На их общих дорогах

      Одинокое поле, время от времени граничащее с диковинными поселениями по типу старых деревушек под самыми мегаполисами Америки, было усеянное неординарными цветами, впитавшими в себя всю историю былого времени. Вокруг не было ни души, что было на руку одиноким диким зверям, скитавшемся по мирах. Это идеальное место для тех, кто, словно стервятник, любит рвать плоть на куски, оставляя гнить лишь хребет и череп, который позже будут обвивать черви, словно живая диадема. Много воронов — они тоже любят питаться свежим мясом, особенно кожей шеи и головы. Сочная кровь брызгает вокруг, оставляя на траве и пыльной земле свои кровавые следы. Это могло походить на проклятое место, а может, так оно и было на самом деле.       Много кто мог рассказывать свои лично продуманные легенды об этой местности, так называемой «Дороге смерти», которую всегда стараются объезжать стороной. Ты можешь посмеяться, а потом твое мягкое тельце будут с удовольствием пожирать местные птицы и больные на голову психи. А их здесь полно. Возможно, проезжая это место, позже ты будешь считать минуты до благословенного небытия в мир мертвых, пока твоя не успокоена душа будет витать вокруг тебя, умирающего, чтобы потом собрать твои свежие кости и спрятать от всего мира. Но бывают и ситуации, когда души далеко не успевают это сделать и им приходиться следовать за обидчиками, чтобы стеречь тело, пока Господь Бог не совершит над ним свой священный суд. К сожалению, не всем нам дано попасть в славный Рай. И тогда придется пройти еще через Чистилище, пока тебе не вынесут приговор. А он может быть чрезмерно жесток.       Но даже самую невинную жертву может постигнуть самая ужасная участь. К примеру, над тобой поиздеваются перед смертью настолько сильно, что даже родная мать на познании тела может отрицательно помотать головой, сказав, что ты не ее сын. Потом в новостях будут говорить и жалеть тебя, а какой в этом смысл? Тебя не знали и не любили при жизни и вдруг захотят зауважать тогда, когда тебе уже не нужно это будет. Когда тебе уже будет все равно. Когда тебя уже не будет.       Молодой человек лет двадцати-двадцати пяти бесследно исчез по пути домой в Нью-Йорк. Очевидцы, видевшие его в тот злополучный последний день, все как один говорили — его видели в машине, проезжавшей на север. Человека, работающего на заправке, спросили, куда ведет та дорога. Тот пожал плечами, просто отвечая, что через буквально пять километров там начинается грунтовая дорога, ведущая прямо через «Дорогу смерти». Его тут же начали расспрашивать, почему он позволил этому человеку вот так взять и поехать на собственную смерть. Тот, уже закуривая очередную папиросу со смесью марихуаны, сказал:              — А что я смог сделать, если он был из тех людей, что не верит в фэнтези и готов рискнуть своей жизнью только ради того, чтобы проехать коротким путем? Если он так же не любил себя, как беречь себя, то удивляюсь, как он мог оставаться таким красивым и уверенным за рулем своей дорогой тачки. А ведь я, к слову, таким его и запомнил — молодым, глупым и самонадеянным человеком. А ведь с него в жизни мог бы быть еще толк. — это было все, что полиции сказал этот старик, прежде чем снова приступить к своей работе, не требующей слишком долгих перерывов. Даже если бы был еще хоть малейший шанс спасти этого человека.       Поэтому мужчина лишь огорченно посмотрел вдаль уезжающей машине, молясь про себя, чтобы тот сильно не страдал перед смертью. Чтобы душа его как можно скорее обрела заветный покой и не скиталась по миру многие века. Но ни этот мужчина, ни кто-нибудь другой точно не могли знать, что с ним произойдет и что случится потом. Если бы они только знали, какие звери ходят среди человечества, то были бы намного внимательнее и не допустили бы того, чтобы парень по имени Хван Хёнджин, будь он даже никому не известен и без денег, умер в страшных муках от рук самого дьявола. А ведь не зря поговаривают, что те, кому ты больше всего доверяешь, рано или поздно воткнет тебе нож в спину, прокручивая его до хруста костей и проламывая каждый из хребцов голыми руками.       