повернуться и предстать перед ним на четвереньках. Голова склонена вперед, задница оттопырена и дрожит, костяшки пальцев побелели от того, как сильно он вцепился в простыни.       Задыхаясь от удовольствия, Минхо проводит пальцами по изгибу его позвоночника, повторяя знакомые ему наизусть неровности, и чувствует, как Джисон ерзает под его прикосновениями и дрожит, пока его теплая и тяжелая ладонь не ложится на упругую плоть.       — О, мой дорогой. Мой милый, наивный малыш.       Это было сказано достаточно громко, чтобы Джисон услышал, уловил сквозь шум крови в ушах и собственное тяжелое дыхание.       Это шепот, в котором чувствуется уверенность и опасность охотника, настигающего свою жертву. Насмешливый и нежный одновременно, он произносится как раз перед тем, как Минхо разрывает всякий контакт между их телами, и Джисон вскрикивает, растерянный и опасно близкий к тому, чтобы сорваться — но слишком хорошо обученный, чтобы на самом деле сделать это.       Боже, думает Минхо, почти теряя голову от желания, глядя на красоту своего любовника, на то, как полуденное солнце отражается от влажной кожи и как прозрачная жидкость свободно стекает по внутренней стороне его бедер, сочась оттуда, где его тело так маняще сильно растянуто.       Джисон сделан из золота, из цветов, распускающихся в самую темную полночь, из всего того, что возвышенно в хорошо прожитой жизни. Каждый его сантиметр драгоценен, каждый изгиб достоин почитания, и Минхо любит его, любит его, любит его всепоглощающим и иррациональным образом, который невозможно по-настоящему понять.       В глубине его сознания раздается шепот: Джисон умоляет его снова и снова, просит так сладко, превращая пульсирующую потребность в нижней части живота в нечто острое, жаждущее и неумолимое, прожигающее его тело и сердце.       И вот Минхо наконец слушает и ложится на спину, опираясь на подушки.       — Если ты этого хочешь, — мурлычет он, встречая и удерживая распахнутый, глянцево-темный взгляд Джисона, в зрачках которого плавает слабое замешательство, — Тогда тебе придется подойти и взять, Джисон-а.       Одна рука делает манящее движение, пальцы сгибаются, как кошачьи когти, и на лице медленно появляется улыбка, больше похожая на оскал. Обещание царапин и боли, скрытое под тошнотворно-сладкой мягкостью его взгляда.       — Рот хёна, — акцентирует Минхо, его рука замирает и постукивает по собственным губам. — Он прямо здесь, чаги. Прямо здесь, для тебя, все, что тебе нужно сделать, это воспользоваться им.       И, словно чтобы подчеркнуть брошенный вызов, сделать его еще более желанным, Минхо наклоняет голову в сторону и приоткрывает рот, обнажая линию зубов, язык и мягкую, атласную внутреннюю поверхность щек. Выставляя в качестве добровольного подношения, он отдает себя в руки замершего рядом с ним омеги, чей запах с каждой секундой становится все более насыщенным.       Почти мгновенно Джисон приходит в движение.       Он неуклюже перебирается через тело Минхо, его лицо все еще ярко пылает, а грудь поднимается и опускается в быстрых, поверхностных вдохах. Он ставит ноги по обе стороны от плеч альфы, бедра раздвинуты, а круглая попка тяжело и маняще возвышается над грудью Минхо, но не двигается, чтобы расположиться еще ближе.       Он просто сидит, вцепившись в подушки рядом с головой Минхо и в нерешительности морщит лоб, будто не хочет переступать черту. Будто хочет, чтобы Минхо и дальше устанавливал для него правила, указывал, что именно ему разрешено, а что нет. Будто он хочет получить разрешение Минхо, прежде чем начать действовать.       Джисон — это мечта, и Минхо даже в мыслях не допускал, что сможет ему отказать.       