Маленькая смерть, о которой никто не узнает
24 марта 2024 г., 18:53
Из всех вещей, которые отличают супружеский секс от ебли на стороне, самая яркая — это ебля.
Не надо тратить время на разговоры, на попытки быть внимательным или романтичным, он просто толкает Ингрема на кровать (или прижимает к столу, притирает к стене, где именно всё происходит, едва ли имеет значение), крепко держит за горло и просто берёт всё, что ему надо.
А потом возвращается домой.
Ингрем остаётся лежать среди сбитых простыней, лениво стряхивая пепел — иногда сигареты, иногда сладко пахнущей шмалью самокрутки — прямо на пол, на протёртый ковролин, наверняка видавший что и похуже.
— Тут только мёртвой шлюхи в шкафу не хватает, — сказал ему как-то Ник, страдальчески морщась от дыма.
Он не завернул бы в настолько дешёвое место даже от большой нужды при нормальных обстоятельствах, но обыденность оставалась за дверьми номера — каждый раз, который должен был стать последним.
Ингрем тогда в ответ только рассмеялся, и в животе у Ника что-то мучительно сжалось. Ингрем умел вызывать реакцию у окружающих, ничего особенного для этого даже не делая, и Ник не был исключением.
Он возвращается домой, целует жену, и у него всё прекрасно.
*
Ник считает себя натуралом. У него никогда не было и шанса оказаться кем-то ещё, и обсуждать тут нечего. Но иногда, когда он падает на колени перед Джейденом Ингремом, чьё тело сплошь сухие мышцы и старые шрамы, а разум остёр и безжалостен, как у всех двуногих хищников, задыхаясь от возбуждения и чувства благоговения перед его неоспоримо мужской красотой, он слышит колокольным звоном перекликающиеся в памяти слова отца Уорда: «Ты просто запутался, Николас».*
Джинн спрашивает, где он был, когда он возвращается домой в три часа ночи. И он знает, что она и так знает ответ. Джинн Касвелл кто угодно, но не дура. Ник ей не врёт. Просто не говорит всей правды. Она и так уже знает, что Ник ездил повидаться с Джейденом, может, выпить немного, посмотреть какую-нибудь тошнотворную кровавую документалку из его рабочей коллекции. И технически так всё и было. Он съездил повидаться с Ингремом (он впечатал его в дверь, едва щёлкнул замок), и они немного выпили (Ник заранее опрокинул стакан виски, отчётливо уловил запах перегара от водки изо рта Ингрема, и сделал вид, что это алкоголь заставил его сжать чужие запястья до побелевших пальцев и вклинить колено между жёстких бёдер), и они действительно смотрели какую-то трэшаковую съёмку, которую Ингрем привёз из своей последней поездки в Палестину (Ник перегнул его через спинку кресла перед телевизором, к которому уже была подключена видеокамера, и трахал быстро и глубоко, упиваясь сладостью задыхающихся слов, сыплющихся с пересохших губ — кончи в меня, давай, Ник, твою мать, да!).*
Ник не целует Ингрема. Никогда. Это правило, которое они (в основном сам Ник) установили (в основном для Ингрема с его блудливым ртом) с самого начала. И оно работает, отлично работает — ровно до того момента, когда они оба уже думают не той головой, не совсем трезвы и Ник решается попробовать, отчего же Ингрему так сносит крышу, когда его ебут. Он ждёт, что Ингрем будет груб, почти хочет этого, но всё происходит совсем не так. Ник впивается зубами ему в плечо, оставляя кровоподтёк на загорелой коже, и Джейден стонет и тут же кончает. А потом обхватывает член Ника рукой и отдрачивает ему — медленно и уверено, именно так, как Нику нравится. Откуда-то Ингрем всегда знает, как именно ему нравится. И Ник не замечает, как оказывается на грани, это не похоже ни на что из того, что он когда-либо ощущал — удовольствие яркое, но не сосредоточено толком нигде, словно слишком крепкое и жаркое объятье, постепенно выжимающее воздух из лёгких. Он задыхается от этого ощущения, и Джейден прямо тут, его лицо совсем близко, и он такой красивый в этот момент… … что Ник его целует. Блядь. Ингрем принимает это как зелёный свет на поцелуи. Он притягивает его за шею и набрасывается