Идеальная форма

      — Криспен — мудак.       Бобы в псевдомясной подливе — вещь неоднозначная.       Особенно когда их готовит Бобби.       Черная плотная шкурка блестит так, словно их никогда не варили, а подали сырыми, закидав остальными продуктами от глаз подальше. Ну или случайно сыпанули в варочный бак, перепутав с крупой.       Пытаюсь проткнуть один вилкой, но безуспешно — боб скользит по подливе, цепляя собой капустные ошметки и шарики соевого мяса.       Сфера — это вообще идеальная форма.       Не куб и не плоский прямоугольник сдвинувшегося стола, царапнувшего ножками пол. С ободранными краями столешницы, на которой вытертый подносами пластик испещрен сеткой древних трещин и сколов. Как подробная топографическая карта с заломленными сгибами.       Или твердь земная с высоты птичьего полета.       Эш почти швыряет поднос, звякающий приборами, падает на жалобно скрипнувший стул, тут же вытягивая длинные ноги.       — Мудачье, блядь.       — Что вы опять не поделили? — слева от меня смеются, предвкушая очередную историю.       — Как всегда, — Эш пожимает плечами, устраиваясь на хлипком пластике. — Защита, проверка, смазка.       — Смазки мало не бывает, — движение справа двигает и без того шаткую конструкцию. — Во всех смыслах, да Эш?       — Иди ты, — Эш усмехается, вооружаясь ложкой. — Но согласен с тобой полностью.       Он почти всегда и все ест ложкой, зачастую игнорируя вилку и нож.       Или прямо руками, разрывая на кусочки сильными пальцами.       Дергаюсь, и проклятый боб почти выпрыгивает вперед, проскальзывая под вилкой и таща за собой ошметок капусты.       Пялюсь на блестящий коричневый след и на сам боб, застывший ровно посередине между нашими подносами, и только потом поднимаю глаза.       Эш бобы терпеть не может. Ни в каком виде — ни тушеные в соло, ни с добавками в виде капусты и других овощей, ни в похлебке.       Особую ненависть в нем вызывают саморазогревающиеся банки пайка — блестящие ребристые жестянки, с кольцом ножа-открывашки и яркой желто-коричневой этикеткой, на которой страшненький ребенок с гипертрофированной головой радостно открывает рот, куда запрыгивают эти самые бобы.       Эша от них просто воротит, но Бобби чихать хотел на чьи-то хотелки.       В этом они похожи.       Эша воротит, но он ест.       И вроде бы даже с удовольствием — не перестает жевать, подбирая куском хлеба растекшуюся подливу.       У меня же окончательно пропадает аппетит.       Эш жует, успевая отвечать на чьи-то вопросы, перекидываясь репликами с сидящими за соседними столами.       Успевает заполнить собою почти все пространство и без того тесной столовки, насквозь пропахшей тушеной капустой.       Жует и болтает, проталкивая в себя ненавистную пищу, прикрывая болтовней неприятие и отвращение.       Только никто этого не видит.       Не чувствует так, как чувствую это я — по чуть поднятому правому плечу, по напряженным пальцам, сжимающим ручку ложки так, что на суставах натянута кожа, по короткой паузе перед двойным глотком, когда дергается кадык.       По ногам, вроде бы расслабленно упирающимся в пол, но правая чуть согнута и сдвинута в сторону.       Совсем не предназначенная для спокойного обеда поза.       — А у тебя что нового? — читаю по губам и только потом понимаю, что обращается ко мне.       Только усилием воли и годами тренировок не даю себе дернуться и покраснеть.       — Ничего, — стараюсь смотреть ему прямо в глаза, но получается не очень.       Снова попался, как последний идиот.       Эш читает меня так же легко, как и я его — док мог бы нами гордиться.       — Уверен? — уточняет, будто я нуждаюсь в его сочувствии.       — Более чем, — давлю на корню поднимающийся изнутри гнев, двигая подбородком.       Такое же движение, выдающее с головой — оба неидеальны в своих реакциях.       Только у него они на порядок лучше, чем мои.       На несколько порядков, стремясь в бесконечность.       Я в сравнении с ним — заторможенная кукла, что дергает за веревочки любой желающий. А вот Эш давно перерос стадию деревянной поделки.       — Итан, — Эш открывает рот, а я чувствую знакомый холодок вдоль позвоночника.       Только он произносит мое имя так, что внутри переворачиваются кишки.       В прямом смысле этого слова.       «Итан» — и я лечу вниз на тарзанке, замирая от ужаса и хватая ртом ставший вдруг плотным воздух. Эш орет мое имя и машет руками, дергаясь таким же червяком неподалеку, а мне хочется его немедленно придушить.       «Итан» — и моя челюсть болит от чужого прямого удара, а рот наполняется кровью, когда пропускаю этот самый удар. И даже почти не больно — больно будет потом, когда выплюну на подставленную ладонь Эша окровавленный зуб. И больше от вида ободранных костяшек на его кулаке.       «Итан» — делаю вид, что нехотя доедаю поделенную на двоих банку проклятых бобов, от которых творящаяся внутри хрень становится невыносимее. И снова — когда на последнем переходе толкает в руки фляжку с оставшимся глотком воды, облизывая пересохшие, спекшиеся губы.       — Что? — стискиваю борта непонятно как оказавшегося в руках подноса. Наверное, схватил на полном автомате, защищаясь от мнимой опасности.       На одном из бортов — тонкий волосок трещины.       Если ударить об стол под нужным углом, та станет больше, а если приложить и силу — то и сам пластик треснет, обломившись острым осколком, которым легко можно разрезать не только тонкую человеческую кожу.       Хотя, вилкой было бы намного удобнее…       И когда Эш успел стал этой самой опасностью?       Понимаю вдруг, что все в столовке пялятся только на нас, и нехотя разжимаю пальцы.       — Может, поговорим? — спрашивает так, словно ничего и не было.       Словно это не я вскочил, как ненормальный, стоило ко мне обратиться по имени.       Спрашивает и смотрит, подняв голову — даже сидя все равно выше.       Шесть футов два дюйма и двести фунтов костей, мышц и отменной реакции на любое движение.       О чем с таким разговаривать?       — Привет, мальчики, — звонкий голос разбивает напряженную, прямо-таки искрящую обоюдным раздражением, тишину. — Что тут у вас?       Руби ходит так, словно на ее ногах не тяжелые армейские ботинки, а туфли на здоровенной шпильке, которыми она добирает себе рост.       Именно ее походка всех и отвлекает — узкие бедра покачиваются так соблазнительно, что все тут же теряют ко мне интерес.       — Снова бобы и тушеная капуста? — она с сомнением заглядывает в поднос Эша и кривит губы. — Фу, Бобби в своем репертуаре.       — Выполняет план по экономии топлива, — смеется кто-то из техников. — Даже перевыполняет.       — Итан, — Руби коротко кивает, ловко не встречаясь со мной взглядом, кладет руку на плечо Эша и прижимается к нему бедром. — Привет, детка.       От ее поцелуя в гладко выбритый висок начинает подташнивать.       — Итан, — Эш выпрямляется, скидывая ее руку, но меня уже мутит.       Я не против тех, с кем он спит. Я против именно нее.       — Мне надо идти, — придаю голосу мнимой занятости, которую может проглотить любой из присутствующих, кроме этих двоих.       — Итан!       — Увидимся на предполетном, — коротко киваю, прощаясь.       Сил хватает не только выйти спокойным шагом, но и на то, чтобы уже на выходе скинуть грязный поднос с остатками еды в специальный контейнер. Бобби, конечно, будет нудить, что кто-то перепутал баки, но мне плевать.       Эша я еще могу вынести, и даже поговорить с ним, но только не в комплекте с Руби.       Руби для меня — как красная тряпка для быка.       Вроде бы так правильно — вспоминаю варварский обычай из прошлого.       Только вместо куска ткани — учащенный пульс и боль в скулах из-за стиснутых челюстей.       И грохот ботинок по магнитным полосам на весь коридор.       Шиплю, ударяясь плечом об выступ технического шкафа, и только потом понимаю, что почти бегу.       И надо было ей появиться именно этим утром и именно в тот момент, когда я решил нормально пожрать?       Ладно Эш, от которого, видимо, мне до конца жизни никуда не деться. Но Руби?       Никаких социальных контрактов, никаких пересечений ни по работе, ни вне нее.       У нас даже предполетные в разных секциях проводятся — у женского состава свой медик и свои заморочки.       И столовка у них своя.       Раньше была общая, большая, на несколько сотен человек, слишком шумная, как по мне. Но и готовили там намного лучше.       До тех пор, пока ее не срезало во время метеоритного дождя случайным осколком из крутящегося на орбите мусора.       Хорошо, что никто сильно не пострадал — в ночные часы там почти никого не бывает. Пара трупов и несколько обморожений, плюс заваренный двумя слоями стали прямоугольник бывшего прохода в шестом отсеке.       А теперь еще и Руби.       Я ее и раньше видел, но не обращал внимания.       Эш как-то тарахтел над ухом, пытаясь вытащить в увольнение и обещая золотые горы сомнительных удовольствий. Рассказывал, что познакомился с классной девчонкой, даже пытался мне ее голо показать. Но сколько у него таких классных было?       Начиная от Мии на ферме, что водила отцовский трак одной рукой, до совсем юных медичек в академии, только только закончивших школу.       Руби тоже должна была пройти фоном.       Недолгой болезнью без осложнений — так, покашлял, выпил пару капсул и все прошло.       Не прошло.       Толкаю дверь рукой, забываясь — столько лет утекло, а когда вот так психую, забываю, что везде автоматика, и пытаюсь открыть.       Наверное, в подкорку въелось.       На том глубинном уровне, куда лучше не стоит заглядывать, чтобы не прилетело.       