Если бы только знать это все. А может, никто бы и не помог, понимая, что все равно это бы случилось с кем-то еще. И не исключено, что и с ними тоже.       От лица Хёнджина.       Я отчетливо помнил его взгляд, полон искренних чувств. Если бы только смелости мне хватило раньше во всем ему сознаться…       Минхо веселый парень и очень скромный поначалу в общении. Но только со мной. Возможно, именно его первая, такая робкая улыбка заставила меня посмотреть на него как-то по другому. Так-то он холоден ко всему вокруг и ко всем, даже к своему брату, а ко мне он относится с уважением и добротой. По этой же доброте душевной он может и послать далеко и надолго, а ты будешь за ним бегать пол университета и молить о прощении. Может, даже станешь на колени.       Наша история была короткой, но счастливой. Я рад, что познакомился с ним. Потому что мы успели пересечь несколько рубежов — знакомство, дружбу и… понемногу, медленно зарождающиеся чувства, за которые я сам же и боролся. Не мог я видеть его с другим или другой, часто закрывался в себе, в особенности от него, чтобы Ли не видел только, как я страдаю по нему. Часто я выкладывал в соцсети свои новые рисунки пастелью или какие-то цитаты, касающиеся его. Конечно же, он не мог об этом знать, разве что он уже порядком меня хорошо выучил и поставит вопрос в лоб: «Я тебе нравлюсь?»       Но Минхо не из тех, что так делает. Он действует без слов. Может напиться и сказать, как сильно дорожит мной и нашей дружбой, а я стараюсь быть с ним и не воспринимать это всерьез. Хотя, иногда стоило бы брать во внимание то, что он говорит. Трезвым он такое и не скажет.       Сегодня он ночует в моей комнате, на моей кровати. Я ложусь рядом, зачесав предварительно мои еще влажные после душа волосы и посмотрев боковым зрением на Минхо. Тот лежал, бездумно пялясь в потолок, а в его глазах отражались огоньки от лед-ламп, развешанных по всему периметру комнаты. Я не мог точно представить, о чем он сейчас думает и что таится в его глазах помимо этих диодных ламп. Но они завораживали, как всегда, своей глубиной и красотой.       Мы с ним выпили всего по две бутылочки соджу, поэтому сильного эфекта опьянения не должно было быть, но кто его знает — рядом с тем, кого любишь и пьянеть не нужно, чтобы почувствовать, что тебя тянет к нему. Я пытался вести себя, как обычно и, не дай Бог, не коснуться его лишний раз как-то по-особенному, но сердце отказывалось стучать медленнее. И пусть я видел в этих глазках порой что-то нехорошее и темное, я был слеп. Слеп по отношению ко всему плохому, что могло проскользнуть в моей голове.       Минхо вдруг развернулся ко мне, все так же сверкая глазами и лег на бок, чтобы видеть меня лучше. Я так же повернулся к нему; мы были на одном уровне, так что я мог ощущать теплое дуновение его дыхания на моих губах. Он так красив и я никогда не устану это говорить. Внезапно вздернув ладонь к его лицу, я остановился на полпути к его волосам. Минхо так давно уже столько молчал. Меня это пугало и возбуждало одновременно.              — Я… прости, я просто… — я попытался опустить пальцы, но их сжала чужая рука. Ли сжимал её, глядя прямо мне в глаза. Он приподнялся резко на локтях, оглядывая меня сверху вниз. Что ж, возможно, вид для него стал так в разы интереснее.              — Нет. Пожалуйста, дай мне хоть раз самому решить, что делать с тобой и…              — И? — вопросительно выгнул бровь Минхо, все так же держа меня, но его лицо приблизилось ко мне ещё сильнее.       Мне становилось жарко под его взглядом.              — Чувствами.              — Чем? — такой глупыш. Он все еще прикидывался дурачком, несмотря на то, что я уже не пытался что-либо скрыть от него. Я лежал перед ним, словно открытая книга — бери и читай.