на его рот, словно изнурённый жаждой путник на воду. Ник на пару секунд просто позволяет ему, а потом отказывается уступать. Он никогда и никому не уступает. Особенно — Ингрему. Он проталкивает язык Ингрему в рот, за горло удерживая его на месте, и тот снова стонет, и Ник наслаждается этим новым видом своей власти над ним. Он знает, что не позволит этому больше повториться. Он скатывается с Ингрема и почти бегом кидается в ваную комнату, где выблёвывает всю выпивку и даже немного желудочного сока в придачу. Ингрем наблюдает с озадаченным любопытством, заглядывая в дверной проём. — Только не говори, что тебе настолько не понравилось, — скалится он. — Иди нахуй, Джейд. — По первому же зову, ты меня знаешь.*
У них с Джинн не было секса уже месяцев десять, если не больше. Он не уверен точно. Он говорит себе, что дело тут больше в их осложнившихся отношениях и проблемах на работе (они оба на взводе и срываются друг на друге, и чёртов экономический кризис не добавляет спокойного сна по ночам), а вовсе не в том, что он по выходным жарит их общего школьного друга. Он всегда был отвратительным лжецом.*
Её зовут Харли Грейвс. Ингрем пару раз её упоминал, всегда вскользь, словно случайную знакомую, но никогда во время ебли, срань господня, должны же быть какие-то границы даже у сволочи вроде Джейдена Ингрема. Но Ник заявился к нему домой посреди ночи, и Ингрем казался отвлечённым, словно где-то далеко мыслями, он даже не шумел как обычно во время траха, а потом просто не мог заткнуться, с хорошо знакомой Нику бульдожьей целеустремлённостью зациклившись на этой Харли, мать её, Грейвс. — Встретил её на форуме эко-активистов, даже не спрашивай, что я там делал, она решила я из охраны, плеснула мне искусственной кровью в лицо, прикинь? Я хотел её выебать прямо там же, на глазах у этих овец, чтоб в крови, все дела. Я тебе клянусь, мужик, у меня никогда ещё так на бабу не стоял. Потом она увидела мой бейдж, извинялась, на ужин пригласила. Меня дамы ещё никогда не ужинали, интересный, кстати, опыт. Думаю, она любит сверху, такая командирша, ты бы видел. И она умная, Ник, она биолог, я прочёл пару её статей, что-то про влияние антропогенных факторов на экосистемы и всё в таком духе. Не моя сфера интересов, но это тоже заводит, знаешь? Когда женщина горяча и умна, и знает, чего хочет. Ник знает, к чему он ведёт. Это так Ингрем пытается сказать, что всё кончено. Они больше не могут ебаться по дружбе, Ингрем больше не может быть единственным решением для всех его эмоциональных кризисов и неразрешённых сексуальных конфликтов. Ник больше не может приходить, когда ему вздумается, и втрахивать в Ингрема свои навязчивые страхи, проблемы с контролем гнева, религиозный стыд и бог знает, что ещё. Ингрем нашёл себе подружку. Такого Ник не ожидал. Он пытается не подать виду, как часто делает, когда дело касается Джейдена Ингрема, просто святой покровитель всех покерфейсщиков мира. — Это ты меня так просишь пойти нахер, Ингрем? — Она будет ночевать у меня, можешь остаться и посмотреть, если тебя такое заводит, Касвелл. — Пожалуй, воздержусь. Не вижу смысла держать вам свечку. — О, да ты никак напрашиваешься на групповушку? Это можно организовать, Харли за любой движ, кроме таяния ледников. Ну, и ещё поедания существ с развитой нервной системой. — Спокойной ночи, Ингрем. Не озверей окончательно со своей агрессивной веганкой. Не то чтобы ты мог похвастаться здоровой психикой, но всё же. Когда он уходит, то слышит, как Ингрем посмеивается. — Тебя тянет к психам, Касвелл, поэтому ты меня так любишь, — доносится ему в спину. Внутри у Ника всё переворачивается. Он едет на городскую набережную, сидит там на скамейке час или два, слушая плеск воды пока его не перестаёт трясти, и только после этого едет домой. Он целует Джинн и говорит ей, как сильно её любит. И смотрит на тонкий серебряный крест на стене чуть дольше и сосредоточеннее, чем обычно.*