Дергаю верхнюю куртку и почти срываю с себя провонявшую капустой и бобами футболку. В угол комнаты отправляются и тяжелые берцы, перевернувшись и приклеиваясь подошвой к тянущейся вдоль входа магнитной полосе.       В душевой кабине тесновато, но это куда лучше, чем ловить чужие взгляды в общей, где нет ни дверей, ни перегородок.       Мне до них все равно — любой из полетного состава может по всей колонии голышом пройтись, не моргнув и глазом. Но именно сейчас — радуюсь, как в первый раз.       И на лимит плюю — в таком раздрае, что готов оплатить лишний расход, будто какой-то миллионер.       Горячая вода пахнет антисептиком и там, внизу, все воротят от нее нос. Но мы привыкли и не обращаем внимания.       Человек вообще много к чему привыкает, особенно если у него нет выбора.       По идее, я тоже должен привыкнуть?       — …четвертое крыло — четвертый сектор, остальные — повтор программы, — Криспен поджимает губы и щурится, готовясь к возможным недовольствам и возражениям, но обходится смешками и глупыми шутками, смысл которых от меня ускользает.       Он повторяет это на протяжении шести месяцев, каждые пять орбитальных суток, почти не заглядывая в планшет. И все эти шесть месяцев полетный состав не меняется.       Стискиваю зубы, игнорируя укол боли в левом виске, и упорно пялюсь на Криспена, пытаясь поймать ускользающий взгляд.       — Капрал, — напоминаю о себе, выждав положенные тридцать секунд и становясь прямо перед ним, так, что игнорировать меня у него больше не получается.       — Ваше расписание не изменилось, Вуд, — тянет он, мастерски отводя взгляд.       Или мне кажется, или все вокруг меня просто отлично научились этому приему.       — Я в порядке, — настойчиво давлю голосом.       На самом деле — действительно в порядке.       Почти.       Всего лишь один процент выше допустимой погрешности — тонкая волосяная линия, перекрывающая зеленую полоску. Ее и не видно почти, если не присматриваться. Но Криспен ведет себя как последний мудак.       — Ваша карта говорит об обратном, — он поджимает губы и наконец смотрит на меня, признавая мое присутствие как нечто надоедливое и мешающее работе. — Пока медицинский сектор не даст мне добро, вы отстранены от полетов, Вуд. И это не обсуждается.       Мудак.       Гребаный мудак, вот он кто.       Да у половины летного состава красные полосы в картах! А не допускают только меня.       Провожаю широкую спину Эша взглядом и беззвучно матерюсь — этот же самый Криспен не раз допускал нас к полетам после жестокой попойки. Такой, что даже пяти часов под чисткой физраствором было маловато. Но разрешал, понимая, что заменить некем.       А теперь замена нашлась, и меня тупо задвинули в угол, как старую сломанную мебель.       На ферме у Гамильтонов был сарай, куда складывалось все старье. Колония хоть и перестала лет двести как испытывать острую нужду в ресурсах, но продолжала бережно хранить ненужное и расставаться с этим ненужным не спешила.       И сейчас чувствую себя старым стулом, засунутым в самый дальний и пыльный угол.       Неужели Эшу без меня настолько комфортно?       — Мне очень жаль, Итан, — Криспен, о котором я уже успел забыть, трогает меня за рукав.       Можно подумать, мне нужна его жалость.       Я и Эша в детстве гонял только из-за гребаной жалости, пока тот не понял и не перестал относиться ко мне как к калечной зверушке. И тем более не позволю жалеть себя какому-то мудаку, имеющему капральские нашивки на рукаве, но самому ни разу не покидавшему стены станции.       Не отвечаю, игнорируя устав и рискуя нарваться на предупреждение, но что он сделает?       Самого ценного меня и так уже лишили.       Да и не понять этому мудаку, почему я так настойчив.       Не из-за Руби, как думают почти все, кто никогда не выходил в открытый космос на одном из старых, списанных еще во времена Первой колониальной, истребителей. А как раз именно из-за этих самых истребителей, в один из которых ты врос всей своей сущностью.       Буквально врос, связанный отводными трубками со старым куском металла, потрепанным временем, как пуповинами — нос, хвост, крылья. Даже бортовой интерфейс давно воспринимается не как чужеродное, а часть собственного организма, на время существующая извне.       Капралу не понять, почему каждый из нас так трясется над этими консервными банками.       Не понять, потому что только мы знаем, что это такое — чувствовать яростный жар солнца, не приглушенный плотным слоем атмосферы, на своей металлической шкуре.       Быть одной из крохотных пар зерен, несущихся в пространстве, опираясь кончиком крыла на невидимые человеческому глазу солнечные ветры. И знать, что кроме тебя то же самое чувствует еще один, до которого тебе не надо дотягиваться — ты и так его чуешь.       Осязаешь каждое мгновение полета, становясь единым организмом со множеством конечностей.       И это намного круче дурацкой тарзанки.       