Мальчик с укулеле

Сынмин стоял над лужей разлитого кофе. Рядом стоял стажер, собственно, из-за которого данная шумиха и произошла. Как опытного бариста Кима попросили научить молодого парня варить кофе, дабы тот стал ему сменщиком. Почему-то обучение шло очень хорошо, даже удивительно, а единственной проблемой нового работника была неуклюжесть, из-за которой чашки летели во все стороны. Само чудо, виновник происшествия, стояло рядом, неловко переступая с ноги на ногу. — Ну... — он смущенно бубнит. — Я буду очень стараться, честно, этого больше не повторится. Сынмин на парня взгляд поднимает полный усталости и вздыхает. Моргает медленно, глядя в покрасневшее лицо и говорит обессиленно: — Будешь конечно, куда ты денешься. Домой давай иди, я сам уберу. — Хён, позволь тебе помочь. — Домой, — протягивая гласные, отвечает Ким, уходя в подсобку за тряпкой и ведром. Деваться некуда, против Сынмина идти - дело глупое. Хоть и сам Ким готов уснуть на ходу и держится на волоске от того, чтобы не вставить в глаза спички. Парень все равно пересиливает себя, убирая остатки маленькой катастрофы. Ресторан, где он работал, закрылся уже час назад, а свет в заведении все еще горит, пока бариста колупается в кофемашине, вытирая все после долгого дня. Сегодня было до ужаса много посетителей и каждому из них дай минимум по две чашки. Еще час – и глаза парня вовсе начнут смотреть в разные стороны. Но сон светит ему не скоро, ведь до дома еще ехать полчаса, а там его ждет собака, которую нужно выгулять. Когда ему подарили щенка, он совсем не думал, что будет работать бариста. Тогда парень был уверен, что поступит в университет, получит образование и практику, зажив хорошей жизнью. На самом деле он совсем не мог сказать, что жизнь у него плохая, ну уж никак. Он был всем доволен даже в таком положении: зарплата у него хорошая, может позволить и оплатить жилье, купить достаточно еды и содержать при этом пёсика. Не поступил так не поступил - мир не схлопнется. Мать с отцом конечно, были немного иного мнения, но... поздно. Сынмин не хотел больше пытаться сдавать экзамены и выстраивать классическую жизнь умнички. Он был хорош в большинстве аспектов, мало кто с этим поспорит. Был лишь один минус: он быстро сдавался. Опускал руки, стоило чему-то не получиться, отворачивался от дела, если оно выходило не так хорошо, как у других. Вот парень все и бросил. Он сам того не одобрял, но чувство вины за собственную слабость хорошо глушилось усталостью. Так и вышло, что Ким привык работать на износ. Свет в зале гаснет, замок в скважине проворачивается. Сынмин думает о сегодняшнем разговоре с директором заведения. Его хотят повысить до администратора, а он не уверен, что справится. Просто дайте ему варить кофе и обжигать пальцы кипятком. Директор к Киму привык: парень работает у них уже четыре года. Трудно было не заметить, что понурый парень, который улыбается только посетителям, был крайне ответственным и умел вести разговоры. Кажется, если бы он был администратором на них бы не прилетела ни одна жалоба за какие-то глупости. Сынмин обещал подумать. Разумеется, думать он не станет. Он боится брать на себя ответственность за чужую работу, особенно вспоминая стажера-сменщика. Вечер был теплее, чем хотелось бы. Стоял штиль, воздух был сухим и пропитанным запахом бензина. Хотя даже сквозь это отчетливо был слышен и запах липы, что росла около его дома вместе с декоративными туями. Он жил почти под крышей: на двенадцатом этаже. Выше лишь терраса. Слабое освещение подъезда, стены которого были окрашены в спокойный персиковый цвет, провело его до темной железной двери. Стоит парню открыть ее, под ноги тут же кидается небольшой черно-белый бордер-колли. — Привет, малыш, — тихо, но крайне ласково и улыбчиво произносит парень, присаживаясь на колени, дабы почесать любимца за ухом. Сынмину не стыдно признать, что почти год его пёс был просто... "псом". С придумыванием имен у него всегда было плохо, а чужих идей он не брал. Лишь погодя собака получил кличку Торри. Торри, который любил гулять и есть брокколи, которые Сынмин не мог терпеть. Все равно они подружились. — Пойдем гулять? — риторически спрашивает парень, на что тут же получает звучное "гав". — Пойдем конечно. Оставив свой рюкзак на пуфике в прихожей, парень напяливает на Торри ошейник, берет поводок в руку и гасит свет, выходя из квартиры. Он отпускает пёсиля побегать, а сам садится на лавочку во дворе. Смотрит за радостной фигуркой, что бегает в летней траве и встает через минут пять, зовя Торри за собой. Ночь была тихой. На часах наверняка почти полночь. И это еще не поздно. Сынмин помнил, как несколько раз возвращался с работы ближе к двум ночи и все равно пересиливал себя, чтобы выгулять маленького друга. После Ким любяще вымывал ему лапы и позволял спать с ним вместе. Торри всегда скручивался в клубок и мостился рядом с животом хозяина, похрапывая. Так же было и сегодня. Стоит им зайти в квартиру, пёс маленькими шажками бежит в ванну, садясь на пороге и выжидая Кима. "Мой мне лапы и пойдем спать" - так и читалось в черном взгляде. Просушив намокшую шерсть Торри махровым полотенцем, парни отправляются спать. Сынмин расстилает кровать, впуская под одеяло Торри и заводит будильник, уже готовясь заснуть на каких-то семь часов. Подушка приятно ощущается под щекой, одеяло мягко согревает несмотря на жару за окном, как вдруг... Сынмин сквозь сон слышит чужой голос. Наверняка сон, ведь он сильно устал, но не тут то было. Ким голову поднимает, пытаясь глаза держать открытыми и прислушивается. "If teardrops could be bottled There'd be swimming pools filled by models" - нечетко прослушиваются слова. Слова эти были пропеты самым чистым голосом, который Сынмин слышал в своей жизни. И несмотря на всю красоту звука, что разлилась по его сознанию и квартире, Сынмин был зол. Кто, черт возьми, позволил себе помешать ему спать в час ночи? Кому, черт возьми, понадобилось петь в такой час? Стараясь не разбудить пса, Сынмин встает и сует ноги в мягкие тапки, потирая глаза. Он идет к входной двери и останавливается, прислоняясь к той ухом. "I don't wanna be you I don't wanna be you, anymore" - звучит мягко и высоко, будто спето морской сиреной. Что-то держит Сынмина и не позволяет открыть дверь и куда подальше послать ночного музыканта. Наверное, его останавливает лишь одно: он зачарован. Парень никогда не умел петь или играть на музыкальных инструментах. На самом деле он даже музыку слушает редко. И сквозь всю незаинтересованность к этой теме он стоял и слушал, как эхо чужого, неизвестного ему голоса рассеивалось и стекало разводами по стенам подъезда. Может быть кто-то другой проснется и скажет певцу пару ласковых, чтобы это не пришлось делать Сынмину? Но тут же парень вспоминает, что остальные квартиры находятся дальше, а на его этаже располагались только две: его и та, что была в следующем пролете. Он понятия не имел, кто там живет. По хорошему он бы не снял эту квартиру, если бы она не была дешевле остальных. А что если в той второй квартире и жил ночной музыкант? Сынмин был без понятия, он все время был уверен, что та квартира пуста. Собственно ничего не мешало кому-либо в нее въехать в любое время, а он бы того даже не заметил, вечно пропадая на работе. Даже если бы это было так и к нему пришли познакомится, его бы дома не обнаружили с его-то вечной пропажей в любых других местах. Как вдруг, забывая о всех мыслях, парень слышит какой-то струнный инструмент. Он совершенно в этом не разбирался и лишь на вскидку предположил, что это была укулеле. Медленная, не совсем собранная мелодия струн скорее была ленивым их перебиранием, нежели сложенной музыкой. Но почти тут же все сменилось на активную, довольно приятную мелодию: "Sittin' all alone Mouth full of gum In the driveway My friends aren't far In the back of my car Lay their bodies" - пение скорее было шепотом, что приятно лился в ушную раковину. Сынмин даже улыбнулся. Парень по двери сползает и садится, облокачиваясь на ту спиной. Торри тоже проснулся, видимо не обнаружив рядом хозяина. Выбежал в коридор, где сидел Ким и уже хотел было тихо тявкнуть, но парень успел приложить палец к губам, давая понять, что нужно сидеть тихонечко. А Торри воспитанным был, многое понимал, потому сел недалеко, положив хвост на лапы и слушал. И Сынмин тоже слушал. Слушал как ритмично и красиво звучало укулеле, как красиво оно сочеталось с голосом, что так и норовил срастись с душой слушателя. Сынмин никогда не обращал внимания на чужой голос, ему было вполне без разницы на то, как говорил его собеседник и как он звучал в целом. Сейчас же он понимал, что этот голос его очаровал даже сквозь то, что его нагло разбудили. Парень на лестничной клетке перестал петь через час. Сонный Сынмин четко услышал, как зашуршали шаги на ступеньках и застегнулась молния, вероятно на чехле для инструмента. Ким вскочил резко, дабы выглянуть в зрачок, но его взору открылась лишь худая фигура в черной кофте с капюшоном на голове, скрывающаяся в тени коридора. Кажется он не ошибся и ночной музыкант действительно жил во второй квартире. Желание узнать личность обитателя присутствовало, но не столь сильное. Если он не продолжит петь, то скорее всего Сынмин о нем забудет. В любой случае сейчас стало тихо. Парень был готов уснуть прям тут на полу, как сделал Торри, умостившись на коврике. Но он находит силы встать, чтобы, лениво шоркая по полу ногами, вернуться в спальню. — Торри-я, — негромко зовет он, а пес приходит через несколько мгновений. Оба вновь засыпают. Больше ничего их не тревожило.