Он не любит Джейдена Ингрема — вот в чём дело. Ингрем его лучший друг, это да. Он знает его лучше, чем кого бы то ни было, знает, как тот получил каждый свой шрам, каждую седую прядь волос, где он не чувствует почти ничего, а где достаточно просто слегка подуть, чтобы волоски на коже приподнялись, а взгляд стал шальным и расфокусированным. Ну и что, что они иногда трахаются? Ингрем хорош собой, физически — он как чёртова порномечта. Даже со всеми своими шрамами. Ник любит Джинн, и всегда любил, ещё со школы, так кому какое дело?*
Правда в том, что как бы он ни пытался убедить себя, что Харли Грейвс Ингрему не пара исключительно в силу своего тлетворного влияния на и так расшатанную погонями за правдой по горячим зонам психику последнего, Ник не мог не признавать — в основном дело в этом отвратительном чувстве, возникающем каждый раз, когда он вспоминает о том, как его выставили за дверь. Он не должен чувствовать себя преданным, но чувствует, и в этом смысла ещё меньше, чем в том, как Ингрем кажется искренне влюблённым в свою безумную эко-активистку. Бесспорно, Ингрем заслуживает встретить и полюбить хорошую женщину, создать семью, остепениться — если предположить, что такое для него в принципе возможно. Он заслуживает большего, чем ни к чему не обязывающий трах с женатым мужчиной, который звонит ему в четыре утра, пока в соседней комнате спит его жена, а он не может уснуть, потому что вспомнил о том, как умопомрачительно Ингрем отсасывал ему пару дней назад. Даже не будь в его жизни Джинн, Ник не стал бы хорошим партнёром. Ни для Ингрема, ни для кого вообще. Он даже не очень хороший муж. Или человек. Ему нравится думать, что он был однажды хорошим мужем, возможно, неплохим человеком тоже был — до того, как начал спать со своим лучшим другом. В последние дни ему кажется, что это было так давно. Он уже почти не помнит то время. Он просто… запутался.*
Однажды они знакомятся с Харли Грейвс лично. И всё серьёзно, Ник знает это. Ингрем на говно изводится с подготовкой к ужину — он не смог бы приготовить что-то сложнее куска хлеба с куском вяленого мяса сверху даже если бы от этого зависела его жизнь, но каким-то образом выкручивается с салатами и соевым сыром, порубленным в какой-то мере даже аккуратными ломтиками — пока Ник с Джинн сидят и внимают монологу о судьбе эндемических видов лягушек Северной Каролины. Вечер начинается как дурной сон, и Ник всё надеется проснуться. Ингрем раньше не заводил отношения. Он сам говорил, что не создан для чего-то постоянного. Но Ник на Библии поклялся бы — его глаза сияли, когда он рассказывал Джинн о новом ресторане, одобренном Харли, и, ладно, что за нахуй? С каких это пор Ингрем вообще ходит на свидания? А потом Ингрем говорит, что они с Джинн тоже обязательно должны туда сходить, или ещё лучше, почему бы им всем туда не сходить прямо сейчас, отличное же место, а они так редко куда-то выбираются вместе. Ник не может сказать нет, у него нет ни единой причины отказаться, так что, они идут. Ник ведёт в ресторан Джинн, Ингрем ведёт Харли, и к концу вечера Ник с ужасом понимает, что больше не может ненавидеть Харли Грейвс. Просто не может. Никто не сможет её ненавидеть, пообщавшись с ней хотя бы пять минут в непринуждённой обстановке. Она милая и дружелюбная, она обаятельная, с прекраным чувством юмора, и она действительно умна — выпускница Гарварда, докторская в области биологии. «Я же говорил», возбуждённо шепчет Ингрем, и Ник согласно кивает. Она полная противоположность тому, что Ник считал привлекательным для Ингрема, и что это говорит о том, насколько хорошо он его знает? Оказывается, трахаться с кем-то ещё не означает разбираться в чьих-то предпочтениях. Ник ни разу в жизни не видел Ингрема таким счастливым. Он смотрит на Харли так, словно кроме неё не существует вообще никого вокруг, и она в ответ смотрит точно так же. Ник не может избавиться от чувства, что тонет. Словно весь его мир рушится у него на глазах, и он не знает, за какие обломки хвататься. Он знает, что сам устанавливал правила, он сделал это ради своего брака прежде всего — он мог любить и целовать жену, но не друга. Ингрем был просто другом с привилегиями, не любовником, его не надо было любить, достаточно было просто трахать. С другой стороны занимаемой ими кабинки Ингрем подносит к губам руку Харли и целует костяшки её пальцев, глядя ей в глаза. Нежно. Что ж. Возможно, как-нибудь в другой жизни.*