* * *

      Хёнджин, резко сев и стянув свою футболку через голову, отбросил ее в сторону. Через мгновение губы Минхо были уже в его власти. Он кусал их, причмокивал и открывал себе доступ языком, раздвигая алые губы и вылизывая каждый миллиметр полости рта Ли. Тот, не ожидав такого от своего друга, сдавленно промычал что-то невнятное, но тут же сдался, понимая, что Хван не отступит. Он даже перенял инициативу, опрокинув парня назад на одеяло и вжимаясь бедрами между разведенных длинных ног. Хёнджин снизу простонал от трения двух тел в самых чувственных местах и коснулся конца футболки Минхо, поддевая ее, чтобы тот снял ненужную вещь. Ли лишь хмыкнул, но подчинился. Теперь они были на равных.              — Так что за чувства-то, Хвани? — спросил шепотом Минхо, облизывая мочку уха младшего, чувствуя его дрожь, трясь своим пахом о его. — Расскажи, как ты меня любишь…       Хёнджин проскулил, чувствуя, что ещё немного и он не выдержит, поэтому остановил Ли за бедра, смотря ему прямо в глаза. Он скользнул по мягкой щеке, гладко выбритой от ненужной щетины и так же тихо ответил:              — Тебе показать, как нужно любить?       Минхо вздохнул, лбом прикасаясь к чужому, пока его спину медленно, до мурашек поглаживали руки, опускались на волосы, прижимали за задницу к себе.              — Я не умею любить, Хвани. Я монстр.       И знал бы Хёнджин, какой смысл был в этих словах, сказанных Минхо, тогда бы он больше обратил на них внимание. В тот момент же он просто обвил и руками, и ногами тело Ли, прижимаясь к нему ближе и просто успокаивая и его, и себя мыслями, что все у них будет хорошо. Он снова поцеловал Ли и в этот раз тот ответил незамедлительно, даже как-то грубо, словно Хёнджина кто-то мог отобрать от него в любой момент. Словно он мог исчезнуть бесследно из этой жизни, этой истории. Слеза скатилась по его щеке, но Хван, лепеча о том, как сильно любит Минхо, её уже не заметил.       А на следующий день Хёнджин пропал. И больше они с Минхо никогда не виделись.                            Десять одиноких лет.                            Десять лет беспрерывных поисков и все в никуда. После той ночи, которую парни провели вместе, Хвану нужно было уехать с утра пораньше из Нью-Йорка, чтобы он мог к сумеркам вернуться назад. Он пообещал Минхо, что они совсем скоро увидятся, но этого так и не случилось. Сколько бы Ли не пытался дозвонится к нему, не искал через социальные сети, друзей, полицию и даже объявил в розыск — все было безуспешно. Он всерьез начал задумываться, не был Хван все это время какой-то галлюцинацией и его длинным-длинным сном, раз такое произошло. Минхо рвал на себе волосы, плакал и запирался в своей комнате, когда к нему кто-то приходил его навестить. Только полиции и приватному детективу он ещё мог открыть дверь, ведь они могли дать какие-то зацепки или рассказать об очередном пустом допросе людей. Минхо сам ездил не раз по трассе, пытаясь уловить хоть какой-то знак всевышнего или, по крайней мере, какой-то намек на то, что найдется подсказка.       Отказывался он верить только одному мужчине, ведь считал его самым настоящим психом. Это был мужчина, работающий на заправке возле трассы, ведущей в Нью-Йорк. Старый, странный и к тому же наркоман. Верил в детские сказки о том, что существует некая «Дорога смерти» и что Хёнджин поехал именно по ней. Здесь, в этой истории было странно абсолютно все.              — Во-первых, Хёнджин не верит в сказки. Во-вторых, «Дороги смерти» не существует. Во-третьих, это все звучит как-то подозрительно, вы не находите? Выдумать что-то только для того, чтобы от себя отозвать подозрения. Вы серьезно думаете, что так оно и было? Вокруг полно дорог, к тому же, кто-то ещё мог видеть Хёнджина и не дать ему поехать той стороной.       Минхо пил кофе, обсуждая каждую деталь с детективом и надеясь на его поддержку. Но у того старика было железное алиби — он не мог похитить или даже убить Хвана. Даже с помощью кого-нибудь.              — Если бы это было уже ночное время и какой-то непопулярный маршрут, то я бы ещё мог согласиться с вашими предложениями. Но это основная трасса для всех машин и это были лишь сумерки. И это мы лишь можем представить себе половину самой картины. Нам нужно точное время, когда господин Хван уехал из города. Хотя бы с небольшим отклонением.       Минхо раз в раз повторял заученные наперед фразы, но только в этот раз он немного путал время с разницей в пять минут, затем в десять, а потом умудрился и в полчаса. Детектив смотрел на него с большим непониманием и даже раздражением. Потому что как ещё можно было объяснить презрение даже через призму очков.              — Вы же только что говорили, что где-то возле девяти утра. Тогда почему сейчас вы говорите, что это было пол десятого? — спросил строгий мужчина, все время что-то записывающий в свой блокнот. Видимо, там дела по Хван Хёнджину уже где-то на половину всех страниц насобиралось.              — Я не могу вам через десять лет сказать точно! Я ориентируюсь по солнцу, восходящему тогда в тот день. Я помню, что не смотрел в телефон какое-то время, пока Хёнджин ехал из города. Почему вы мне не верите? — с досадой воскликнул Минхо, вскочив из своего места. Он даже не заметил, что чуть не облил своим кофе своего собеседника, который чуть не задохнулся от возмущения.              — Что вы себе позволяете, молодой человек? Успокойтесь и сядьте на свое место. — пытаясь самому успокоится, сказал детектив и протянул руку к салфеткам, чтобы протереть вспотевший лоб. Ли от этого зрелища чуть не вывернуло наизнанку.              — Знаете что? А мне уже похуй, верите вы мне или нет! Я найду Хёнджина сам, мне ваша мнимая помощь больше не понадобится. Вы свободны от меня и этого дела. — с грохотом задвинул за собой стул, отошел к двери Минхо. Он судорожно вцепился в свои волосы, почти теряя рассудок и через минуту вернулся в норму. Он посмотрел на притихшего в кресле мужчину и, лишь буркнув «до свидания», скрылся за дверью. Как только детектив остался в комнате один, то облегченно выдохнул, выравнивая свое затаенное дыхание и допивая кофе. Жаль парнишку конечно, но оно может и лучше, что он сейчас где-то подальше от этого психа. А то, что он психически неустойчивый, это видно и невооруженным глазом.       Минхо упал на кровать лицом вниз, не раздеваясь и даже не снимая обуви. Он так и уснул, надеясь, что весь этот кошмар кончится, но он только начинался.       Минхо, в темном обличии, в закатных лучах идет по пустой разбитой дороге. Вокруг ни души, лишь одни степи и пустыри. Лишь слышно карканье ворон и хруст чьих-то старых костей. Вот он проходит мимо целого оленьего скелета, почему-то обросшего мхом, на котором расцветает первый росток жизни. Но его это не удивляет, словно он тут уже не впервые.       Перед ним лежит кровавый топор, на рукояти которого застряла между металлом и деревом частица кожи. Минхо блюет прямо на сухую траву от отвращения. Но он берет эту вещь в руки, словно прицеливаясь на что-то. И тут же голос рядом его окликает:              — Зачем ты меня убил, Минхо?       Это стоит Хёнджин, держа в своих руках свою же голову. Ли не успевает словить момент, когда кричит от картины, раскрывшейся перед ним и рвет на себе одежду, стирает колени в кровь. Барабанные перепонки лопаются, крик становится все громче, а Хван лишь смотрит с земли пустыми глазами, все повторяя:              — Зачем ты меня убил, Минхо? — блестит сердце кровавой массой где-то рядом, пульсирует, болит. Шатен не верит своим глазам и ушам. Куда он попал и что все это значит?              — Я-я не хотел… нет, не хотел. Прости меня, Джинни. — рыдает он навзрыд и даже не осознает, что впервые так назвал своего погибшего друга. А друг гладит его ледяной полусгнившей рукой, пробирается пальцами в волосы, а голова шепчет, распадаясь на мелкие ошметки:              — Я всегда буду тебя любить, Минхо-я.                     