***

Только на следующую ночь ноты ангельского голоса не были слышны. Незнакомец не пел и не играл, и вообще на лестничной клетке никто кроме самого Сынмина не появлялся. Может быть просто стоит пойти и постучаться в дверь соседней квартиры? А что он скажет? "Я слышал как ты пел и это было очень красиво, поэтому я захотел с тобой познакомиться, но больше, пожалуйста, не пой в три ночи?". Неплохо, но Ким на такое не пойдет. Дни продолжались как обычно: он работал четыре дня в неделю, его сменщик становился все лучше и лучше, что не могло не радовать. Сынмин стал чаще его хвалить, немного поправлял, показывал как надо и оставлял одного, уходя помогать на другую точку, когда гостей было слишком много. Директор вновь вызвал к себе в утро обычной среды с вопросом о его повышении. Их разговор, на самом деле, был ничем иным, как картиной маслом. Ким остановился в проходе, немного запыхавшись и выслушал все стоя, после громко устало вздыхая со словами: — У нас сорок человек в зале... Дверь за парнем закрылась, а директор лишь губы растянул в горькой улыбке. Сынмин вообще иногда был мальчиком на побегушках: то он бариста, то официант, то вообще развлекатель детей в детской комнате. Ближе к позднему вечеру у него было несколько секунд чтобы просто полежать в помещении для персонала и неважно как, хоть на полу. И несмотря на это в последние дни он уходил вовремя, задерживаясь максимум до десяти. Торри все также радостно встречал его вечерами, все так же радостно бегал по траве, а после гордо ждал, пока Сынмин вымоет ему лапы. А про поющего парня на лестнице Ким и вправду забыл. Точнее, забыл бы, если бы не игра укулеле, звучащая за дверью после часа ночи. О да, Сынмин был зол, что ему мешают спать. Но да, Сынмин был рад, что он снова слышит этот голос. Торри дремлет на краю кровати, раскинув лапы, а парень крадется к прихожей. Садится под дверью, включая маленькую лампочку-подсветку на одежном шкафу. На самом деле парень на лестнице не поет, сейчас он лишь играет. Довольно медленно водит пальцами по струнам, будто думая о чем-то своем. Точно вспоминает слова желанной песни. Как на него еще не накатали заявление? Интересно... Сынмин улыбается своим мыслям. Сейчас он понимает, что в прошлый раз действительно был готов пойти в участок, написав заявление на то, что кто-то из соседей шумит после "22:00" на часах, но буквально за десять минут это желание отпало. И в сегодняшнюю ночь он понимает, что не хочет, чтобы мальчик с укулеле переставал петь ночью, сидя в прохладном подъезде, где гуляет ветер из вечно открытого окна на седьмом этаже. Ким все еще не знал, как выглядит тайный сосед-музыкант. Парень поднимается, чтобы затворку отвести в сторону и заглянуть в глазок. С губ сорвался разочарованный вздох, потому что кроме черной макушки в капюшоне и чужой спины ничего увидеть не удалось. Незнакомец сидел приблизительно на середине лестницы, где-то на четвертой или пятой ступеньке с верха. Он не играл, лишь что-то смотрел в телефоне. Сынмину казалось парень в капюшоне выходит на лесенку не только чтобы попеть, а и чтобы на миг окунуться в свой собственный мирок, что был наполнен эстетикой пустоты и ночной тишины. И только ему было позволено эту тишину рушить. А что если нарушить эти правила и прямо сейчас громко звякнуть замком и вломиться в чужое пространство с натянутой до ушей довольной улыбкой? Наверное, это испугает парня с укулеле до дрожи и немого крика. Ладно, так делать нельзя. В конечном итоге поющего голоса Сынмин так и не услышал. Видимо парень был без настроения. Прошло всего полчаса с момента, как он вышел на лестницу, а уже зашуршали и тапочки на плитке, и молния на чехле. Сосед скрылся в тени длинного коридора. А Сынмина мысль о нем не оставляла до самого утра, он надеялся, что музыкант наберется вдохновения и вернется. Ведь в сон не клонило. Сынмин хотел услышать колыбельную.