Смешок вырывается из его горла, когда его руки поднимаются, чтобы обхватить бедра другого, и большие пальцы естественным образом ложатся в ямочки на пояснице Джисона, надавливая, пока он не чувствует, как тот выдыхает, и тянет его дальше, пока губы Минхо не прижимаются к теплой плоти, пока его запах не становится еще более головокружительным и предвкушение его вкуса не появляется на его языке.       — Давай, детка. Используй хёна, используй меня, как только захочешь.       Под кончиками пальцев он чувствует, как Джисон дрожит, а затем медленно, ох так медленно, начинает приближаться.       Первое прикосновение скользкой, припухшей от возбуждения кожи к его рту — неуверенное, заставляющее его внутреннего альфу дрожать от восторга. Джисон мокрый, такой мокрый, что течет, настолько мокрый, что Минхо чувствует, как этот беспорядок размазывается по нижней половине его лица, покрывая губы и подбородок.       Одно нажатие, нежнейшее прикосновение, но язык Минхо уже высовывается наружу, теплый и плоский, широко облизывает припухший, покрасневший ободок, а пальцы сильнее впиваются в бедра Джисона.       Со вздохом Джисон подается вниз и впускает его в себя.       Нос Минхо проскользил по мягкости мошонки, и его сердце торжествующе забилось сильнее.       Его глаза закрываются, он усиливает хватку и тянет, до тех пор, пока его рот не прижимается вплотную к отверстию Джисона. До тех пор, пока его язык не оказывается внутри, а зубы не прижимаются к краю дырочки, слегка царапая горячую кожу, когда Джисон, наконец, начинает толкаться вниз.       Где-то над ним, за дымкой удовольствия и голода, заставляющей их связь бурлить и пылать, Джисон задыхается, выкрикивая его имя, но оно звучит отдаленно, приглушенно, словно Минхо погрузился под воду, а все остальное стало лишь отголоском его привычной сущности.       Ему не хочется всплывать на поверхность, тем более, когда Джисон на вкус как рай на земле.       Он набрасывается на свою пару, на влагу, вытекающую в его рот, на дрожащие, подергивающиеся мышцы вокруг его языка. Он глотает и сосет, причмокивает и покусывает, теряясь в головокружительном, пьянящем аромате и в том, как он заставляет Джисона мурлыкать.       Минхо не нужно открывать глаза или поднимать голову, чтобы понять, что Джисон тянется назад, обхватывает свою задницу и раздвигает ее, чтобы Минхо мог проникнуть так глубоко, как ему хочется, чтобы он мог взять все, что пожелает.       Так легко потерять себя, погрузиться в ритм движений Джисона, позволить мозгу умолкнуть, а телу — реагировать, и чувство спокойствия накрывает Минхо, как увесистое одеяло, и оседает в груди, как тихий гул.       Время становится расплывчатым понятием, и Минхо может заниматься дырочкой Джисона минуты, часы, годы, и не заметить разницы — он слишком далеко зашел, опьяненный возбуждением своего омеги, кайфуя от того, как хороша смесь их запахов, когда в ней так много нужды, так много желания.       Руки внезапно вцепились в его волосы, запутывая темные пряди и удерживая его на месте, а Джисон двигается все быстрее прижимаясь сильнее, и Минхо принимает это, принимает все это, принимает натиск и легкую боль, позволяя ему тянуть за волосы и струны сердца одновременно.       Минхо прекрасно знает, что это значит, и позволяет своим рукам опуститься вниз, с того места, где они впивались в кожу Джисона. Вместо этого он обхватывает заднюю поверхность бедер, прямо под ягодицами, и подталкивает его вверх, подальше от жара рта и языка Минхо.       Из горла Джисона вырывается жалобный, скулящий протест, его бедра дергаются и пытаются вернуться обратно, пытаются вернуть внезапно утраченное трение. Но альфа просто отстраняет его, наконец-то открывая расфокусированные глаза, успокаивающе поглаживая по бедрам и шепча тихие обещания, которые заставляют омегу охнуть, поежиться и сдаться.       — Хороший мальчик, такой хороший, — воркует он, слова покидают его рот слегка приглушенно и тяжело, дыхание затруднено, а разум затуманен. — Хорошие мальчики получают вознаграждение, малыш. Хорошие мальчики получают все удовольствие, которое хотят. Скажи мне, что ты хочешь, и ты получишь это, мой дорогой. Я обещаю.       Пауза, слабый шелестящий звук движущейся ткани, движение пальцев Джисона по растрепанным прядям его волос.       И вот Джисон наконец говорит, и то, что срывается с его губ — голосом настолько голодным, настолько отчаянным, настолько разрушенным, что его уже почти невозможно узнать, — это нечто такое, чего Минхо не смог бы предположить даже в своих самых смелых мечтах.       — Твой... твой нос, х-хён. Пожалуйста, просто. Твой... твой нос, — задыхается он, едва справляясь со словами, — Я просто хочу... хочу покататься на твоем носу, пожалуйста. Пожалуйста. Хочу кончить на твоем лице.       И вот так их маленькая игра закончилась.       Правила изменились, и у Минхо больше нет способов сохранять хладнокровие.       Всего-то и нужно, что просто попросить, честно и откровенно, чтобы его контроль полностью рухнул. Все его защитные механизмы рассыпаются, испаряясь в воздухе под напором желания, которое эхом отражается от их связи, сотрясая клетку, удерживающую зверя внутри него в свернутом и укрощенном состоянии. Он ревет и рычит, кровожадный и дикий, поднимаясь в его груди и вырываясь из горла, требуя ответа.       Он подхватывает Джисона за мгновение до того, как его голос срывается на рыдания, и тянет его вниз, вниз, вниз, пока Минхо не обхватывает руками маняще узкую талию Джисона и не прижимается ртом к задней поверхности его бедер, где кожа мягкая и чувствительная, пока не чувствует, как его пара вздрагивает, когда он дышит на кожу.       Запах стал намного сильнее, ошеломляющим.       Чистый секс, чистый жар, чистый Джисон.       Голова кружится, во рту скапливается слюна, но Минхо не двигается с места, пока не убедится, что Джисон готов к этому.       Он упирается носом в складку, где задница Джисона граничит с его ногами, чуть ниже его дырочки, где кожа припухла и покраснела, и вдыхает так глубоко, что его легкие едва не лопаются.       Смазка омеги стекает с его подбородка, пропитывая шею, ключицы и подушку под ними.       Минхо плевать.       Все, что его волнует, — это то, как дрожит все тело его пары, как усиливается его запах, вспыхивая чем-то сродни триумфу и победе, и его возбуждение выплескивается в окружающее пространство.       Возьми, — рычит его альфа, да так громко, что, кажется, стены дрожат, — Пара. Твое. Владей.       И Минхо слушает.       Он возвращает руки к бедрам Джисона, притягивая его вниз последним, резким рывком, и вот, наконец, кончик его носа соприкасается с дырочкой Джисона, и все остальное исчезает.       Минхо делает вдох, и все остальное уже не имеет значения.       С первого же вдоха возникает ощущение, что он словно тонул и только сейчас смог всплыть на поверхность.       Чувства Минхо пресыщены, переполнены ощущением кожи Джисона, скользящей по его щекам, носу, когда тот пытается получше устроиться, плотнее прижаться к лицу и рукам своего любовника.       Его уши наполнены хныканьем и всхлипами Джисона, рот — засахаренной сладостью его смазки, но больше всего Минхо чувствует, как любой глоток воздуха становится для него мучительным, как ему трудно дышать через рот, не переходя на хрип или стон.       Он тонет, рот раскрыт, горло обнажено, его альфа взывает к чему-то, что не является ни воздухом, ни кислородом, ни кровью, ни самой жизнью.       Он тонет, но Минхо не хочет, чтобы его спасали.       