За правду надо платить!

Запах лекарств — именно этим запахом был пропитан коридор больницы. Майкл сидел беспомощно на одном из железных сидений, его серая майка была в крови, волосы пропитаны потом и свисали на лоб, словно передавая подавленность хозяина. На щеках невнятно ощущались высохшие дорожки слёз, но он не собирался их стирать. Подросток истерил бы сейчас, плакал, но из-за сильного успокоительного он мог лишь обнимать колени, положив кроссовками именно на край железного сиденья, наплевав на то, что может их испачкать. Он был совсем один, в ушах звенело, он полностью погружён в мысли. Вина, как липкая слизь, обволакивала его, мешала дышать, заставляла сердце биться с немыслимой скоростью, чтобы была возможна циркуляция крови. Врачи то и дело мелькали перед Майклом: кто-то в палату, где сейчас лежал его брат, а кто-то просто проходил мимо. Он нервничал, прокручивал все молитвы, которые знал, даже успел по-настоящему помолиться, вспоминая, как это делала их верующая соседка, которая при встрече могла благословить их или что-то пожелать. Раньше парню могло показаться, что это ужасно и постыдно, но сейчас отчаяние пересилило любой стыд. – МАЙКЛ! ГОСПОДИ! – раздался знакомый мужской голос из далёкого конца коридора. Майкл вздрогнул, сразу в голове всплыло гневное лицо отца, но эта мысль улетучилась, зацепившись лишь за одно слово «Господи». Уильям никогда не был верующим человеком, и такие слова в его словарном запасе не мелькали. Поэтому, обернув голову и повернувшись, подросток увидел знакомую рыжую бороду. К нему мчался Генри, поверх бежевой рубашки в белую клетку он был одет в белый докторский халат. Майкл уже испугался, что начнутся крики, осуждения, презрение. Но нет. В глазах Генри читался испуг, его движения были жутко нервными. Мудчина мигом подлетел к Майклу и взял его за плечи, даже случайно грубо поставил того на ноги, глаза округлились, руки дрожали, то сжимаясь, то разжимаясь на плечах парня. – Майкл! Что произошло? Что с Эваном? Он жив?! – кричал от страха Генри, хотя пытался держать себя в руках. Майкл опустошённо и подавленно смотрел округлёнными глазами на дядю Генри, слёзы вновь заполнили глаза, перед лицом пронеслись ужасные картины его младшего брата с раздробленным черепом. – Э… Эван… о, он… – глотал подросток, но не успел договорить, как впал в истерику. Он взвыл во всё горло, захлёбываясь слюнями и начиная дрожать. Колени не выдержали, и он рухнул. Слову Богу, Генри смог поймать его и не дать полностью упасть. Тяжёлый подросток упал в руки рыжеволосого мужчины, Майкл когтями впился в рубашку Генри, лицом вниз утыкаясь ему в грудь. Генри посадил того на сидение, не зная, что делать. Он пытался успокоить юношу, но всё было тщетно, из-за чего Генри пришлось звать врачей, которые долго не отзывались. Поэтому мужчина взял Майкла за плечи и начал протирать кожу рук, приобнимая и пытаясь успокоить. Ему пришлось держать руки парня, ведь тот, обняв себя, схватил за руки и когтями впивался, царапая до красноты. Вскоре врачи подоспели, и им пришлось, удерживая Майкла, вкалывать ему сильное успокоительное. *** Атмосфера была тёмной, кухня не казалась родной, какой-то отчуждённой, будто он здесь впервые, он нежеланный гость. Это ощущение усиливал человек, сидящий напротив него: строгие скулы, мрачный взгляд. Брови тонкие, тёмные, некоторые морщины проявлялись на лбу и под глазами. Это лицо казалось пустым, совсем не родным. Хотя оно давно уже было чуждым для Майкла, но сейчас собственный отец казался незнакомым. Кухню освещала небольшая люстра, на столе был привычный ужин – мясо с овощами. Майкл сидел на месте, где часто сидел Эван, в груди защемило, чувство вины захлестнуло с новой силой, но нет, Майкл не смел рыдать перед отцом. Уже месяц прошёл, как брат в коме, и ни разу, ни единой нотки сожаления или грусти Майкл не увидел на лице Уильяма. Когда Элизабет пропала, отец хотя бы слегка показывал свой траур, а тут? Даже бровью не повёл. Подростку стало обидно за младшего, даже собственный отец наплевал на него, а старший брат и подавно чуть не убил. Конечно, Майкл винил и Джереми, винил того, что тот предложил эту затею, винил того, что тот запихнул его брата в эту проклятую пасть, винил… себя, что не сказал «нет». Вилка отца бесстрастно стучала о тарелку, его порция медленно, но верно исчезала, а вот у Майкла разве что горошины уменьшались в тарелке. – Что говорят врачи? – холодный голос разорвал тишину, Уильям даже глаза не поднял. Если бы Майкл не знал контекст, то не понял бы фразу, но сейчас и других слов не надо было. Парню стало противно, противно, что его эгоистичный папаша смел вообще поднимать тему об