Сгусток чувств

      Стук. Пальцем по двери, кулаком по дереву. Пытается достать в самой глубине, пытается коснуться.       Стук. Каплями по оконному стеклу, водой по белой раме. Успокаивает, зазывает.       Стук. Сердцем внутри грудной клетке, пульсацией крови в венах. Непонятно, зачем.       Слишком много этого назойливого стука в жизни. Слишком много предметов вокруг, слишком много внутренностей в теле, которые будто не ощущаются вовсе. Ощущается пустота. Если прислушаться и зайти немного дальше вен, чуть глубже сердца, можно услышать ее. Она звучит громче всего остального и заполняет уши, от нее зябко и одновременно тепло, одновременно забавно и грустно, хочется то ли кричать, то ли смеяться. А может и все сразу.       А может вообще ничего.       — Пожалуйста, открой дверь.       Зачем? Зачем ее открывать? Зачем тебе просить? Зачем тебе залезать в гнилое нутро и путаться в сорной траве? Вырви ее с корнем. Вырви меня с корнем из своей жизни.       Становится еще холоднее. На улице бушует гроза, окна зашторены. Батарея греет, но почему-то тело то и дело пробивает дрожь, мерзкая судорога, которую не выходит сдержать. Может, от недосыпа. Батарея греет, спина ощущает это довольно отчетливо, розовеет и пытается достучаться до головы, чтоб спастись от ожога. Голова не отвечает. Сердце, кажется, не бьется.       — Я не знаю, что с тобой там, — конечно, не знаешь. И самому непонятно, почему тело вдруг превратилось в безвольную слизь. — Но мне хочется узнать. Меня это беспокоит, — когда в последний раз он говорил что-то настолько искреннее? Когда признавался в этом хотя бы самому себе? — Поговори со мной, пожалуйста, — голос ломается. Нет, вряд ли. Наверное, просто показалось.       Внезапно обнаруживается, что легкие все еще работают. Из горла выходит хрип. Мышцы расширяют грудную клетку, кислород расталкивает ребра в разные стороны, начинает казаться, что он вот-вот просочиться сквозь дыры меж костьми и он лопнет, как воздушный шарик. Как долго он не дышал?       По сосудам останавливает поток гниль, она набухает и разрастается, как лед в трубах особенно жестокими зимами. Тело превращается в грязную ватку.       — Эй… — ты все еще здесь? Уходи. — Я знаю, что ты слышишь меня. Я буду говорить до тех пор, пока ты не ответишь.

Зачем?

      К горлу подкатывает ком. Сложно понять, тошнота ли это от голода или слезы. С чего бы здесь быть слезам? Он сомневается, что его тело в состоянии осилить такой сложный процесс.       — Цинсюань, — кто это такой? он не может понять, — я тоже скучаю.       «Тоже»? О чем ты говоришь? Разве я испытываю это?       — Мне тебя не хватает. Мне без тебя не хочется, — выражение звучит по-детски. Слишком знакомо.

— Пожалуйста, не уезжай. Я без тебя не хочу, — слезы. Грохот сердца внутри, рвущиеся связки и легкие, зарождение очага плесени у сердца, темнота перед глазами. Везде. Темнота, темнота, темнота.

      — Я… — по ту сторону замолкают. Почему-то это ощущение вновь возрождает в теле способность к работе. Чуть яснее ощущается жжение глазах, будто его достали из огромного облака, где чувствительность нулевая. — Прошу тебя, открой, — всхлип.       Ши Цинсюань достает из кармана телефон. Открывает чат, где с десяток пропущенных и сорок два непрочитанных. Набирает жесткими, негнущимися, будто замершие деревяшки, пальцами.

«Не плачь»