***

Весь следующий день Сынмин просидел дома, потому что сегодня выходной по расписанию. Он выгулял Торри, порвал его ошейник, потому что руки не откуда надо растут. Когда покупал новый, успел поссориться с консультантом в зоомагазине, потому что стоимость ошейника не совпадала с той, что была указана на ценнике. Он никогда не пишет жалобы, потому что имел дело с людьми, которые писали жалобы на него. И в этот раз он сдержался, мирно приходя к компромиссу о том, что его собеседник был не прав. Парень хотел бы сказать, что из-за конфликта день был испорчен, но так это не было. День его исправил голос, который неожиданно запел в подъезде в одиннадцать. Сынмин подскочил как на пружине. Приказал Торри остаться в комнате, а сам сел под входной дверью. "I need to cry, but I can't Get anything out of my eyes or my head Did I die?" - на удивление Сынмин знал эту песню. Она заиграла однажды на радио в одном из кафе, в которых он любит сидеть на выходных без дела, попивая кофе со льдом. В день, когда эта песня играла, он столкнулся взглядом с молодой девушкой, что работала, сидя за столиком в углу. Она глянула на парня сначала удивленно, завидев, что тот неотрывно глядел в ее утонченное лицо. Но после взгляд смягчился, стал улыбчивым. Она уж было подумала, что взгляд направлен вовсе не на нее, а на одну из картин, что висел за ее спиной на стене. Да только Сынмин действительно смотрел на нее, улыбаясь. Он бы хотел подойти познакомится, предложить девушке выпить кофе вместе. Потому что у него совсем не было знакомых, а отношений так вообще. Но в тот полдень ни девушка, ни он не узнали имен друг друга. Еще несколько раз пересекшись с незнакомкой взглядом Ким просто ушел. Ушел, потому что совершенно не знал, как заводить знакомства. С того момента слова "did I die?" стали для парня очень сигнатурными. Невозможно влюбиться в голос - Сынмин это понимал, но честно говоря, очень хотелось. Все равно помимо этого Ким был знаком со случаями, когда кто либо влюблялся в его голос, а познакомившись лично, человек разочаровывался. Он не знал, что в его внешности так не угождало большинству девушек, да и узнать более не пытался. Он просто принял тот факт, что ему крайне тяжело находить общий язык с людьми. Потому знакомиться с поющим ночью мальчиком было в каком-то роде страшно. Тем временем незнакомец на лестнице старался петь тише, подыгрывая себе на укулеле. Он звучал так непозволительно красиво. Сынмин бы и сам сейчас запел, если бы не знал, что у него слуха нет в помине. Он решается, обещает себе, что откроет дверь как-то только парень закончит песню. Да только как на зло он не заканчивает. Ему точно не нравится, как звучат одни из строчек в конце, потому перепевает их раз за разом. "Sometimes I act like I know but I'm really just a kid With two corks in his eyes and a bully in his head" - в воздухе зависает плотная низкая нота, оповещая Сынмина о том, что время настало. А встать-то - ноги трясутся. Боится он. Как скандалить в магазине за ошейник так он первый, как подойти к парню своего возраста, а то и младше и сказать: "привет, ты круто поешь" - так нет, он, пожалуй, откажется. Давай, давай, давай - крутиться в голове, пока рука лежит на замке. Не будь слабаком, Ким Сынмин, вообще уже обнаглел - он всегда бросал в свою сторону мелкие оскорбления, даже если диалог происходил исключительно в его голове. Ему кажется, если он еще немного постоит так, то незнакомец просто уйдет. Была ни была. Парень ручку вниз дергает и ступает шаг вперед и... спотыкается о порог. Он в миг пожалел, что не научился нормально ходить еще в детстве. Правда парня, глаза которого были обращены на него, это вовсе не волновало. Он перепугался до смерти и прижал руки к груди, пока укулеле, лежащее на коленях с глухим грохотом покатилось вниз по ступенькам. — Я не хотел напугать, честно, — с рукой на сердце произносит Ким, зависая в проходе. Он не был уверен, что расставил слова в предложении правильно, потому что по хорошему должен был потерять дар речи. А причиной всему было то, что под черным капюшоном, укрытым мелкими катышками, скрывалось лицо такой красоты, что Сынмин на миг вовсе усомнился, было ли у него право разговаривать с ангелом. Из-под черной ткани выглядывали окрашенные в белый пряди, сквозь них виднелись округленные перепуганные глаза. В слабом освещении подъезда лицо его казалось бледным, но Ким готов поклясться, что тот покраснел от неудобства. Чувствуя, что он обязан как-то сгладить ситуацию, Ким пересиливает скованность и ступает вперед, сбегает по ступенькам и поднимает укулеле, в следующий миг протягивая его владельцу. Испуганный незнакомец, так и не произнесший ни одного звука, лишь кивнул в знак благодарности и взял маленький инструмент в руки. Стоило сказать спасибо.. но это было сложно. — Э... — первое, что он произнес, вспоминая как вообще говорить. — Я наверное должен извиниться. Я... кажется вас разбудил. Хм, с этим было трудно поспорить. — Не сегодня, но да, — Сынмин резво присаживается на ступеньку рядом с парнем, от чего тот откланяется в другую сторону. — Раз уж вы меня разбудили, то я могу потребовать компенсацию, — он смотрит впереди себя, боясь посмотреть в полные красоты глаза. — И какую же?.. — Ваше имя, — он лыбится до ушей, поворачивая голову к парню. — Чтобы на меня заявление написать? А что, неплохая идея, но Сынмин тут явно не за этим. Да и если бы действительно хотел, не стал бы спрашивать вообще. — Нет, не для этого. Я вот - Сынмин. Он руки складывает на коленях, как самый послушный мальчик в мире. Парень старается улыбаться приветливо и тепло, впервые ловя себя на мысли, что этому человеку улыбаться действительно хочется. — Я... Чонин, — звучит неуверенно и скомкано. — Хорошо. Давно тут живете? — Меньше месяца. Тогда понятно почему раньше пения мальчика с укулеле не было слышно. Может он и переехал, потому что соседям мешал? Почему бы не узнать? — А почему именно ночью играете? Уже третий раз и всегда только ближе к полуночи, а то и позже. — Вы меня все три раза слушали? — кажется Чонин шокирован так, что слова забывает на ходу и жалеет вовсе, что умеет петь. — Мгм, — но Сынмин горд такой реакцией. — Мне очень нравится. Впервые я очень разозлился, потому что устал в тот день после работы, а когда прислушался, подумал: "мне не жалко сна ради такого голоса". У Чонин брови стремительно ползут вверх. — Вы меня смущаете... — он укулеле ближе прижимает, обхватывая ручонками гриф. — Ну, — Ким затылок чешет задумчиво. — Я по крайней мере прав. Так а почему ночью? — Днем я работаю, а работа убивает вдохновение играть. Оно появляется только ближе к ночи и то.. не всегда. — Кем вы работаете? — Экскурсоводом в музее искусства. Сынмин удивленно моргает. Уж как никак, но молодой парень, больше напоминающий неформального подростка совершенно не был похож на искусствоведа. Может быть Сынмин попал под влияние стереотипов, что звучало для парня ужасно. — Ну, а вы? — решает спросить Ян. — Вы сказали, что устали тогда после работы. Какой? — Бариста. Мне нравится, это тоже в своем роде искусство. Кофе - трудный механизм и... — Сынмин осекается, ведь на лице парня напротив медленно натягивается несмелая улыбка. И Ким не сможет говорить дальше, пока не поймет, улыбка эта от того, что Чонин считает его глупым или наоборот. — Не улыбайтесь так, — звучит немного грубо. И Чонин тут же теряет свет в глазах, убивая улыбку на своем лице. Он взгляд понуро опускает в плитку под ногами и понимает, что лучше ничего не отвечать, но смолчать не может. — Мне часто говорили, что моя улыбка пугающая, извините. — Что? — Сынмин вдруг ощущает себя идиотом. — Нет, я не это имел ввиду! Я просто... мне показалось вы считаете меня заумным придурком. — Нет, — голос тут же меняется на ласковый. — Наоборот же: так прекрасно слушать от увлеченного человека о его деле. Да и куда мне судить - я даже разницу между американо и эспрессо не знаю. — Не переживайте, вам это никак в жизни не пригодится. Я вот тоже почти не помню известных художников. Так что каждый хорош в своем. А поете почему? — Просто, — Ян пожимает плечами. — Это хобби. Я пою не слишком хорошо, чтобы на этом зарабатывать, так что я очень надеялся, что никто меня не слышит. — Не слишком хорошо? Да вы поете как ангел. — Нет, это не так, — он смеется совсем смущенно. — Я... я мало что умею делать хорошо. Во мне много минусов. Сынмин теряет краски на лице. Ему кажется у Чонина нет в доме зеркал. У Кима была привычка доверять себе и он наверняка мог сказать, что этот парень с укулеле определенно мог невероятно петь и играть. — В чем твои минусы? — совсем незаметно ни для кого Ким переходит на "ты". — Эм, я знаю мало аккордов и часто пользуюсь базовыми, чтобы играть. Я не умею рисовать. И... — парень вдыхает побольше воздуха, — я не конвенционально красив, что может отталкивать людей. "Пиздец" - чуть не вырвалось из груди, но вместо этого Сынмин лишь посмеялся. Данная истерика вызвала у Чонина явное замешательство на лице и даже, наверное, весомую обиду, что никак не могло скрыться от чужих глаз. — Нет, извини, я не хотел обидеть, или подтвердить твои слова. Почему ты считаешь, что использовать базовые аккорды в игре это плохо, если это звучит невероятно нежно. А рисовать тебе зачем? Да, ты искусствовед, вам положено, но это не твоя обязанность, если ты знаешь, как рисуют другие известные художники и мыслители. И, последнее: не конвенционально красив? Когда не конвенциональная красота начала отпугивать людей? — Но я же действительно некрасив... — Чонин, ты красивее всех людей, которых я видел за последнюю неделю, а работая в ресторане я вижу людей больше, чем приходят в твой музей. Так что просто поверь, я не знаю, кто тебе это внушил, но это было из зависти. Ой, — парень вдруг опомнился. — Я же могу называть тебя по имени?.. — Да, конечно, — лицо ангела, облаченного в черную кофту, расцвело улыбкой. — Я отпугиваю людей намного чаще просто потому что не умею улыбаться. — А сейчас ты что делаешь? — весело кивнул Ян, указывая взглядом на милую усмешку на чужом лице. Сынмину пришлось приложить все силы, чтобы нахмурится и стать серьезным. — Оно само, — хмуро отвечает парень, чем вызывает у Чонина придыхательный смех. Ким и не ловил себя на мысли о том, что сейчас сидел в пижамных штанах в клетку и черной футболке и флиртовал с соседом, который будит его посреди ночи уже третий раз. — Хочешь покажу своего маленького друга? — Сынмин улыбается скромно на одну сторону, а Чонин вдруг запинается посреди вздоха и смотрит ошарашенно. Ян пытается сконцентрироваться и не провалиться под землю. Между парнями зависла звенящая в голове тишина, порожденная чистым недопониманием, которое Сынмин спешит развеять: — Я о собаке. — Ах, да, конечно, я подумал о животном, разумеется, — тут же тараторит блондин, прикрывая от смущения глаза. Он покраснел до предела и готов со всей силы приложится затылком о стену, потому что уже не первый раз в жизни попадает в такие ситуации только из-за того, что будучи подростком перечитал слишком много комиксов с меткой "18+" в углу. — Нет, клянусь, я подумал о питомце. О собаке... котике... попугайчике, — парень сам не знает, что несет, но убежать хочется очень сильно. Сынмин тем временем хихикает себе под нос, умирая от смущения соседа. Он топает к своей двери, открывая, позволив Торри выйти. Увидев радостную мордочку, Чонин отвлекается от стыда. Он руки складывает между коленями, наклоняясь, дабы быть с милыми глазами-бусинами на одном уровне. Чем-то они были похожи, чем-то милым во взгляде, чем-то невероятно притягательным в улыбке. — Привет, — Чонин немного тянет гласные, пока собака, вывалив язык наружу, изучает незнакомца. — Он, на самом деле, очень дружелюбный. Не кусается, если никто не трогает меня, — Сынмин вновь присаживается на ступеньки. — Он защищает тебя? — Мгм, он вообще много команд знает. Он давно со мной живет и было время хорошенько его воспитать. Ах да, его Торри зовут. — Хорошенький, — парень гладит пса по шее, зарываясь пальцами в жестковатую, но приятную на ощупь шерсть. Парни ненадолго замолкают, пока Торри усаживается между ними невесомым барьером, смотря то на одного парня, то на другого. — Тебе разве не стоит отдыхать? Тебе завтра на работу? — почухивая Торри за ушком, спрашивает Чонин. — У меня завтра еще один выходной, так что я не спешу спать, но и тебя задерживать не хочу. Полагаю ты работаешь каждый день кроме выходных. — Да, это так. Только вот, рабочий день начинается в музее с десяти, так что я успеваю выспаться. Снова воцаряется тишина, нарушаясь лишь шумным дыханием Торри. — Ты ему понравился, — Сынмин лыбится так же, как и пес, потому Чонин вновь понимает, что домашние питомцы всегда похожи на своих хозяев. — Я нравлюсь животным, но не нравлюсь людям, — парень пожимает плечами. — Такова моя судьба и вряд ли это как-то изменится. — Мне ты нравишься. Сынмин действительно говорит это серьёзно. Как так вышло, что он – человек, которому люди совсем не по душе, был приятен человек, который для общества был бельмом на глазу? Мир дал сбой, по другому назвать это не получалось, а Сынмин и не пытался. — Я рад, — кажется Чонин правда рад. — Только ты успеешь передумать, поэтому не советую тебе со мной общаться. И я тебя будил своим бессмысленным пением.. — он неловко отводит взгляд. — Я правда еще та заноза. Людям трудно со мной сработаться, трудно принимать мои переходы из крайности в крайность, мою критическую нетактильность и отрицательную симпатичность. Всем почему-то трудно. Всем почему-то легче оттолкнуть меня, чем взглянуть по-другому. Меня не любят и я привык. Я привык не любить людей так же. Но это не значит, что я их ненавижу. Сынмин выслушал его, не перебивая. Видимо правду говорят о том, что ночью искренность заставляет людей открываться даже когда они того, может быть, и не хотят. Вряд ли Сынмин может сказать, хотел ли Чонин с ним этим делиться, но Ким впитал все, как губка. И отвращения это не вызвало. Ведь Сынмин не любил людей так же. Не ненавидел, просто не любил. Чонин за него сказал все, что было нужно. Киму не понадобилось слов, чтобы объясниться самому – Чонин все сказал. Невесомое доверие сплело их взгляды, приковывая друг к другу. Сынмин не доверял людям. Чонин ничем от него не отличался. Именно поэтому обе души хотели доверять человеку, что сидел напротив. Глупость? Определенно. — Изначально я действительно хотел написать на тебя заявление. Потому что по честному ты мешаешь спать только мне, до других квартир твоя игра вряд ли доходит. Но я этого не сделал, потому что хотел слушать тебя дальше. Все люди, которые тебе встречались в жизни – просто не твои. Забудь о них. Еще столько возможностей встретить человека, который посмотрит на тебя по другому. Не унывай. И я не буду. Лицо Чонина скрашивает румяная улыбка, больше напоминающая безнадежный смешок в ушах Кима. Возможно парень ему не верит и он потерял надежду найти кого-то "своего". Темы для разговора изжили себя, что заставило музыканта и бариста разойтись по своим маленьким берлогам. Торри, виляя хвостом, вбежал в квартиру первым, а Сынмин задержался на короткую минуту, чтобы провести взглядом исчезающего в темноте Чонина. Ким был уверен, что еще минимум час проведет наедине с мыслями о блондине с укулеле и о том, не пожалеет ли он об этом знакомстве.

