Односпальная кровать

Простыни все ещё пахнут ненавязчиво-горько, как кофе на рассвете и его губы. Хенджин помнит все слишком хорошо, до стягивания груди и тошноты в глотке — помнит об обещаниях, которые давали оба и оба же нарушили. Он лежит на кровати, всматриваясь в потолок. Воздух такой тяжёлый. Трудно дышать, словно не получается набрать в лёгкие кислорода, а кончик носа щекочет этот терпкий запах… Хенджин помнит. И парфюм Феликса тоже был горьковатым. — Феликс, — произносит одними губами, только сейчас осознавая, как приятно звучит его имя… Такое нежное, прямо как его обнаженная кожа по ночам. Хенджин прикрывает глаза и потирает подушечки пальцев друг о друга… На ладонях фантомно чувствуются венки шеи, которые он прощупывал у Феликса в поцелуе. Он помнит, как тот сглатывал, не отрываясь от поцелуя, как едва отстранялся и дышал у уголка рта… Как от его голоса ознобом пробирало по спине и как блестели его глаза в полутьме комнаты. Односпальная кровать всегда была для них слишком тесной, но они все равно спали вместе. Хенджин закидывал на Феликса ногу и тихо смеялся ему на ухо, пока тот в ответ кусал у кадыка и скреплял руки на лопатках. Вяжет на корне языка. Хенджин знает: это слезы, которые он так старается сдержать. Расписание забирало у них все силы, но они всегда были друг у друга: снимали втайне от компании квартиру, скромную, в тихом районе, и каждую ночь посвящали любви настолько возвышенной и чистой, что одно воспоминание отзывается резкой болью в подреберье. Так хочется разрыдаться, покричать в подушку, почувствовать солоноватый привкус на кончике языка… но у Хенджина не получается. Он лежит на этой односпальной кровати, которая была ради совместных ночей, и, раскрыв ладони, прощупывает ледяную простынь рядом. Феликс никогда не хотел большой постели. Ему нравилась эта тактильность и неудобство, которое они доставляли друг другу… А ещё ему безумно нравилось, что в такой близости так приятно, легко целоваться. Хенджин помнит. Поздно, когда луна осторожно заглядывала в приоткрытое окно, Феликс касался его щеки, ощупывал раковину уха… Он высматривал лицо Хенджина, пусть наверняка ничего и не видел, и улыбался так ярко, что Хенджин на секунду перепутал глубокую ночь с ранним утром. Они обменивались обещаниями быть вместе до гибели мира. Это был первый день, когда они въехали. Оба были уставшими до боли в ногах и слабости в плечах, но спать совсем не хотелось. Ради экономии места — а может, просто чтобы быть ещё ближе — Феликс закинул бедро на Хенджина и слегка привстал. Его светлые волосы отражали лунный свет и были похожи цветом на жемчуг: именно в это мгновение Хенджин решил подарить ему такого же цвета серьги или кольцо. Он сделал это через полгода. — Завтра рано вставать… — полушепотом говорил Феликс, пока Хенджин пытался сдержать дрожь от его голоса и непозволительной близости. Они одни… Никто не узнает, не посмотрит — никто не помешает им разбиться о постель любовью. Хенджин коснулся его запястья и крепко сжал, останавливая поглаживания. — Да… Хочешь спать? Он поднес его пальцы к своим губам и едва ощутимо коснулся: Феликс ответил сбитым вздохом. Это было похоже на внезапную волну в тихий штиль, это было похоже на землетрясение посреди уснувшей ночи — это было слишком, чрезмерно, чересчур… Отозвалось жаром внизу живота — болезненно и согревающе. Феликс покачал головой. Почему-то Хенджин подумал, что он улыбался. Горьковатый парфюм, но до одури сладкие губы: Хенджин помнит это так, словно все случилось только вчера. Как Феликс склонился первым, как он ненавязчиво коснулся уголка рта и лишь после подключил язык… Как он тихо-тихо причмокивал, как менял угол, как отстранялся, щипая