Капрал никогда не сможет этого понять, потому что ему так и не подобрали полетную пару. Что-то с психикой, хотя он никогда не участвовал в боевых действиях и всю свою жизнь просидел на станции, муштруя и следя за такими, как мы с Эшем.       Не сможет, потому что таким нужно родиться, как Эш.       Ну или быть специально выращенным, как я.       И уж тем более должны сойтись все звезды, чтобы полетная пара сформировалась после первой же загрузки, еще на стадии испытательных отборов.       А еще капралу никогда не понять, почему я так цепляюсь за Эша, игнорируя здравый смысл и фактическое положение вещей.       Не потому, что какая-то там Руби вертит хвостом у меня под носом, а потому что без Эша все, что выше стратосферы, мне отныне недоступно.       И от этого собственная жизнь враз становится бесполезной и ненужной.       — Итан, открывай.       Сейчас.       Прям немедленно.       Отворачиваюсь от мигающего картинкой визора с физиономией недовольного Эша, топчущегося в коридоре, к стене и закрываю глаза, будто это поможет.       Никогда не помогало — Эш игнорировал все препятствия, если вбивал себе в голову очередную важную и несомненно нужную ерунду. Игнорировал, таща меня за собой и заставляя этим поневоле втягиваться в малопонятные и порой бессмысленные игры. Или ситуации, как сейчас — день рождения для меня до сих пор пустой звук, как и десять лет назад.       Для меня и тысячи моих братьев, оставшихся в консервации стазиса под толстым слоем базальта далеко внизу.       — Итан, блядь, — судя по голосу, Эш начинает терять терпение. Но тем и лучше — поймет, что мне от него ничего не нужно, и наконец свалит в закат.       В яркий, слепящий жестким излучением, закат падающей за горизонт звезды, после которого перед глазами плавают желтые пятна, а в ушах тоненько звенит.       Разве не понимает, что только бесит своим упрямством?       Или забыл, сколько раз получал за ненужную жалость, пока наконец не успокоился и не перестал видеть во мне несчастненького, что необходимо всенепременно пожалеть. Даже его родители сообразили быстрее и стали относиться ко мне так же, как и к самому Эшу и его братьям и сестрам.       — Итан, я знаю твой код, но лучше открой сам.       Естественно, знает — первый полетный день, когда нас из стационарных капсул-тренажеров впихнули в черные матовые зерна, зависшие над стартовой площадкой.       Поэтому и сменил, сразу же, как только Криспен вручил мне тяжелый, запечатанный пакет с документами. Сменил на новый, неизвестный Эшу, потому что знал — тот просто так не отпустит.       Не отстанет.       Будет неловко утешать, зная, как сильно меня это бесит.       Фантазировать, что док и его медицинские приблуды наверняка ошибаются, и это они дали сбой, а не мой проклятый мозг, и что просто нужно все еще раз проверить.       Зная, что в сером пакете — огромный красный крест в графе «годен».       Убеждать, что это все — не приговор, и мне достаточно будет немного подлечиться и я вернусь в строй.       Упертый сказочник, блядь.       Все еще глупый и наивный, каким был много лет назад.       Словно забыл, что и почему я выбрал в тот раз.       — Итан, я предупреждал.       Выпрямляюсь резко — тело реагирует на движение само, подтверждая безошибочность медицинского заключения. Пока глупый мозг обрабатывает информацию, теряя драгоценные миллисекунды, все остальное действует на полном автомате.       Но для выхода в полет этого недостаточно.       — С днем рождения, придурок, — сделав два шага, Эш сгружает на прикроватную полку плоскую бутылку с мутным, сомнительного цвета, содержимым, и дурацкий кекс с потекшей и почти полностью сгоревшей свечкой.       Садится рядом, напирая и заставляя сдвинуться в сторону — совсем как в детстве.       — Откуда ты… — закрываю рот, не давая вертящемуся на языке вопросу выскочить наружу.       Он знает.       Конечно, он знает. Потому что сам…       — Ты всегда ставишь кодом значимые для тебя даты, — пожимает он плечами.       Нет.       — И ты знаешь, что я это знаю.       Нет.       Он просто не мог догадаться.       — Ты думал, я забуду?       Он знает меня настолько, что становится страшно. Хотя, какие могут быть тайны между теми, кого хоть единожды соединил интерфейс?       Однако Эш не мог знать, чем я заменю старый код.       Не мог ведь, правда?       Мы про ту ночь и не вспоминали даже — всем жарким, сухим летом, расцвеченным яркими вспышками метеоритного дождя до самой осени, когда оба получили назначение.       И если Эш когда-то сомневался в принятом решении, то я — ни разу.       Даже после его поцелуя.       Я был создан для неба, и никто не мог меня остановить, даже он.       Я был уверен, что меня никто и ничто не остановит — и очень жестоко ошибся.       — С днем рождения, — повторяется Эш, протягивая мне кекс.       