***

В полдень ему позвонили с работы, умоляющим голосом почти прорыдав в трубку: "Сынмин-оппа, твой сменщик только что ушел с температурой. Так еще и завал. Я знаю, что у тебя выходной, но мы без тебя никуда". Звонила ему с этой просьбой официантка, которую Сынмин знал с самого начала, потому парень привык к тому, что девушка звонит исключительно с крайних случаях. Поэтому Киму пришлось покормить Торри, одеться и поехать работать. Стоит заметить, что разумеется он не выспался. Разговор с Чонином поздней ночью свое дело сделал, потому кофе и кипяток лились не только чашки, а и мимо них, на стол и на Сынминовы руки в том числе. Вдох, и продолжаем работать. Кима держал лишь тот факт, что он сможет уйти всего в четыре, не отрабатывая полный рабочий день. На его счет капнет лишняя копейка, которая лишней не бывает, так что парень закрыл глаза на минус в виде усталости и слипающихся глаз. На последок коллега его поблагодарила. Ему не сложно, он так и сказал, после закидывая рюкзак за плечо и уходя в сторону автобусной остановки. Парень устало сидит на лавочке, как вдруг в голову приходит странная идея. Почему он не спросил в каком музее работает Чонин? Прямо сейчас Ким бы хотел посетить такое интеллектуальное место, поболтать с экскурсоводом на тему художества в эпоху Возрождения и позволить парню с белыми волосами блеснуть знаниями, чтобы он понял, что его минусы теряются на общем плане его достоинств. Или просто у Сынмина синдром спасателя. Да только почти сразу Ким осознал, что музеев в их городе, как песка морского, да и одет он, если честно, как бездомный. Его в таком виде вообще пустят? Нет уж, идея из головы выпадает ненужным мусором. Сынмин решает сначала спросить у Чонина, в каком именно музее он работает, а лишь потом прилететь птицей в гости, дабы рассмотреть висящие на белых стенах произведения искусства.