за губы и легонько кусаясь. Он любил путаться в волосах Хенджина на затылке, любил прижиматься грудью так, что чувствовалось его сердцебиение — Хенджин же прощупывал пульс на чужой шее, согревая пальцы о бархат кожи. И каждый поцелуй был долгим, игривым и мягким — каждый поцелуй Хенджин помнит так, словно это случилось только что. И даже вкус, и теплота губ Феликса чувствуется прямо сейчас… Ах как же клокочет разбитое сердце под ребрами — единственное, что у Хенджина осталось. Он открывает глаза и привстает на кровати. Рядом — окно с беспросветной тьмой: даже луны нет на небе, которая рассказала бы о их первой близости. Но Хенджин помнит. Помнит его пальцы под ремнем своих джинсов: помнит, как Феликс целовал его под ухом и ластился, как котенок, приставая, ворочаясь на постели… Хенджин тогда прихватил его у талии и, крепко сжав, зафиксировал на одном месте. На улыбке он спросил: — Что ты делаешь?.. А Феликс любил его — любил так сильно, что не боялся говорить об этом открыто и искренне. Поэтому он засмеялся прямо у линии челюсти Хенджина, податливо оставаясь в его руках, и низко ответил: — Люблю! Я люблю тебя. Ещё скажи, что мне нельзя! А ему можно все, и он это знает, поэтому бессовестно пользуется положением. Хенджин улыбался ему в ответ, и в это мгновение ненамеренно повел бедрами вперёд… А дальше — Феликс скользнул рукой глубже, а дальше — его горячая ладонь у основания члена. Хенджину казалось, что он вознёсся на седьмое небо, когда Феликс, крепко сжимая, не отпускал его, когда прижался в ответ сам… Хенджин ощущал его возбуждение через ткань, и одежда казалась такой лишней! Он помнит, как сменил положение, как рывком перевернул Феликса и оказался сверху. И как Феликс, сдерживая смешок, свободной рукой гладил его по плечу и шептал: — Меня бросает в дрожь, когда ты надо мной. В эту секунду были стёрты все условности и правила, в это мгновение Хенджин раскрылся совершенно с другой стороны: он помнит, как раздевал Феликса, помнит, как звенела бляшка его ремня в абсолютной тишине комнаты. Помнит ритм его дыхания, когда он выгибался в пояснице навстречу пальцам; помнит, как Феликс просил — умолял — войти в него, пока Хенджин изо всех сил пытался держать себя в руках, чтобы не сделать больно. Помнит также, как кончил через два толчка. Хенджин усмехается, прикрывая глаза. Так нелепо. Настолько переволновался, что Феликсу пришлось минуту его успокаивать — и после они продолжили. От стен дрожали их голоса: звенели в воздухе, прерываемые неровным, громким дыханием и влажными звуками. У Хенджина кружилась голова от удовольствия, и ему было так хорошо, что он почти ничего не помнит… Кроме своего имени, которое Феликс хрипел в самом конце, кончая ему в руку. Хенджин поднимается и подходит к подоконнику. Как же холодно. Дует из приоткрытого окна: мороз по коже возвращает в настоящее время, и только сейчас приходит осознание: прошло уже три года, как они расстались. К сожалению, это Хенджин тоже помнит. Они жили вместе полтора года: достаточно, чтобы быстро вспыхнуть и так же быстро остыть. Феликс стремился все выше и выше, а Хенджин ушел на хиатус: оторванный от групповой деятельности, дома он ждал свою любовь с замиранием сердца… Пока Феликс не начал его раздражать. Порой он задерживался. Часто не предупреждал, что вернётся пораньше. Это такие мелочи, но Хёнджин, наблюдающий за победами группы лишь издалека, ощущал себя несправедливо покинутым. Забитый работой и репетициями Феликс вел себя холоднее обычного: просил его не трогать, грозился в скором времени съехать и упал с головой в игры. Сейчас Хенджин скажет, что это он сам виноват во всем произошедшем, но в тот день считал, что все из-за