Старый обычай, сохранившийся с незапамятных времен, еще задолго до моего рождения, и задолго до всего этого.       На ферме его любили и не пропускали никогда, превращая обычный в общем-то день во что-то значимое.       Мнимое на самом деле.       — Ты же знаешь, что у меня его нет, — дергаюсь, но отодвинуться некуда.       — Есть, — Эш толкается плечом — он придумал его сам.       До сих пор не знаю, сколько дней или недель бродил по полутемным коридорам в поиске выхода, который все же нашел.       Нашел, выйдя на свет, ярким солнечным утром, натолкнувшись на удивленный и испуганный взгляд какого-то мальчишки, оказавшегося Эшем. Именно этот день Эш и назначил днем моего рождения и отмечал его каждый год неукоснительно.       — Мне все равно, — отвожу взгляд.       — Врешь, — Эш вздыхает и вталкивает мне в руку крошащийся, смятый его пальцами, кусок теста. Облизывает липкие от сиропа пальцы и снова толкается плечом. — Итан.       На самом деле не вру.       Я был создан для полета, а не вот это все. И кому, как ни Эшу об этом знать.       Эшу, которому я рассказывал о своей мечте, лежа на холодной, колющей остатками срезанной травы, земле и расчерчивая ночное небо собственной рукой, обрисовывая невидимые из-за атмосферы связки созвездий.       Эшу, что решил, будто сможет ее разрушить своим поцелуем и просьбой остаться на ферме.       Эшу, который оказался просто идеальной парой, будто специально родившись в нужное время и в нужном месте.       А теперь у меня нет ни того, ни другого.       И вместо слепящего светила за спиной — проблемы с собственной головой, которые придется решать самому и без чьей либо помощи.       — Уходи, — выдавливаю через силу. — Мне не нужна твоя жалость. Вообще ничего не нужно.       — Я не собираюсь тебя жалеть, придурок, — Эш шумно выдыхает прямо в шею.       Горячий выдох скатывается по коже и тает под воротом форменной рубашки.       Все еще форменной — сегодня последний день моего права на ее ношение.       — И никогда не жалел, — Эш уже толкается головой, а не плечом. — Кстати, кекс я сам испек. Под чутким руководством Бобби, конечно, но сам.       Это не вода и не так нелюбимые им бобы.       Это просто кусок клейкого, плохо пропеченного в условиях пониженного тяготения, теста.       Это Эш и его дурацкие обычаи, которые мне до сих пор не понятны.       И этот самый последний, после которого больше уже ничего не будет.       Руби теперь должна мне миллион кредитов.       Пожалуй, потребую выписать чек на предъявителя на всякий случай.       — Он даже выглядит мерзко, — передергиваюсь, пытаясь представить, какой у этого изделия вкус.       Эш вообще не умеет готовить — даже вытряхнутые из банки бобы, просто прогретые на сковороде без лишних манипуляций в его исполнении превращались совсем в малосъедобную смесь.       — Я могу научиться, — Эш фыркает, будто сказал что-то смешное. — Мама, конечно, погонит меня со своей кухни полотенцем, но я всегда могу взять частные уроки. Кстати, у отца на дальних полях есть небольшой домик и там нас никто не будет доставать вопросами.       — Нас? — цепляюсь за его слова.       Цепляюсь, задавливая на мгновение вспыхнувшую было надежду на корню.       Никаких нас не было и быть не может, неужели сам не понимает.       — А как же Руби? — спрашиваю не то. Само вырывается, раньше, чем успел обдумать вопрос.       — А что Руби, — Эш хмыкает. — Она уже большая девочка, тем более что ей я ничего не обещал.       Хочу сказать, что имел в виду совсем другое — подобрать полетную пару довольно непросто, и нужной кандидатуры приходится ждать месяцами.       Но вместо этого снова ляпаю невпопад.       — Хочешь сказать, что готов променять это все на ферму, откуда сам же и сбежал в свое время?       — Хочу сказать, что готов отказаться от всего этого ради дурацкой фермы, да, — Эш кивает. — Потому что ты будешь там, а не здесь.       — Но я этого не хочу, — выпаливаю и дополняю, не давая ему вставить ни слова, — не хочу, чтобы ты опять переступал через себя и шел за мной, вместо того чтобы идти своим путем. Думаешь, я этого не понимаю? Мне не нужна твоя жалость, ты же знаешь.       — Я и не собираюсь…       — Все, — встаю, отталкивая его от себя, и отворачиваюсь — так проще сказать то, что собираюсь сказать. — Эш, мне не нужны твои жертвы, и я хочу, чтобы ты жил своей жизнью. А поэтому лучше уйди — мне еще вещи собрать надо. Иначе придется лететь потом на грузовом, а это такое себе удовольствие.       — Итан.       — Уходи.                     Утро привычно пахнет влажной землей, оставляя на языке кислый след просыпавшегося из мешка удобрения. Не смертельно, но лишний раз лучше не вдыхать глубже положенного. То, что не только заставляет твердое семя прорасти быстрее, но и убивает вездесущую черную плесень, явно не полезно для дыхания никому.       