***

Сынмин не хотел намерено идти к соседу со своими вопросами. Как никак, он должен был признаться, что ему неловко вот так вламываться в чужую обитель со странным вопросом: "А где ты работаешь?". Куда проще будет подождать ночь, а если Чонин выйдет поиграть, голосом сирены приманивая Кима, и тогда спросить. План был беспроигрышным. Хотя.. был бы, если бы Чонин вышел на лестницу. Только вот парень так и не появился. И ладно, если бы лесенка пустовала лишь той ночью, да только блондина-парня с укулеле Сынмин не видел уже несколько дней. Ким все так же ходил на работу, все так же обжигал руки, дома обрабатывая мазью, все так же ждал до поздна, чтобы услышать чужое пение. И все так же он слышал только тишину. Он напугал парня с укулеле и поставил его в ужасное неловкое положение. Сынмин не намерено, он чистосердечно хотел познакомиться с обладателем ангельского голоса. Оказалось ангел этот был скромным, лишь одна мысль о том, что его неловкое пение слышал кто-то, кроме стен, заставляла спрятать укулеле в самый темный угол и забыть о том, что он умеет петь. И Ким решает забыть о том, что он в соседские квартиры не ходит и с людьми вне работы не разговаривает. Вечер. В подъезде немного прохладно, Сынмина спасает накинутая поверх плеч вязаная кофта. Приходиться оставить Торри ненадолго самого. Парень стоит молча около дверей блондина дольше, чем шел сюда. Одну минуту, потом две, три, потом вовсе пять. Может ну его? Не поет - его дело. Хотя Сынмин четко понимал, что дело как раз таки их общее, потому что он в этом был главным виновником. Его по какой-то причине радовала мысль, что у него с Чонином было что-то общее. Пусть это будет даже проблема, выдутая из мухи в слона. На миг Ким думает, что забыл, как стучаться в двери. Все равно до него доходит, что, вообще-то, у Чонина звонок есть. Звонит. Уже успех. Торопливые шаги почти сразу слышаться за дверью, но тут же и пропадают. Чонин замер, видя на видеодомофоне знакомое лицо. Хотел ли он это лицо видеть? Он сам не знает. В голове пролетела мысль о том, чтобы сделать вид, что он не дома, ну, на крайняк мертвым притвориться, но лишь бы дверь Сынмину не открывать. Стоит признать он чувствует чудовищное смущение перед парнем-бариста. Мозг нагло переосмысливал все сказанное им фразы в ту ночь по сотне раз. Его мозг еще та заноза, смеет напоминать ему о глупостях, сделанных в подростковом возрасте. Господи, удалите этот кусок времени из его головы. Но ведь удаление удалением, а Сынмин ждет. И это проблема. Притвориться, что его тут нет уже не выйдет и Чонин это осознавал, потому что его шаги обычно тяжелые и громкие, явно были слышны. Парень все еще стоит и смотрит на Кима через домофон, пока тот перекачивается с пяток на носки. Как вдруг он делает глубокий вдох, задерживает дыхание и, отводя взгляд в сторону, собирается уходить. А Чонина будто током прошибает и он спешит отворить дверь, высовывая голову. Сынмин оборачивается удивительно, даже немного встревожено, слишком уж резко Чонин бросился к двери. — Ох, извини, что так долго, я.. был в душе, — парень придумывает оправдание на ходу. Лишь когда Ким обводит его недоверчивым взглядом до него доходит, что он не похож на человека, который впопыхах вылетел из-под воды. — Точнее, собирался в душ, а тут ты.. вот так. Выкрутился. Засчитано. — О, ну, тогда я не буду отвлекать, — Сынмин уже хотел уйти, но чужой взор не позвонил. — А ты что-то хотел? — слова слетают с губ торопливо и мягко, каждая произнесенная Чонином фраза уже казалась песней. — Ты не играл уже неделю. Я подумал это из-за меня, из-за того, что я так ворвался в твое пространство. И я просто.. я не против, чтобы ты играл. Так что, я буду рад слышать тебя по ночам, если у тебя будет настроение. Блондин ресницами хлопает и руками за дверной косяк берется, ложась на него грудью. Слова соседа пробрались до самой души, а Чонин никак этому не противился. Он думает долго и очень сбивчиво, потому что о чем думать не знает. — На самом деле я действительно подумал, что мне не стоит играть, чтобы не мешать тебе спать. Но если ты не против, то я буду рад время от времени что-то петь. Чонин не скупится на улыбку. Милое выражение лица заставляет растаять и Сынмина, стоящего в полуобороте к музыканту. Он кивает, не зная, что еще добавить и растягивает лыбу до ушей. Она покрывает его лицо светом и неглубокими дугообразными ямочками. Чонин смеется совсем тихо, потому что сквозь все он считал Сынмина очаровательным.

***

Сынмин весь вечер прогулял с Торри. Он надеялся, что его ночь будет скрашена не только сладким сном, а и тихой игрой на укулеле. Только вдруг Сынмина осенило, что он забыл спросить в каком музее работает Чонин. Ну как так.. Разумеется идти во второй раз он не собирался, а мешать блондину петь тем более. Решение в голову пришло почти моментально. Изначально он хотел написать вопрос на стене подъезда, но мысль о том, что в итоге он не сможет его отмыть, заставляла искать иной выход. Выходом стали скотч и листочек, на котором черной ручкой было написано: "Чонин, я могу спросить в каком музее ты работаешь? ^.^". Листочек был приклеен к стене над ступеньками, а к нему и ручка, чтобы Ян при желании, смог написать ответ. Разумеется Сынмин не принуждал, ему действительно было интересно. Оставалось лишь только ждать до следующего утра, когда Ким выйдет на работу.

***

Стоило голове упасть на подушку, как до ушей мягко добрался звук тихой ноты, протянутой голосом ангела. Сынмин не хотел спать, он и вправду хотел его слушать. Он не фанат музыки - он фанат именно этого поющего в подъезде парня. "And someone will love you Someone will love you Someone will love you But someone isn't me" - грустно прозвучало из мягких уст. Что за разбитое настроение напало на Чонина непонятно, но на этот раз Сынмин не позволит себе поинтересовался. Он лишь под дверью сидит, опираясь на ту спиной и слушает, утопая в красоте эха. Как вдруг парень обрывается, замолкая. Кажется Ким услышал смешок, но он был не уверен. Прошла минута, после которой парень услышал неторопливые шаги. Шаги, которые остановились прямо у его двери. В тот же миг раздался стук. Хотя стуком это назвать трудно, скорее по ней пробежались короткими ногтями, отбивая некий быстрый ритм. Сынмин никогда так резко не вскакивал как тогда, подпрыгнув с пола, чтобы заглянуть в глазок. Разумеется он понимал, что это не может быть никто кроме Чонина, но привычка взяла вверх. А парень действительно стоял за порогом: в руке у него было укулеле, а в другой, спрятанным под длинным рукавом, бумажка. Он клочок бумаги протягивает Сынмину, улыбаясь во всю, а после его двери закрывает, уходя. Ким даже не успел челюсть потерять, как все закончилось. Он стоит посреди прихожей, в его руке врученная Чонином бумажка, а сам парень вновь запел, усевшись на ступеньках. Он крохотный сверток разворачивает и смотрит на выведенные размашистым почерком буквы: "корейский национальный музей искусств". Ах да, Сынмин же задал вопрос, повесив его на стену подъезда. А Чонин, видимо, понял, что если Ким не спит, ему откроют. Бариста совсем растерян, он никак не ожидал, что блондин вот так возьмет, спокойно зайдет к нему, а потом сам за собой закроет дверь. Зато у Сынмина есть его место работы.. "I'm on the run with you, my sweet love There's nothing wrong contemplating God Under the chemtrails over the country club" - голос парня звучал сладко, как самые свежие в пекарне синнабоны. Он пел протяжно, превращая слова в нугу, которая лилась в Сынминовы уши, заставляя умереть, лежа на коврике. Он голову закидывает и сдерживается, чтобы не выйти и не положить Чонину голову на колени, дабы слышать все до мелочей. Парень-блондин с укулеле был морской сиреной.