Ник трахает жену впервые за год. И это хорошо. Это правильно. Джинн потрясающая, она настоящая красавица, и он любит её, и их секс более чем неплох. И всё же, есть разница. Тело Джинн мягкое и нежное, там, где у Ингрема твёрдые мускулы под огрубевшей от солнца и жизни, полной опасности, кожей. У Джинн гладкая кожа, и её губы пахнут кофе и ментоловым бальзамом, а в те редкие моменты, когда от Ингрема не прёт перегаром, от него всё равно несёт травкой или сигаретами, слева на верхней губе у него глубокий шрам от армейского ботинка, и ещё один (уже от ножа) тянется из уголка рта почти до уха. Этот не такой глубокий, его вовремя и качественно зашили, и Ник обожал проводить по нему большим пальцем, трахая Ингрема в рот. У Джинн тёмные глаза цвета кофе, который она так любит, взгляд тёплый и ласковый, а Ингрем почти не видит левым глазом — зрачок мутный, практически сливается со светло-серой радужкой, и в целом взгляд у него как у змеи, неподвижный и пронизывающий. Джинн — это Джинн, и она не Ингрем, в этом, наверное, всё дело. И хотя она не стесняется говорить о том, чего ей не хватает в постели, ей, ой, как далеко до абсолютной бесстыдности, с которой Ингрем мог начать вылизывать Нику яйца и при этом уговаривать кончить ему на лицо. Они разные, и нет смысла их сравнивать. Сосредоточься — велит себе Ник. Он пытается, честно пытается, но всё равно представляет под собой Ингрема, как он стонет и выгибает спину, когда Ник медленно ему вставляет, как умоляет трахать быстрее, двигаться резче. Представляет, как трахает его, перевернув на спину, двигаясь напористо и жёстко, наверняка причиняя боль, но Ингрема это только заводит ещё сильнее, он закатывает глаза, и мышцы его прижатых к груди ног мелко дрожат у Ника под руками. Представляет, как он теряет способность внятно говорить, и всё, на что его хватает, это отрывистое — боже, Ник, я твой, еби меня, да, я люблю тебя, боже, Ник, я так люблю тебя. И если какие-то из этих слов подкидывает лишь его распалённое воображение, что ж, никто всё равно не узнает. Ему приходится сжать челюсти так сильно, что начинает ломить затылок, только бы не сорвалось имя Ингрема, когда он кончает. Он обнимает Джинн, говорит, что любит её, снова и снова. И он любит, правда. Как может.*
Иногда Ник думает о том, что подумал бы отец Уорд, будь он до сих пор жив и расскажи ему Ник на исповеди про весь этот бардак. Он рад, что отец Уорд не дожил до этого совсем не светлого дня.*
Ингрем делает предложение Харли, и в медовый месяц они отправляются в Центральную Африку. Он — снимать документалку для National Geographic, она — спасать каких-то обезьян.*
Это так нечестно. Глупость какая-то. Ник знает Ингрема всю жизнь. Знает, как он всё детство хотел кота, но у его младшей сестры обнаружилась аллергия, и кот у них так и не появился. Как однажды в старших классах он ввязался в драку, и у него встал на одного из обидчиков, и лишь спустя годы он решился рассказать об этом им с Джинн. Ник знает, что Ингрем — фотограф от Бога, натренированная с годами способность оказаться в нужное время в нужном месте не идёт ни в какое сравнение с его умением поймать в кадр мимолётное волшебство момента, и, хотя известность ему принесли видеосъёмки на цифру, именно в черно-белых снимках, бережно хранимых в многочисленных альбомах у них дома, нашёл своё первое воплощение его дар. Знает, что Ингрем — чёртов адреналиновый маньяк, живёт на грани, и каждый раз, когда он исчезает, Ник не знает, чего ждать — то ли приглашения на похороны, то ли взрыва в новостях. Ник знает