Толкаю в сложенную пластиковую пирамиду мешков с химикатами носком армейского ботинка, вслушиваясь в шорох высыпающихся из невидимой глазу дырки гранул, и жмурюсь, прикрываясь ребром ладони от внезапно ударившего в лицо света — солнце здесь, на ферме, выкатывается из-за горизонта так же внезапно и в полную силу, как и там, наверху.       — Доброе утро, Итан, — Мия глушит свою колымагу и спрыгивает на землю, поднимая сапогами новые клубы желто-коричневой пыли. — Слышал новость?       Это далеко не грузовой трак, которым она управляла одной рукой еще в пятнадцать, а настоящий стальной монстр со множеством рычагов, кнопок и переключателей. Многозадачный и древний, способный вспахать не только твердокаменную землю, но и разрыхлить ее до состояния пуха, засеять семенами, обработать от вредителей и убрать урожай.       — Какую? — привычно жму ее твердую горячую ладошку и на мгновение задумываюсь, что если бы не я, то быть бы ей сейчас миссис Гамильтон с кучей вертлявых черноволосых ребятишек.       — Джастин сказал, по новостям передали, что нашли еще одного мальчика, — Мия помогает мне стянуть тяжелый пластиковый чехол и щурится, словно поднятая ею же пыль попала в глаза. — Такого, как ты. Представляешь?       — Ага, — киваю и пожимаю плечами, собирая чехол широкими складками. — И что?       Это все равно должно было произойти — рано или поздно.       Ошибка, которая разбудила меня, повторилась и повторится еще в будущем.       И не раз.       Ошибка, из-за которой еще не сформировавшийся нужным образом организм будет выброшен в реальность раньше времени, и дай боже, если ему на пути попадутся такие же, как Гамильтоны.       И как Эш.       — Разве тебе не интересно? — Мия останавливается и смотрит на меня сверху вниз, пока, присев, распутываю цепь на шасси. — Это же один из твоих братьев, так?       Только меня это не касается от слова совсем.       — Не брат, — понимаю, что ждет ответа и не отвяжется. Но и щадить ее чувства не намерен. — Я. Стопроцентная, идеальная копия героя Первой колониальной, капитана Третьего летного звена, бригадного генерала Итана Вуда. Вернее, еще одна копия из двух тысяч.       — Клон? — Мия удивленно хмыкает.       — И надеюсь, более удачный, — отталкиваю цепь ногой.       Никуда эта жестянка не улетит без меня, но по правилам полагается фиксировать, и я соблюдаю эти правила.       Сомневаюсь, что вообще сможет подняться в небо — легкий двухмоторный самолетик, который и назвать им стыдно, собран из всяко-разного и чудо, что еще заводится. Но Джош Гамильтон сказал, что он на ходу и требует небольшого косметического ремонта.       Да, я вернулся на ферму, хотя и было очень стыдно.       Но куда мне было идти — без специальности, нужной на земле, без опыта, родственных связей и с красноречивой пометкой в личном деле. Не в бункер же возвращаться? Да и не получилось бы — автоматика там настроена так, чтобы только выпускать изнутри, но не впускать кого-то извне.       Еще неизвестно, что со мной будет через год, и не превращусь ли я в трясущийся и бесполезный овощ, годный только для переработки в компост.       Старый ангар на краю бескрайнего поля, защищающий от жары и сезона дождей, скромная оплата за непыльную работу и отсутствие косых взглядов и бесконечных вопросов — вот и все, на что я променял возможность быть выше и дальше всех.       Джош достаточно тактичен, чтобы не задавать лишние вопросы, а Мие все равно, лишь бы ее любимый монстр был на ходу.       — Уверена, что кто-нибудь из общины заберет его к себе, — Мия толкает носком сапога кучу мешков и тут же чихает, закрывая рот рукой. — Фу, как воняет.       — Надеюсь, ему повезет больше, чем мне, — отступаю, чтобы не надышаться.       Отступаю, игнорируя ее красноречивый взгляд — конечно, Гамильтонам я бесконечно благодарен. Просто без контекста мои слова звучат для нее ужасно, но о своих проблемах я не собираюсь рассказывать всем подряд.       Мия не из болтливых, но чем больше людей об этом знают, тем быстрее распространится это знание — как распыляемое над полями удобрение.       — И если обмен любезностями на сегодня закончен, давай работать.       Земля внизу похожа на старое лоскутное одеяло.       Не привычный, окутанный голубой дымкой, повисший в бескрайней черноте, легкий шарик, а штопанное, с неровными многоугольниками заплат, полотно.       Желто-коричневые квадраты выспевшей кукурузы, желто-зеленые полоски сои, фиолетовые пятна созревающих бобов — один из местных сортов, дающий несколько щедрых урожаев за сезон. Ярко-зеленые кругляши капустных плантаций и нежно-розовая дымка картофельных полей. И только у самого горизонта — рыже-ржавая полоса далекой, подсвеченной ярким солнцем, пустыни, откуда горячий ветер иногда приносит мелкие песчинки, скрипящие на зубах.       