***

— Что не день - так крах, — прошипел директор, взмахивая папкой бумаг. А все потому, что сменщик Сынмина уволился. Ким никак не отреагировал, чем вызвал еще большее удивление. Вопрос о его повышении очень напряженно висел в воздухе, почти скрипя, как противные двери в комнату персонала. Он не хотел брать ответственность за кого-то кроме себя, а директор заведения был уверен, что никто лучше него с этим не справится. Сынмину не шибко интересно - ему нужно в музей. Ну, нужно - это сильно сказано. В общем, ушел он так ничего толкового и не сказав, медленным шагом направляясь в сторону метро. В этот раз парень оделся более подходяще для такого места. Он думал, что заблудится, но не заметить огромное здание размером с парламент, было бы трудно. Заблудится он скорее внутри... Ким покупает билет на стойке около входа, ему любезно рассказывают куда идти. Помимо того спрашивают, нужен ли ему экскурсовод, а Сынмин замер на миг, губу прикусив. — Я.. — он говорит немного неловко. — Я знаю, что одного из ваших экскурсоводов зовут Чонин, к сожалению не могу назвать фамилии. — Да, разумеется, Ян Чонин работает у нас. Желаете, чтобы он провел вам экскурсию? — Да, было бы замечательно. Сынмин не знал, что так можно. Благо Чонин оказался не занят, а Ким подкинул ему заслуженную работу. Вряд ли конечно парень скажет ему за это "спасибо", но Сынмину не интересно. Он ожидает его, медленно блуждая между рядов. Картины кажутся ему броскими, немного странными, Ким ведь точно не ценитель искусства. — Я знал, что это ты, — слышится тихий голос за спиной. Сынмин оборачивается на пятках. — Почему? — Потому что зачем тогда спрашивал, где я работаю? Чонин выглядит иначе: на нем брюки и рубашка, поверх которой уютный джемпер, непонятно, правда, как ему не жарко. Лицо украшают большие черные очки, Сынмин в душе признавался, что Ян в них выглядит до невозможности мило. — Чего на бейдж косишься? — парень усмехается. — Хотел узнать твое полное имя, — Сынмин отворачивается крайне неловко, когда его ловят. — Так и решил заявление написать? Ким к плечу голову склоняет, смотря укоризненно. Ян же улыбается самодовольно, он хитрый лис и он это знает. — Так вот, — блондин складывает руки за спиной, делая шаг в сторону главного зала. — Начнем с Эпохи Ренессанса. Иногда Чонину казалось он рассказывает все зря, ибо взгляд Кима был чаще всего прикован к нему. На ответные взгляды из-под лба и молчание, Сынмин коротко отнекивался фразой: "вообще-то я тебя слушаю". Он действительно слушал, только вот не красочные речи молодого искусствоведа, а его голос. Что-то Ким из экскурсии безусловно извлек, ну.. например то, что Чонин отлично знает историю Ренессанса. — Я был рад ознакомить тебя с азами искусства, — на последок улыбается Ян, провожая парня к выходу. — Это было невероятно интересно, — Ким идет рядом, смотря в пол. — Наверное мне стоит получше изучить эту тему. Микеланджело, Джорджоне... они действительно талантливы. — На самом деле большая часть талантливых людей осталась в тени той эпохи и до нашего времени их творчество не дошло. Мы изучали многие источники, археологи находили действительно древние картины, но.. — он разочарованно вздыхает. — Подтвердить, что они были во времена Возрождения, мы не можем. Чонин любил это делать. Блистать умом. Это не делало его более гордым, не заставляло думать, что он знает историю лучше всех, но когда его слушали с искренним интересом в глазах, он чувствовал, что чего-то стоит. Он понимал, что старался не зря. Вечер прошел скучно. Торри всячески пытался Сынмина развеселить, пока парень сидел за столом, всячески изучая историю живописи. Он заставлял себя читать статью за статьей, после вставая за кофе и повторяя всю информацию в голос, бубня себе под нос. Стоит ли пытаться выпендриваться перед Чонином? Он представляет, как Ян посмеется, если он скажет что-то невпопад. Будет весьма забавно. Только вот все равно план провалился: Чонин ночью решил поспать.