его. Знает о его странном пристрастии к дешёвому пойлу и нелепым низкобюджетным фильмам ужасов. О неспособности пройти мимо бездомного животного и нелюбви к высоко сидящим владельцам корпораций. Какое обострённое у него чувство справедливости, и как он перестал приходить к ним с Джинн домой в какой-то момент из-за этого чувства, и Нику некого винить за это, кроме себя, но себя он тоже винить не хочет, потому что отрицание — это очень удобный ответ на любые вопросы. Харли меняет его. Наверное, к лучшему. По крайней мере, теперь он имеет дело с хищниками, у которых в руках нет автоматов. Они всё ещё могут оторвать ему голову, но посмотрим правде в глаза, шансов пережить прямую конфронтацию с диким животным куда больше, чем с животным цивилизованным и облечённым властью. Но Ник полюбил его первым, будь оно всё проклято, и наступает момент, когда отрицать и дальше не получается. Он полюбил его первым, и да, у него нет права заявлять какие-то права на сердце Ингрема, у него даже на его постель прав не осталось, и он чувствует себя таким лицемером, но ничего не может с собой поделать. У него есть жена, он изо всех сил старается посвятить ей всего себя, но дня не проходит, чтобы он не думал, как же это несправедливо. Харли меняет его, и Ингрем позволяет ей, как когда-то позволял Нику, пока Ник не потерял место в его сердце, как и в его постели, и, наверное, так даже лучше, потому что, если начистоту, он понятия не имеет, что делал бы с сердцем Джейдена Ингрема, кроме как разбил бы его вдребезги к чертям собачьим. Харли так не поступит. Она будет держать его сердце бережно и крепко. Почти так же, как когда-то Ник держал его за горло. Он больше не знает Ингрема. Он и себя-то больше не знает. Он не понимает. Боже, он уже вообще ничего не понимает.*
Он пытается рационализировать. Столько всего произошло за последний год, и было бы так легко обвинить во всём неудачное стечение обстоятельств. Его брак затрещал по швам — напряжение там, трещинка тут — на работе посыпались иски и аудиты, стресс и паранойя зашкаливали, у кого угодно начала бы подтекать крыша. Джинн предложила отложить зачатие до лучших времён, и его это вовсе не задело, конечно нет, потому что у Николаса Касвелла нервы как стальные канаты и шкура толщиной в свинцовый саркофаг. И он сам не понимает, как же это началось, кто вообще это начал, просто с Ингремом всегда было легко, и начать его трахать было легко точно так же. А теперь Ингрем женится, и вместо облегчения, что всё закончится и снова будет нормально, он чувствует себя преданным и даже чувство вины перед женой немного отступает на задний план. Даже стыд перед Богом затихает под напором оглушающего чувства потери, причин для которого и быть-то не должно — Ингрем ничего ему не обещал. Ник пытается утопить все эти чувства в алкоголе. Он нанимает проститутку через агентство с хорошей репутацией, всего один раз, просто чтобы проверить, сработает ли. Ему подбирают парня с резкими чертами лица, светлыми глазами и даже со шрамом на щеке. Но он слишком ухоженный и гладкий, его взгляду недостаёт остроты и безумной искры, его улыбка недостаточно искренняя, а пальцы, очевидно, ни разу не ломали. Ник трахает его всё равно. И это даже близко не то. Ник приходит к неожиданному для себя выводу, что любая, даже самая постыдная ебля становится откровением, только когда ты влюблён, а так оно просто не стоит усилий.*
Он не помнит, когда секс с Джинн превратился в рутину, не уверен, когда у него начало перехватывать дыхание от одной улыбки Ингрема, не знает, отпустит ли его хоть когда-нибудь, или эта зависимость уже переросла в хроническую. Он разобрался в себе, как ему кажется. Возможно, ему надо было целовать Ингрема, когда была такая возможность. Возможно, ему стоило уделять больше внимания жене. Он любит жену. И он любит своего лучшего друга. Возможно, он никого не любит, кроме себя. Он запутался. Или нет. Но он научится с этим жить, однажды — обязательно. (Или нет).