Бедра Джисона дергаются раз, два, а затем он, наконец, начинает двигаться, набирая собственный ритм.       Поначалу движения беспорядочны: он трется о лицо Минхо, не совсем в ровном темпе, то отталкиваясь, то опускаясь, в погоне за фрикциями, за той искрой, что разгорается внутри них двоих. Он делает это неаккуратно, постоянно сдвигаясь и извиваясь, пока не находит нужную позицию, нужный угол, позволяющий его телу растечься, мышцам расслабиться, а весу — прижать голову Минхо вниз, к подушкам.       От этого кости в шее Минхо хрустят, но это самое возбуждающее ощущение, которое он когда-либо испытывал в своей жизни.       У него стоит, до боли, но он не обращает на это внимания, не замечает, как пульсирует его эрекция и как мокрая ткань штанов трется о его чувствительную плоть, не давая ему даже малейшего облегчения, поскольку все его внимание сосредоточено на парне над ним.       Но это неважно.       Больше ничто не имеет значения. Ни пот, стекающий по лицу, ни боль в легких, ни огонь в пояснице, ни то, как бешено колотится его сердце. Ни жар, бурлящий в животе, ни то, как удовольствие Джисона смешивается с его собственным, пока он не перестает различать эти два запаха, не понимая, кто кого испепеляет живьем.       Джисон — это провод под напряжением, бомба замедленного действия, и Минхо хочет только одного: чтобы тот кончил, взорвался в его руках, чтобы ему было настолько хорошо, чтобы Минхо оказался единственным, кто сможет собрать его обратно.       Поэтому Минхо сжимает его сильнее, кончики пальцев белеют, а костяшки болят от того, как крепко он его держит, мимолетно задумываясь о синяках и следах, которые наверняка оставят его пальцы, а затем эта мысль сменяется низким, порочным чувством удовлетворения.       Синяки означают, что Минхо будет наблюдать за плодами этой задумки еще несколько дней, сможет скользить по ним губами, языком, зубами и слышать, как замирает дыхание Джисона, когда его тело вспоминает прикосновения альфы и реагирует на них, и фантомного трепета от этого достаточно, чтобы привести его организм в восторг.       Они — знак, флаг, поднятый высоко над телом Джисона, объявляющий всему миру, что Джисон принадлежит Минхо.       Что он помечен, что он занят.       Минхо едва сдерживает рык. Как бы ни кричали и ни умоляли его инстинкты: перевернуть Джисона на живот, нагнуть и сломить его, обнажить зубы, впиться клыками в шею Джисона и заново поставить свою метку на его коже, — логичная, рациональная часть Минхо все равно не теряет бдительности. Она напоминает ему, что для всего есть свое время, идеальный момент, который принесет ему удовлетворение и успокоит монстра, скрытого внутри.       В данный момент этого более чем достаточно.       В данный момент Минхо может довольствоваться тем, что его омега вот так, извивается над ним от удовольствия, доказательство этого стекает по его подбородку, забивает ноздри, затекает в горло, заставляя почти задыхаться.       Из него вытекает все больше и больше смазки, и каждое движение бедер — быстрее, сильнее, требовательнее — приближает Джисона к краю, заставляет его напрячься, как натянутая струна, как спираль, готовая вот-вот лопнуть.       Влажный, порнографический хлюпающий звук их движений становится все громче и громче, такой развратный и непристойный, но он не сравнится со звуками, вырывающимися из горла Джисона, непрерывным потоком полузадушенных просьб и ругательств, которые заполняют комнату вокруг них и обволакивают Минхо, удерживая мир на расстоянии сотни километров.       Когда спираль наконец, наконец, лопается, когда голос Джисона срывается и он выкрикивает имя Минхо так, словно это единственное слово, которое он знает, альфа тоже чувствует это. В том, как содрогается тело его пары, как сильно выгибается его позвоночник, и он опасается, что тот может сломаться, в том, как конвульсивно сокращается вход Джисона вокруг него, и в том, как стекает смазка, становясь слаще, гуще, почти сиропообразной.       