      По ту сторону на миг смолкают. Потом раздается торопливое на сбитом дыхании:       — Ты здесь, — собеседник будто сейчас начнет тараторить так, как обычно это делал он сам. Сегодня он какой-то странный. Если не брать во внимание, что Хэ Сюань чудак сам по себе. — Я рад. Спасибо, — Цинсюань хочет спросить, за что он благодарен, но букв почему-то не видно. Что-то капает на телефон, горло дергается от жгучей боли. Слышится его собственный голос, словно зовущий на помощь. — Эй, ты плачешь? Пожалуйста, послушай меня. Я знаю, что тебе одиноко. Я помогу тебе, только впусти, пожалуйста, — он звучит перепуганно.       За те годы, что они знакомы, он никогда не был таким. Цинсюань начинает сомневаться, что правильно определил человека по ту сторону.       — Прости, что никогда не говорил тебе этого. Спасибо, что дал мне время. Я больше не буду мучить, — он говорит тихо, но его слова почему-то сравни взорвавшейся петарде. — Ты знаешь, что мне нужно было время, чтобы принять чувства. Я очень благодарен тебе за то, что ты мне его дал. Я готов ответить. Последнее, о чем я тебя попрошу — выслушай.       Выслушать? Он ведь уже слушает.       — Открой, пожалуйста.       Цинсюань, прислоненный к двери с обратной стороны, слышит чужое сбитое дыхание. Может быть, свое тоже. Он только сейчас наконец осознает, что дышит и действительно находится здесь. Осознание причиняет боль, и хочется вернуться обратно в неведение.       Щелкает дверной замок.       Фигура в темном по ту сторону тут же подскакивает, врывается внутрь, ломает грань меж тишиной и бурей.       — Цинсюань… — он останавливается рядом, сдерживая желание прикоснуться. Он смотрит на заплаканное, растерянное лицо и чувствует, как внутри что-то ломается.       Его Цинсюань никогда не запирался так в одиночестве, не прятался, когда было больно. Хэ Сюань никогда не хотел видить его таким разбитым.       Цинсюань инстинктивно хватается за его рукав и тут же удивляется самому себе. Втягивает воздух, раскрывает глаза и смотрит на ткань черной кофты в своих пальцах. Ощущает ее так четко, что от этого становится больно.       — Можно обнять тебя? — голос сел, он почти шепчет, пытаясь не спугнуть раненного котенка. — Тебе, наверное, сложно напрямую сказать, что да. Я понимаю. Просто дай знать, если ты против, — и притягивает к себе, уткнув лицом в шею. Гладит по горячей от жара батареи спине, дышит рядом с ухом, бьет запахом шампуня в нос вместо вновь потерянного воздуха.       Для Цинсюаня это слишком, и он пытается что-то спросить, понять, но выходит лишь невнятное мычание, он отпускает рукав кофты, чтобы вжаться ближе и руками сгрести так, чтоб точно не ушел.       — Я рядом. Теперь я рядом, хорошо? — Хэ Сюань становится спокойнее. Цинсюань обнимает все также крепко, не позволяя выбраться из хватки. Он впервые даже не пытается.       — Когда ты уехал, — он впервые за вечер подает голос и тут же захлебывается новой волной истерики, бездумно пытаясь пригреться в объятиях.       — Тш-ш, не торопись. Я все выслушаю, только не забывай дышать.       Цинсюань дышит и считает до десяти. Сбивается, и от того становится так обидно, что он закусывает губу и жмурится, начиная с начала.       — Когда ты уехал, мне было очень больно. Я подумал, что вывод, который ты сделал после того, как я дал тебе время… Я подумал, что все-таки тебе не нужен. Я пытался заткнуть в себе это, но когда встреча накрылась, меня будто отключило. Силы кончились, — он усаживается на колени к Хэ Сюаню и обмякает в его хватке. Руки затекают, и Цинсюань опускает их. Хэ Сюань все еще его держит. — Но я тоже был неправ. Мне не стоило так срываться с самого начала. Я понимаю, что переезд не радует и тебя. А еще я обещал, что приму любое решение, но так и не…       — Тише, нет, все хорошо, — он слышит в голосе новую волну слез и останавливает ее мягким касанием руки. — Ты ведь тоже не железный. У тебя есть право на чувства, даже если они негативные.       — Но…       — Мне тоже было больно, но не ты причинил мне боль. Это не твоя вина, ты не сделал ничего плохого.       Цинсюань в ответ всхлипывает и снова цепляется за свитер. Хлюпает носом и вытирает плечом в белой футболке слезы, чтоб не мочить чужую одежду еще сильнее.       — Я все еще почему-то скучаю по тебе, — виновато признается он.       — Глупыш, — беззлобно выдыхает Хэ Сюань. Цинсюань чувствует, как они оба понемногу приходят в себя. — Я с тобой. Я тебя не оставлю, ты нужен мне.       — Угу.       Они сидят так еще несколько минут. Цинсюань наваливается всем весом, а Хэ Сюань опирается на дверь со внутренней стороны, гладит его по волосам. Цинсюань почти засыпает, закрывая глаза, чувствуя, как слипаются от сохнущих слез ресницы. Хэ Сюань тормошит его за плечо:       — Еще нельзя засыпать, иначе опухнешь утром, — он пытается спустить Цинсюаня со своих коленей, но тот тут же нервно подскакивает и растерянно цепляется за чужую штанину. — Все хорошо. Давай сходим умыться.       