***

Следующий день у Кима был выходным. Торри вновь получил все его внимание и время, а когда бариста садился за стол, пес недовольно скулил. Мол зачем Сынмину та живопись, когда игрушка, валяющаяся в углу комнаты, намного важнее. Но парню было важно досконально изучить начатое. Он отвлекается только когда краем уха слышит тихое, довольно веселое пение, на фоне его и брыньканье по тонким струнам укулеле. Чонин пел какую-то детскую корейскую песенку, будто с телевидения. На плечах Кима тут же вязаная накидка, а на ногах тапки: он ждет под дверью несколько минут, а после совсем тихо выходит. На этот раз парень не может позволить себе напугать блондина, потому нарочно шаркает ногами по плитке. — Ты не спишь? — Чонин удивлен. — А я помешал? — Да нет, что ты, я просто думал, ты будешь отсыпаться перед работой. — Не могу спать после музея. Это было очень красиво. Чонин увлеченно откладывает укулеле на ступеньку ниже. Подпирает подбородок лодочкой из рук и слушает внезапный поток слов. Чонин был уверен, что Сынмин совсем не разговорчив, но его по дивной случайности хотел слушать. — Знаешь, я все свои выходные провел за изучением Ренессанса. Мне так понравилась твоя экскурсия, что я не мог оторваться от компьютера. Это же так уникально, — парень складывает руки на коленях и смотрит впереди себя, совсем не замечая, как восхищенные глаза Чонина устремились прямо на его профиль. — Эта эпоха растянулась аж на три века и буквально стала колыбелью всего современного искусства. Цивилизация проявила себя, порождая невероятных мыслителей, которые заложили фундамент современного восприятия живописи. И не только, в общем-то. Джорджо Вазари, Филиппо Липпи и Боттичелли и десятки других - они же все дали искусству мощнейший старт. Чонин не смеет что-то добавить или отрицать, даже когда Сынмин в одно предложение запихнул людей из разных веков. То, как парень старался красиво собрать слова в свой поразительный монолог, заставляло Яна улыбаться, растягивая уголки губ в стороны, пока глаза неотрывно изучали утонченный профиль бариста. Сынмин и сам будто был рожден в древней эпохе, будто сам Брунеллески вылепил его из гипса. — То, как из мягкости фигур и светлого стиля люди перешли к эпатажной готике, представляя ее как главный стиль своего столетия. Столько лет труда, а ведь сохранился даже не весь. Смотреть на это все так поразительно, когда понимаешь, что в то время люди считали, что это никак не повлияет на будущее. Они не представляли, что такие люди как ты, найдут в их творчестве, в их порыве души что-то поистине уникальное. Что-то.. действительно важное, что-то скрытое под слоями потрескавшейся краски. Даже вот Рюноскэ Акутагава, в эту эпоху он сделал столько нового для древней Японии. Брови Чонина выскочили на лоб, пугая и его самого и увлеченного собственной речью Сынмина. Парень замолк резко, как никогда и уставился на блондина, когда тот уставился на него так же. Минута молчания. Ян понимает, что вообще-то молчать они не должны, просто его до смеха поразила одна единая в монологе Кима ошибка. — Рюноскэ Акутагава, — широко улыбаясь, повторяет Ян. — Да... — а Сынмин чувствует себя очень неловко. — Он из модернизма, — парень губы сжимает, не позволяя надрывистому смеху вырваться на волю. — И.. он писателем был, да. Сынмин роняет лицо в ладони и вдыхает совсем опустошенно. Чонин смотрит на него, густо покраснев и видит: Ким опасался, Ким боялся, Ким знал. Знал, что рано или поздно провалится под тонны заученной информации и тыкнет в какой-то рандом, выбирая человека, который даже близко к его теме не валялся. Один был только плюс: Чонин повеселился. — Я не тупой, я просто запаниковал, — звучит, как оправдание, но Чонин верит. — Это было впечатляющие! — Ян спешит сгладить обстановку. — Тебе правда так понравилось? Я рад, — он смущенно глаза прикрывает. — Мне действительно приятно, когда люди, никогда прежде искусством не интересовавшиеся, делают в его сторону маленький шажок. Это очень приятно и.. — Глупо!! — Ким перебивает Яна посреди предложения, ложась спиной на ступеньки. — Что? Нет! Почему? — Потому что никто кроме меня не мог так бессовестно засунуть Акутагаву в Возрождение. — Вообще-то я хотел сказать, что это мило, — Ян сквозь улыбку заканчивает недосказанное и плюхается на ступеньки рядом с бариста. — Да и ты был бы в молчаливом шоке, если бы я пришел к тебе на работу и попросил кофе три в одном. — Ты не посмеешь, — Сынмин смеется громко и даже счастливо, закрывая лицо руками. Шутка сработала на ура, Чонину удалось отвлечь бариста от переосмысливания своей небольшой ошибки. Тишина накрыла их мягким одеялом, что спасало от ночной прохлады. Но вдруг ее разрезает крайне серьезный, крайне уверенный, но при этом немного сжатый от нервов голос Сынмина: — Чонин, пойдем на свидание? Видимо ему не хватило прежней неловкости, он выливает эту фразу на одном дыхании, поджимая губы после. А Чонин молчит. Ему стоит прямо сейчас внести ясность этой тишине, ибо на свидания его не звали ровно никогда. Предложение парня-соседа звучало в его ушах как чистой воды издевка, но Сынмин не мог, не позволил бы себе. — Почему ты думаешь, что я хочу с тобой на свидание? — Почему я думаю? Я не думаю. Поэтому и спрашиваю, — Мин поднимается, чтобы посмотреть на лежащего парня сверху вниз. — Но я не хочу сейчас отношений. — Разве я сказал "давай встречаться?". Я предложил сходить на кофе, чай, пойти в парк, выгулять вместе Торри, что захочешь. Чонин так же садится, по щекам себя хлопая. Он слушает Кима внимательно, хотя в глазах темно от усталости. И вот хочется же сказать спокойное "да", чтобы за пару дней гулять с парнем в парке, довольствуясь жизнью с шансом на какую-то симпатию. Но язык, его верный враг, и мозг, виновник всех проблем, заставили сказать: — Нет, прости. Ладно, Сынмин не станет скрывать того, что он разочарован. Это грустное чувство пройдет уже на утро и он сможет дальше слушать пение Яна со спокойной душой. Чего нельзя сказать о самом Яне. Он будет корить себя за свой ответ, снова и снова повторяя себе, что он Кима обидел. — Что, спать пойдешь? Ты уже еле моргаешь. — Да, наверное, — Чонин лениво запихивает укулеле в чехол. Творческий настрой выветрился, выдулся из головы парня его собственным убеждением в том, что ему лучше одному. Он из темного коридора смотрит, как за брюнетом закрывается дверь. Ушей касается тихое тявканье Торри, а за ним щелчок замка. Только теперь Чонин может позволить себе зайти домой. Он совсем обессилен, но знает, что это лишь наваждение. Он так устал жить под девизом: "лучше тебя никто не сделает". А сам девиз породил собой убеждение о том, что ему в жизни никто не нужен, ведь его никто не полюбит. Юношеский мозг, еще тогда в школе, породил для подростка Чонина, носящего в рюкзаке крохотное укулеле, разрушающую мысль. Мысль эту подкрепила фраза одноклассников о том, что парень слишком странный, слишком творческий и мечтательный, чтобы нравиться хорошим, надежным девчонкам. И даже тем, кто погулять любит, да в клуб сходить. И даже тем, на кого никто не смотрит. И парень привык, парень смирился с фактом, что кому он сдался кроме гиперопекающих родителей. Он не позволял себе представлять, что может кому-то понравится по-настоящему.

***

— Тебе не нужна ни с чем помощь? Выгулять Торри, может что-то другое, пока ты на работе? С этим вопросом Чонин завалился к Сынмину с самого утра. Ким стоит совсем не понимая в каком он мире, в перекошенной футболке и задранными спальными штанами, пока на кухне громко свистит чайник. — Как ты ложишься в три ночи, встаешь в восемь и выглядишь так бодро? — Сынмину не интересно, что там Ян говорит, он чувствует всемирную несправедливость. А блондин воздух глотает, как рыбка и плечами пожимает растерянно. А бариста, собственно, совсем не понял с какой целью Чонин так поинтересовался, не нужна ли ему помощь. Ведь откуда ему знать, что на самом-то деле Чонин совсем не спал, а пришел, потому что совесть загрызла. Ему казалось он должен был загладить вину за свой отказ, ему в голову не приходило, что это нормально. — Ну, вообще, — Ким смотрит под ноги, где крутится его пес. — Я боюсь, что могу вернуться сегодня очень поздно и, если тебе будет не трудно, и ты не устанешь после работы, я был бы благодарен, если бы ты выгулял Торри. — Да, хорошо, конечно! Сынмин был осведомлен о ворах и мелких карманниках, но с тем же успехом понимал, что Яну не резонно, Ким напишет на него заявление быстрее, чем он успеет сделать шаг из его квартиры. После себя блондин оставляет легкий запах парфюма, чем-то напоминающий любимую осень. Сынмин потерян, но очарован.