Первая струйка спермы попадает ему на макушку, горячая и липкая, запутывается в волосах Минхо и сливается с пальцами Джисона, которые до сих пор утопают глубоко в его локонах.       За ней следует вторая, третья, и Минхо не знает, сколько времени они пробудут в таком состоянии, застыв во времени, пока оргазм Джисона будет продолжаться, выплескивая из его тела то, что тот отказывался выпускать все это время.       Он крепко обхватывает руками его бедра, его нос прижат так глубоко, насколько это возможно, его рот широко раскрыт, а глаза зажмурены, он берет все, что может получить от Джисона, жадно, порочно и собственнически.       Когда поток в конце концов прекращается и тяжесть тела Джисона исчезает — дрожащего, трясущего и едва способного удержаться без поддержки, — Минхо обнаруживает, что ему не хочется отпускать его.       Но пальцы в его волосах становятся нежными, мягко перебирая темные пряди, поглаживая макушку и медленно возвращая его на землю, пока Минхо не перестает держаться за Джисона так, будто от этого зависит его жизнь, а его внутренний зверь затихает, насыщаясь и подчиняясь, несмотря на то что член Минхо все еще болезненно тверд, натягивает штаны и требует своей разрядки.       Мягкое прикосновение к щеке заставляет Минхо поднять голову и впервые за целую вечность открыть глаза, чтобы увидеть улыбающегося ему Джисона — раскрасневшегося, затраханного, безумно счастливого и такого блядски красивого.       — Хэй, — шепчет Минхо, немного охрипший, немного ошеломленный и очень влюбленный.       Джисон лишь смеется, низко и тихо, проводит рукой по уголку рта Минхо, большим пальцем вытирая смесь смазки и слюны, а затем погружает его в рот Минхо, чтобы тот его тщательно очистил.       Альфа мычит, не торопясь, зажимает палец между зубами и игриво покусывает его в последний раз, после чего отпускает с неловким влажным чпоком.       — Хэй, — отвечает Джисон, наклоняясь вниз, пока его лоб не прижимается ко лбу Минхо. Его глаза полны тепла, в уголках морщинки, а улыбка на лице такая широкая и яркая, что у Минхо болят щеки от одного взгляда на нее.       Их связь гудит на заднем плане, умиротворенная и довольная тем, что его партнер счастлив, удовлетворен и сияет.       Минхо протягивает руку к затылку Джисона, запутывает пальцы в растрепанных, мокрых от пота волосах и использует их, чтобы притянуть ближе и сомкнуть их губы в ленивом поцелуе.       Джисон на вкус как мед, как приторный сахар, как смазка, все еще прилипающая к его вкусовым рецепторам.       На вкус Джисон — как его личный рай, и когда он проводит ладонями по щекам Минхо и отвечает на поцелуй, нежно посасывая более полную верхнюю губу Минхо, пока она не опухает и не краснеет под его прикосновениями, он знает, что омега чувствует то же самое.       Они целуются до тех пор, пока у обоих не перехватывает дыхание, пока легкие Джисона не начинают протестовать, и он вынужден отстраниться, чтобы со стоном рухнуть на грудь Минхо, зарываясь лицом в его шею, инстинктивно отыскивая такую же, как и у себя, метку и приникая к ней.       Минхо обхватывает Джисона, позволяя ему переплести их ноги, и плавиться в объятиях, пока он не перестает понимать, где кончается он сам и начинается его возлюбленный. Он мог бы держать Джисона вечно, никогда не отпуская, не позволяя ни малейшему атому существовать между ними.       Но тут он чувствует, как расширяются ребра, как Джисон делает глубокий вдох, и ясным, как день, голосом тихо спрашивает:       — Хён... а теперь ты дашь мне узел?