Феликса. Каждый раз они ссорились все громче и серьёзнее: однажды Феликс ушел ночью и вернулся лишь следующим вечером. А Хёнджин от беспокойства сходил с ума. И, может, они и тогда любили друг друга. Может, следовало лишь подождать… Но однажды после промо нойзи Феликс пришел домой и сказал: — Я возвращаюсь в общежитие. Хенджин так хотел побыть один, так желал немного отдохнуть, что вместо тепла и понимания бросил холодное: — Хорошо. Тогда он думал, что они разошлись мирно: без обсуждения и суеты, без криков и ругани… Сейчас Хенджин понимает: это была тихая ссора, которая сделала их чужими людьми: от Феликса осталось лишь кольцо с крупинкой жемчуга, которое было подарено на год отношений. Он закрывает окно: ему хватает холода внутри, чтобы не хотеть мёрзнуть снаружи. Разворачивается и окидывает комнату взглядом: Хенджин впервые за несколько лет вернулся сюда, в эту квартиру, чтобы вспомнить о том, чего у него никогда больше не будет. Пора идти. Он закрывает шторы. Подхватывает сумку со стула у кровати, идёт в коридор… Поворот ключа в замке. Он знает, кто это. Он надеется, что это он. Хенджину кажется, что он уже чувствует этот горьковатый запах чужого парфюма… И в ладонях снова ощущается жар его кожи. Феликс открывает дверь и с удивлением замирает на пороге. — Ты здесь? Хенджин забывает все слова и буквы, с трудом собирает крохотное предложение и говорит с придыханием, негромко: — Я тут. Они снова одни. Никто не помешает, никто не найдет, никто не застанет их здесь… И Хенджин стоит в коридоре, рассчитывая, что Феликс сейчас развернется и уйдет, когда тот делает шаг вперёд и скидывает обувь. — Мы так и не поговорили тогда, — начинает Феликс, и Хенджин понимает, как дрожат колени и сушит горло… Он слишком хорошо все помнит. Поэтому спрашивает: — Тебе есть что сказать? — Нет, но я хотел кое-что сделать. Феликс не успевает приблизиться, как Хенджин мгновенно считывает его намерения. И в их первый поцелуй в этой квартире, и в их первую близость именно Феликс был инициатором, тем, кто не боялся действовать. Хенджин помнит это слишком хорошо, поэтому рывком хватает его за кисть, тянет на себя и ладонью ведёт по шее… Феликс рвано выдыхает настолько близко, что трепетом отзывается сердце глубоко внутри. Разбитое, так никого и не полюбившее сердце. Он не вырывается, не уходит… Он смотрит прямо в глаза. — Поцелуй меня. Хенджин целует. Целует как в первый и последний раз, целует, как море — пляж, как солнце — горизонт, как дождь — крыши… Целует, не в силах пошевелиться, а Феликс отзывается на ласку, запускает пальцы в волосы на затылке… Так же, как он делал всегда. За три года он совсем не изменился. И Хенджин скоро понимает, что Феликс дрожит. Ребром ладони чувствуется его холодное пальто, слегка влажное из-за сырости на улице. Поэтому Хенджин, отпуская его кисть, ведёт рукой по груди, приподнимая и скидывая верхнюю одежду. Феликс послушно мнет плечами — пуф! — и уже в свитшоте делает шаг вперёд, вжимаясь бедром. Хенджин отстраняется, кусает его за кончик языка, после губами щипает его губы… Он отчаялся, запутался — он так скучал, так хотел побыть наедине хотя бы ещё один раз… Воздух кажется таким легким. — Я люблю тебя, — шепчет Хенджин, пряча нос у основания шеи. — Я так люблю тебя, боже, так люблю… Прости меня, прости, я должен был остановить тебя, когда ты уходил. Феликс зажмуривает глаза и часто-часто моргает. Хенджин слышит улыбку в его голосе: — Прости. Мне никогда не следовало уходить. Эта небольшая квартира в тихом районе, эта односпальная кровать, эти ночи вдвоем так близко, как только возможно — они оба помнят каждое мгновение вместе так, словно все было только вчера. Время обновить воспоминания.