Хэ Сюань осторожно разглаживает складки на его лбу, проводит большими пальцами по бровям. Не может сдержаться и чуть склоняет к себе голову, целуя челку и поглаживая где-то там, где котов чешут около шеи. Цинсюань глупо хихикает и принимает ласку, как изголодавшееся животное.       — Хорошо, — он поднимается и подает Хэ Сюаню руку. Тот выгибает бровь, но ничего не говорит и помощь принимает. Его глаза тоже красные, и Цинсюань замечает это только сейчас. Вспоминает, что Хэ Сюань тоже плакал.       Он в миг оказывается ближе и снова утягивает в объятия, в этот раз вставая на цыпочки, будто пытаясь закутать в себе. Цинсюань всегда такой заботливый, но Хэ Сюань впервые не отторгает этот порыв, а напротив выдыхает, понимая, что он приходит в себя. Обвивает руками талию и целует еще раз — в скулу под ухом, где только что была горячая ладонь.       Цинсюань уходит вперед, чтобы достать второе полотенце, а Хэ Сюань ждет его у двери в ванную, глупо едва заметно улыбаясь своему Цинсюаню в растянутой белой футболке. Его футболке.       Это так банально, и от того еще более тепло.       Он забирает у Цинсюаня его полотенце и мочит под напором воды руки, выглаживает покрасневшие щеки, промокает пушистой тканью. Сам набирает в ладони воды, но не успевает умыться, потому что Цинсюань поворачивает его к себе и делает то же самое. Его руки все еще дрожат, а грудь иногда хаотично вздымается отголосками плача, но он выглядит куда живее.       Хэ Сюань позволяет нежным ладоням себя умыть и ловит одну из них, чтобы коротко поцеловать. Цинсюань смеется и говорит, что он сегодня слишком тактильный. В его венах рассасываются комки гнили и кровь становится чище.       — Можно я тебя тоже поцелую?       Они выходят из ванной, когда он набирается смелости спросить. Его кожа, только было вернувшая здоровый цвет, снова румянится, уже от неловкости.       — Конечно, дурак.       Ши Цинсюань жмурится и чмокает его в щеку, светясь при этом от счастья.       Хэ Сюань думает: даже если ты гаснешь, я все равно люблю тебя.       Они усаживаются на кровать, и Цинсюань целует его еще раз. на этот раз в шею, пока они обнимаются. Он прикрывается волосами и едва заметно прикасается губами к бледной коже. Сердце Хэ Сюаня ухает вниз.       — Поспим сегодня вместе? — осторожно спрашивает Цинсюань, не отрываясь. Хэ Сюань чувствует, как движутся его губы, когда он говорит.       — Хорошо.       Цинсюань бесстыдно стаскивает с себя футболку и возвращает ее владельцу. Сам переодевается в пижаму с котятами, и Хэ Сюань хочет что-то пошутить про расположение нарисованной лапы на его ягодицах, но не может вымолвить и слова. Домашний Ши Цинсюань, которого он видел столько раз, ощущается совершенно по-другому, когда он знает, что может поцеловать его в любой момент.       И он снова целует. Целует Цинсюаня, который не успевает ничего понять, только развернувшись к нему от шкафа с одеждой. Целует в губы Цинсюаня, у которого сердце останавливается и ноги подкашиваются, который закидывает руки на шею и сцепляет за головой. То ли чтоб не упасть, то ли чтоб не ушел.       Цинсюань снова садится на бедра Хэ Сюаня, когда они оказываются на кровати. Снова обнимает его, но не плача, а смеясь радостно и от того слишком глупо. Настолько глупо, что даже забавно, и Хэ Сюань коротко усмехается, заваливаясь на матрас и укладывая Цинсюаня рядом.       — Я люблю тебя, — вдруг срывается с губ, и он сам понимает это не сразу.       Только по вытянувшейся мордашке краснеющего Цинсюаня и ощущению жжения на собственных щеках. Он прочищает горло, чтобы натянуть на себя спокойную маску, но не успевает, потому что Ши Цинсюань берет его за щеки и смотрит серьезным взглядом.       — Я тебя тоже. Очень сильно, — он поджимает губы и растерянно улыбается, будто не веря своему счастью. — Хэ Сюань.       — М?       — Я люблю тебя, Хэ Сюань, — он повторяет это так, будто это даст ему лишний десяток лет жизни. Будто это единственные слова, которые остались в его лексиконе, будто эта фраза нужнее воздуха, будто это имя состоит из хрусталя, и его называть можно только нежно, с любовью.       — Я понял.. — шепчет он и отводит взгляд. Снова целует, чтобы скрыть смущение и потому, что уже немного распухшие губы Цинсюаня слишком мягкие, чтобы оторваться.       И отрываться не нужно, поэтому он притягивает к себе, укладывая чужую голову на свою руку и целует в макушку. Смотрит, как Цинсюань, окутанный любовью и нежностью наконец спокойно засыпает. Сам погружается в сон, зная, что завтра утром сможет целовать его, пока губы не сотрутся окончательно. Потом гладить по голове, потом прижимать ближе, защищать даже от него самого, от мыслей, от мира, от всего, что причиняет боль.       Потому что Цинсюань — это цветок, который еще должен зацвести, и о нем нужно заботиться.