Не уверен, что содержимого баков хватит покрыть хотя бы половину пути.       Кошусь на мигающий синим огонек на приборной панели, сигнализирующий об опустевших емкостях с удобрением, и разворачиваюсь на посадку.       Сглатываю и в который раз отгоняю дурацкую мыль проверить, насколько эта жестянка маневренна и как долго сможет планировать, пока не войдет в штопор.       Ни Джош и его семья, ни другие фермеры не заслужили огромной дыры в земле и половины сгоревшего урожая по моей вине.       И если вдруг это когда-то случиться, то только не специально.       Единственно что радует — это короткий разбег, и, как следствие, такой же короткий тормозной путь. Узкой полосы утрамбованной земли за ангаром как раз хватает, чтобы остановиться почти у самой стены и заглушить двигатель.       Закрываю глаза и глубоко дышу, унимая колотящееся в горле сердце.       Сижу так до тех пор, пока зенитное солнце не начинает печь затылок через прозрачное стекло кабины, и только потом выбираюсь наружу.       Если не тратить время на всякую ерунду, то до заката можно сделать еще три рейса — запаса мешков с удобрениями как раз хватит, чтобы распылить над самым дальним участком, что граничит с полями другой семьи. Правда, я и без того опережаю график, но все лучше, чем сидеть и пялиться в стремительно краснеющее небо без дела.       По итогу делаю всего два круга — на третий раз двигатель просто отказывается заводиться по неизвестной причине.       — Серьезно? — пялюсь на остывающий в тени ангара кожух и пытаюсь провести аналогии между начинкой истребителя и этим старьем.       Я не механик и так глубоко вникать в работу механизма нам было без надобности. Только знание интерфейса, который вкладывал в голову все нужные знания после подключения. И среди них не было тех, что рассказывали, как починить древнее, ржавое ведро с болтами. Если поломки случались, то исход был одним.        Едва удерживаюсь, чтобы не пнуть несчастную железку в шасси, и накидываю чехол, прикрывая от ежевечернего в это время года, предзакатного, дождя. Короткий, но сильный ливень прибивает поднявшуюся за день пыль и насыщает воздух свежим озоном, и если бы не он, кто знает, смогли бы люди выращивать в этой части материка хоть что-то.       Не вижу смысла закатывать самолетик в ангар — даже если промокнет, то в такую жару к утру просохнет полностью. А если сломался окончательно, то уже и неважно, в каких условиях его оставили на ночь.       Разглядываю пока еще чистое и ясное небо и раздумываю, стоит ли позвонить Джошу и сообщить о поломке, или все-таки собраться с силами и дойти пешком. Если идти напрямую через поля, то до фермы можно добраться за пару часов и вернуться как раз после дождя, не промокнув при этом насквозь.       Линда каждый раз зазывает на ужин, и уверен, что мне и слова не скажут, если вдруг окончательно тронусь умом и соглашусь принять это предложение. Но видеть родителей Эша сейчас — выше моих сил.       Сейчас, когда только начинаю смиряться со случившимся, уговаривая себя, что сделал все от меня зависящее.       Поэтому лучше звонок.       Короткий, по делу и без лишних эмоций, разговор и снова благословенная тишина.       Вытираю вспотевшее лицо и обхожу ангар по натоптанной мною тропинке, и почти вздрагиваю, услышав ответные, тяжелые шаги.       Мия снова решила попытать удачи?       Почти месяц назад она вот так же приперлась ко мне под самый закат, прихватив с собой бутылку спиртного, и я узнал о себе и об Эше много чего нового.       Усмехаюсь криво — в отличие от Эша, ни она, ни другие особи женского пола меня не интересовали.       Только звездное небо над головой, а не это вот все.       Усмехаюсь и выхожу на солнце, щурясь от его слепящего света, готовый ко всему, что приготовила мне судьба.       Хуже чем есть все равно уже не будет, верно?       Выхожу и тут же останавливаюсь, сглатывая враз ставшим сухим горлом.       Эш у входа в дом оборачивается и пялится на меня в ответ.       Не в летной форме — черной, ладно сидящей по фигуре, а старой, почти забытой мною, потертой кожаной куртке, которую он расстилал, чтобы не лежать на холодной земле, и таких же потертых, запыленных джинсах, обтягивающих идеально длинные ноги.       С тяжелым даже на вид, набитым чем-то, рюкзаком за спиной.       С тем самым выражением лица, которое всегда означало: «Я решил. И ты меня не остановишь».       — Ты… что тут делаешь? — спрашиваю, как последний дурак, хотя и так уже знаю ответ.       Ведь знаю же?       — Я ушел, — Эш пожимает плечами и сбрасывает рюкзак себе под ноги. — Просто ушел.       И от этой простоты у меня перехватывает дыхание.       — Зачем? — единственное, что сейчас могу из себя выдавить.       Единственное, во что вкладываю все свои вопросы.       Как он теперь без всего?       Без неба и темной бездны под ногами.       