Неведомая сила отбросила парня назад, к грязным, полу сгнившим умывальникам, заставляя его впечататься со всей силой в один из них затылком. Загудело в голове, во рту запеклась новая кровь. В глазах помутнело, но темный лик перед ним и в ясном уме не было бы возможным разглядеть. Коготь проткнул кожу в месте под подбородком; потекла алая кровь, окрашивая потускневший, некогда ярко-зеленый кафель на полу.       Хёнджин почувствовал, что ему сильно сейчас нужно услышать голос Минхо, такой родной и нужный. С ним бы он продержался ещё немного в сознании. Парень потянулся к карману джинс… и его вдруг за волосы сжали и потянули наверх, к петле, висящей прямо под покрытым плесенью потолком. Он дергался, кричал, ногами пытался оттолкнуть этого монстра, пока тот пробирался через некогда белоснежную рубашку, рисуя кровавые узоры на теле. Он выводил невозможные цифры и и чертил линии, пока на кожу, потную и зудящую от заражения, не начали садиться мухи. Мерзкие, противные и мелкие насекомые. Хван закричал от новой порции боли, что ему преподнес монстр и услышал хруст собственных костей. Его буквально выворачивали наизнанку, скручивая суставы и голени. Большой палец на правой ноге был развернут на девяносто градусов, отчего последовал новый, устрашающий слух хруст. Хёнджин не успевал отойти от предидущей боли, как тут же ему причиняли в сто раз большую, невыносимей.       Жесткая и тугая веревка обхватила его горло, затягиваясь сильней. Кислород стал меньше поступать в дыхательные пути. В глазах все ещё стояла муть и плясали черные точки, увеличиваясь с каждым натиском, пока его буквально расчленяли на кусочки, чтобы потом всем вместе полакомиться. Сейчас с Минхо не хотелось говорить. Но у монстра были до боли его глаза.       Хёнджину хотелось умереть, поэтому он, хрипло кашляя и отплевывая печень, прошептал:       — Отруби мне голову и оставь её в петле. Прошу.       Сила остановилась на мгновение, словно прислушиваясь к последним словам его жертвы, думая, что ещё она может сказать. Но Хван больше ничего не сказал. С его губ потекла темная кровь вперемешку с кусочками плоти, а голова склонилась набок, тем самым открывая доступ к сонной артерии, уже слабо пульсирующей. Монстр посмотрел на неё, приценился.       Он поднял с грязного кровавого месива на полу свой ржавый топор, противно скребущий от каждого движения в руке. Рассекая воздух, сила целилась на шею. Хван больше не открывал глаза. В его голове плясали мутные пятна и голос Минхо, его колыбельная и его теплые объятия смерти:       — Все это сейчас закончится, Хвани, и ты проснешься, мой милый. А сейчас спи-и-и…       Брюнет уснул. А когда тяжелый топор с грохотом опустился на его шею, отсекая голову от тела его, то успел прошерстить всю его жизнь со скоростью летящей ракеты. И их с Минхо прощальный поцелуй. И слова «люблю».       Он до последнего момента, последнего вздоха думал о том, кого всегда по-настоящему любил. Тогда-то он наконец и почувствовал, что значит, когда тебе нож всаживают по самую рукоять в спину, проворачивая заветных 666 раз.       Это хорошо, что Хёнджин не знает, что произошло с его телом после смерти. Потому что тогда он бы умер еще раз.       Но его душа вечно будет скитаться и приходить в дома людей, до смерти их пугая. И ни один священный обряд будет не в силах изгнать его. Ведь любовь ему не помогла при жизни.       Хёнджин стоял и смотрел на свое разобранное по частям тело, на кости на дороге, сложенные в пентаграмму, на невозможные узоры на отдельных участках кожи, до боли знакомые: его любовные письма Минхо, которые он тайно писал и которые Ли всегда находил и сжигал, выжигая их на теле Хвана своими руками. Он стоял напротив монстра-Минхо, который хладнокровно лишил его жизни, как и всех остальных… как и всю его семью, кости которых тот так любезно подарил ему.       На их общих дорогах лежат разрушенные в прах невзаимные чувства Хван Хёнджина, вся его любовь, семья его и он сам теперь. И ничего уже не вернуть.       — Так зачем ты меня убил, Минхо?       Порой мы говорим «люблю», но чувствуем ли мы это на самом деле?              Ответ один: Если можешь любить ты — то люби,       Но ты не верь, что это для тебя взаимно…