***

Отработав свой день до пяти, Чонин бодро вернулся домой. Он никогда, по правде говоря, собак не выгуливал, но много раз за этим наблюдал. Торри давно привык к новому соседу, потому что Сынмин относился к нему хорошо. — Торри! — Ян зовет к себе пса, открыв дверь запасным ключом, который еще с утра дал ему Ким. Собака выбегает из глубины комнаты, весело махая хвостом. Он крутится вокруг ног Яна, когда тот распутывает его поводок, цепляя на ошейник. Парень берет с собой игрушки, пока Торри пытается их украсть с рюкзака. — Эй, фу, пусти! — пес, фыркая, не собирается отдавать человеку украденный мячик. Сынмин всегда замечал, что небольшой зеленый пищащий мячик был его любимой игрушкой. Не раз ему говорили, что собаки любят пищащие игрушки, потому что они напоминают хищникам умирающую добычу. А Торри всегда носил мячик в зубах и стоило ему ненароком сжать челюсть, а мячику пикнуть, он выпускал его изо рта и тыкался носом, убеждаясь, что тот в порядке. Кажется Сынмин действительно хорошо его воспитал. Чонин бежит за псом в комнату, крайне болезненно запинаясь мизинцем о дверной косяк. В приступе боли хватается за стопу, оседая на пол, но внимание тут же привлекает Торри, пыхтящий около него и тыкающийся мокрым носом в лицо. Ян уворачивается, кривясь, но пес не отступает, маленькими лапками добираясь до плеча. — Да в порядке я, — парень не сдерживает смеха, слыша встревоженный скулеж прямо под ухом. Торри все равно кончиком лапы тыкает в руку, глазами-бусинами вглядываясь в улыбчивое круглое лицо. На улицу в конечном итоге они так и вышли. Чонин кидал песику кольцо, а тот гонялся за ним, не жалея энергии. Белая шерсть блестела в зеленой траве парка, Торри забавно высовывал язык, жадно глотая теплый воздух и освежающий запах невысоких катальп. — Знаешь, собакен, — почесывая Торри за ухом, молвил Ян. — Сынмину с тобой повезло. А тебе повезло с ним, помни это. — Правда? Чонин изначально вовсе не понял, что со смешком произнесенное слово было адресовано ему. Но стоило осознать, что ветер развеял над головой голос Сынмина, парень резко оборачивается. Ким руки прячет в глубокие карманы безразмерные шароварных штанов, с улыбкой смотря на пса, что прыгал между ними. Ему удалось уйти пораньше, чему парень был чертовски рад. Он присаживается на корточки, целуя собаку в лоб. — Правда, — Чонин так и отвечает на раннее поставленный вопрос, устало вздыхая.

***

Чонина преследовало чувство, что они с Сынмином все же сходили на свидание. То, с какой искренней теплотой Ким смотрел в его глаза, когда он, захлебываясь в смехе, валялся с Торри в траве, заставляло сердце подозрительно трепетать. Он хотел запаниковать, спихнуть все на любые болезни сердце, которые вскипевший от эмоций мозг вспомнит, только медицинская карта смоет все его слова в унитаз. Его единственной болезнью были собственная неуверенность в себе и страх перед важным выбором. Болезнь эта смертельной не была, но темным проклятьем лежала на ангеле, каким он был в глазах Ким Сынмина. А ведь неведомая сила заставила парня последовать по пятам за Кимом и на пороге его квартиры сказать на полном серьезе: — Давай приготовим блинчики. — Но... я не умею их готовить, — сказанные бариста слова заставили блондина выпучить глаза от ужаса. — Я научу. Яну не нужно одобрение, чтобы закрыть за собой дверь, а Киму не нужны слова, чтобы пригласить внутрь парня, играющего на укулеле. Торри мирно лежит на стуле, пока парни крутятся около плиты, Сынмин разливает повсюду тесто, а Чонин пытается спасти уже четвертый блин. "Первый блин комом" - говорили Они, а Ким решил, что останавливаться на первом ему не нужно. Чонин отбирает у него черпак и наливает на сковороду все сам. Бариста на него рукой махает, залезая в холодильник за банкой пива. — Как ты пьешь эту гадость? — Чонин возмущен до предела. — Ртом. Невыносим. Кажется, Чонин что-то чувствует.

***

В ту ночь Чонин думал настолько много, что даже не смог вспомнить аккордов ни одной песни. Пальцы по привычке набрали какое-то название в интернете. Он знал лирику стольких песен, что обычный человек бы удивился до ужаса со словами о том, что Ян запоминает всякую чепуху, вместо того, чтобы знать что-то полезное. И сколько парень не слушал подобные вещи в свою сторону, он понимал, что запомненные за десяток лет тексты песен из головы никуда не уйдут, продолжая эхом отталкиваться от укулеле и его губ. В песнях он находил крайне уютный уголок, свой дом, больше напоминающий шалаш из стульев и маминого большого одеяла. Внутри там самый прекрасный, самый защищенный от внешних невзгод мирок. В нем нет ссорящихся родителей, злых детей сверстников, который долгом своим считают над Яном поиздеваться. Поэтому он никогда не мог поверить, что кто-то действительно из собственного интереса хочет с ним познакомиться или, что еще хуже, встречаться. Из его головы никуда не денется воспоминание о том дне, когда Чонин влюбился в старшеклассника, такого красивого и веселого, с значком любимого аниме-персонажа на рюкзаке и длинными волосами. Подростковые грезы о знакомстве с предметом восхищения закончились тем, что старший подошел к нему во дворике у школы. И Чонин был счастлив, так увлеченно рассказывая о любимом персонаже из нового комикса. "На самом деле я подошел к тебе лишь бы узнать, правда ли то, что ты такой голубой. Оказалось правда. Небось дрочишь на нарисованных парней". Сказанная фраза прозвучала в ушах Чонина-восьмиклассника настолько ужасно и противно, что парень не смог сделать ничего кроме как убежать. И вот не совсем понятно: убегал он от противного старшеклассника или самого себя, потому что противный старшеклассник с какой-то стороны был прав? Чонин до сих пор с этим не разобрался. В детстве его приучили, что мальчиков любить нельзя и он не может. Он вбил себе это в голову гвоздем и отворачивался от всего мира, когда в его окружении появлялся парень, который вызывал то самое чувство в груди. И если другие парни исчезали быстрее, чем появлялись, то Сынмин был проблемой. Сынмин никуда исчезать не собирается, а что хуже, он вызывает то самое чувство в груди. И да, Ян был уверен, что на этом моменте его мир успешно схлопнулся, точно старая книга, плюнувши пылью в лицо. Потому что что же делать: Сынмину он, кажется, нравится, и самого Сынмина хочется поцеловать. Ким же точно не скажет ему на свидании, что позвал только ради того, чтобы узнать насколько он голубой. Чонин смеется от собственных мыслей, потому что представляет, что бы сказал Сынмин, если бы услышал занимательную историю: "Ну и? Голубой так голубой. Или он на мир через тепловизор смотрит и тебя прекрасного такого не видит, что аж расстроился?". Ким бы начал шутить наверняка, дабы разбавить обстановку и увидеть на Чониновом лице желанную улыбку. В голове вертелась мысль о том, что Сынмин ждал его мини-концерта, а стрелка на часах мирно падала к двум. Ночь раскрывает все тайны и желания, как случилось в их первый разговор. Чонин не умеет любить. Его до ужаса и дрожи пугала эта мысль, тем более когда он представлял, что кому-то этим может разбить сердце. Он хотел любить, хотел восхищаться чужой красотой, повторять комплименты и "люблю тебя" по утрам, лениво целуя в губы. Как он решил в ту ночь встать, укутавшись в старую как свет черную кофту и выйти на лестницу он не помнил. Зато четко помнил, как постучал в чужую дверь в надежде, что Сынмин не спит. Так же четко в голове отобразилась картинка того, как бариста сонно открыл дверь, удивленно уставившись на блондина. — Сынмин, давай сходим на свидание.

***

Сынмин никогда не доходил до своей цели. Он всегда бросал дело на полпути, потому что у других оно получалось лучше. Но непредвиденно в его жизни появился Ян Чонин, мешающий ему спать. И что-то в голове поменялось. Добиться мальчика с укулеле стало целью номер один. Потому что мальчик с укулеле вызывал в груди чувство, которое Сынмин думал, ощущать не способен. Ведь они пошли. Чонин, разумеется, не имел в виду идти прямо сейчас, но Ким вытащил его на пустую улицу, бродить по ночной теплой темноте. Лето теплило даже без солнца. Ян чувствовал, как руки потеют от ужасной нервозности и страха сделать что-то не так. Сынмин обнял его и сказал, что он красивый. Чонин пообещал научить его играть на укулеле и поцеловал. Просто потому что ему показалось это правильным. И как же он был чертовски прав.