Без единения с чем-то, что старше и выше тебя на века.       Без тех, кто за много лет стали его второй семьей.       Без собственной значимости и принадлежности к чему-то большему, чем к одному из тысяч подобных клочков земли.       Привязанный отныне к этой самой земле.       — Там меня больше ничего не держит, — Эш будто читает мои мысли. Морщится и отводит взгляд, разглядывая обитые потемневшими дощечками стены. — Это была твоя мечта, не моя. И когда ты ушел, там для меня ничего не осталось. А здесь есть.       — Здесь? — облизываю пересохшие губы. — Здесь только жара, солнце и песок, Эш.       — Не только, — Эш дергает плечом. — Разве ты — ничто?       — Я? — от его слов становится только хуже. Потому и не люблю длинные разговоры ни о чем. — Я давно сломан, ты же знаешь. Мой мозг… — я стучу пальцами по виску. — Это не исправить, и не починить.       Такой же сломанный, как и дурацкий самолетик в ангаре за спиной.       На его месте я бы и время не стал тратить на такого…       — Я знаю, — отвечает Эш упрямо. — И что? Я не считаю тебя сломанным, а до остальных мне и дела нет. Итан…       Снова мое имя, мое и еще тысячи других, идентичных мне.       Но почему-то уверен, что их никто не будет называть так, как это получается у Эша.       — Хочешь холодный лимонад? — вспоминаю еще один из старых обычаев.       Не знаю, насколько близко у меня получилось повторить оригинал, но честно пытался вспомнить, как делала его Линда для нас с Эшем.       Не знаю, зачем вообще приготовил — даже забыл предложить Мие.       — Лимонад? — Эш озадаченно смотрит на меня, явно растерявшись.       — Гостям ведь положено предлагать холодные напитки, — морщусь, вытаскивая из памяти нужные слова.       Это ведь все, что у меня осталось — пользоваться тем, что есть в памяти. Зачастую невпопад происходящему — наверняка еще один выверт бестолкового разума.       — Да, хочу, — Эш согласно кивает. — Итан…       — Жарко, — прохожу мимо него и толкаю незапертую дверь. — И дождь скоро пойдет. Думаю, тебе стоит остаться на ночь.       Утро привычно пахнет влажной землей — дождь зарядил на всю ночь, что довольно большая редкость. Но оно и к лучшему — слой песка под плодородной почвой поглотит лишнее без остатка, а вот растениям в самый раз.       Вздрагиваю от упавшей на макушку холодной капли и поднимаю голову, пытаясь высмотреть возможную дыру, через которую сочится вода — лужа возле чехла красноречиво намекает о ее наличии.       — Что, протекает? — Эш, неслышно подошедший сзади, широко зевает и потягивается, заводя руки за голову. — Или не сильно?       — Пока не знаю, — пожимаю плечами.       Я, в отличие от него, почти не спал ночью, вслушиваясь в барабанящий по крыше дождь, и сейчас чувствую себя не очень хорошо. Радует только, что успел удобрить все участки и теперь не придется краснеть из-за невыполненной работы.       — Хочешь, залезу на крышу и проверю, — предлагает Эш, прозевавшись.       За три дня он успел починить кран в душевой кабине, прикрутил разболтавшуюся крышку электрочайника и даже влез во внутренности снятого с самолета двигателя, притащив его в дом и разложив на обеденном столе.       Заполнил собой все свободное пространство, совсем как раньше, еще до того, когда мы получили свои назначения.       Напомнив одну почему-то забытую мною вещь — накануне назначения я на короткий миг, буквально на мгновение, задумался о том, что буду делать, если Эш не прошел отбор и мне придется лететь одному.       Ни разу не вспоминал об этом, а вот сейчас вспомнил, наблюдая за тем, как Эш внимательно осматривает потолок ангара. И уверен, что это не игра разума, а правда.       — Еще чего, — качаю головой, вытирая влажную ладонь прямо об куртку. — Чтобы упал оттуда и сломал шею?       — С чего вдруг? — Эш смеется. — Можно подумать, ты расстроишься.       — Конечно расстроюсь, придурок, — толкаю его плечом. — Ты ведь понимаешь, что вокруг на мили только поля и никакой медицинской помощи?       — Я знаю, — Эш снова смеется. — Я ведь тут родился, забыл?       Нет, конечно.       Ничего я не забыл.       Пока еще.       И, надеюсь, если это произойдет, то не скоро.       А пока у нас полно дел, и в четыре руки с ними справляться намного проще. Тем более что выгонять мне его больше некуда — я сам тут нахлебник, в отличие от самого Эша.       — Я все помню, — отвожу от него взгляд и выделяя второе слово.       Действительно помню, пока еще.       Надеюсь только, что болезнь не затронет память — не хотелось бы забывать то, что мне удалось испытать.       Даже невкусный, липкий кекс Эша.       И тем более самого Эша.       Отворачиваюсь, чувствуя спиной его взгляд, и поднимаю голову, разглядывая промытое дождем, ярко-синее небо, которое отныне мне недоступно.       — И если то твое предложение еще в силе, то я согласен.