его брате. – Состояние на удивление стабильное, но сильно… повреждён левый глаз, – про глаз Майкл сглотнул горечь. – Понятно, – с неким разочарованием сказал мужчина, прикрывая его безразличием. Подросток закипал, этот тон… Как он смеет так говорить о своём сыне? Хотя Майкл уже давно понял: всё это тупое сюсюканье с Эваном лишь фальшь. Но для чего этот спектакль был? Чтобы Майкл завидовал? Его будто током ударило. А ведь правда, отец всегда сюсюкался с Эваном, чаще на глазах у Майкла, и ещё с таким тоном, словно обращался к двоим сразу. Парень почувствовал себя гадом, он так легко повёлся на манипуляции этого мерзавца. Ради попытки угодить отцу и заслужить хоть каплю его гордости, он отыгрывался на младшем, считая того главной проблемой. – Ты уверен, что это правильное решение, – начал Уильям, подняв ледяные глаза, – оставить его в живых? Майкл побледнел, вилка выпала из рук, удачно отскочив на пол, глаза налились кровью, и зрачки сузились. Этот вопрос, он такой наглый, такой противный! Этот ублюдок смеет говорить о его брате, как о зверушке. – Ч… Что? – Я имею в виду, не обречёшь ли ты своего брата на дефектную жизнь? – перебил Уильям, говоря со странным снисхождением. – Что ты имеешь в виду? – с пассивной яростью уточнил Майкл. – А то, что врачи ведь говорят, что глаз пострадал, и сильно, и шанс на его восстановление жалок. Представь, как это будет ужасно, если он будет с одним глазом… – Уильям помолчал и небрежно добавил, – при том, ведь у него задета лобная доля, и этот факт влечёт за собой новые проблемы… например… – Уильям замолчал, держа интригу, и поджал губы, чтобы иронично не улыбнуться. – Он может стать инвалидом. Майкл опустил глаза, он не мог выносить этого тона, этой явно издевательской мимики… Майкл видит тут не отца, а чудовище, которому плевать на собственных детей. Отец никогда не был и не будет человеком, у которого он должен вымаливать внимание и заботу. Подросток вскочил и стукнул по столу, крича что есть сил. – ЗАТКНИСЬ! НЕ СМЕЙ ГОВОРИТЬ О НЁМ КАК О КАКОЙ-ТО ТУПОЙ ЗВЕРУШКЕ, ЖИЗНЬ КОТОРОЙ НИЧЕГО НЕ СТОИТ! – вопил почти истерично Майкл. – ЭТО ТВОЙ СЫН! КАК ТЫ МОЖЕШЬ ТАК О НЁМ ГОВОРИТЬ!? Холодные глаза Уильяма не источали гнев, скорее раздражение и пренебрежение. – Ну, ты сам подумай. Дай ты ему выжить, он останется дефектным, и ты будешь тем, из-за кого ему придётся прожить ужасную жизнь, – Уильям говорил странным тоном, давя на больное. – Он будет вынужден встретиться с обществом, и даже если его дефекты не будут серьёзными, жестокость людей никто не отменял. И это клеймо повесишь на него ты. Майкл обмяк, тело дрожало, в горле прошёлся ком. Представляя всё это, он почувствовал, будто в груди обожгли сердце. Он не смог сдержаться и уже со слезами кричал, но его крики прервала накатившая истерика. Слишком долго реветь Майклу не дали — резкая пощёчина повалила его на пол, а за ней последовали презрительный взгляд и жестокие слова: — Не смей мне тут реветь, щенок! Это называется естественный отбор. Ты цепляешься за жизнь брата, не понимая, что делаешь только хуже. Ты всегда делал его жизнь адом, так сделай хоть что-то хорошее — дай ему спокойно умереть. Сказав это с презрением, Уильям скрылся из кухни, оставив окаменевшего Майкла лежать на полу. *** – СЬЮЗЕН! ДОРОГАЯ, ТЫ ДО СИХ ПОР ТУТ? – воскликнула дама преклонных лет. Девушка вдруг подскочила, ахнув во всё горло. Колпак медсестры спал с её головы. Девушка поднялась и вытянулась по струнке, как ошпаренная, виновато и с жгучим стыдом смотря на свою коллегу. – Прошу, извините меня, Мария! Не смогла я сдержать сладостный сон! Я дико извиняюсь, – стала нервно лепетать девушка, поправляя волосы и халат. Дама преклонных лет оглядела Сьюзен строгим и недовольным взглядом. Сложив руки на груди, она гордо заявила: – Да не трать ты время на эти извинения! У тебя должен был быть осмотр пациентов ещё 10 минут назад, дорогая! – ругала Мария некомпетентность колеги. – В любом случае, это будет предупреждение, иначе мне придётся доложить главврачу, что ты халтуришь, дорогая! Сьюзен вся сжалась и побелела от страха. Пальцы стали нервно сжимать ткань халата, слыша эти угрозы. Мария отчитывала Сьюзен недолго и сразу, почти вытолкнув, из ординаторской. Сьюзен начала свой обход с бьющимся от тревоги сердцем, проверяя состояние пациентов, стыд и предчувствие чего-то нехорошего не покидали её. Наконец она зашла в палату, где ей надо было поменять капельницу у ребёнка 11 лет, а именно Эвану. Мальчик лежал неподвижно, препараты жизнеобеспечения работали хорошо, сердцебиение стабильное. Девушка обошла палату мальчика, смотря на капельницу. Препарата осталось мало, хотя её слегка озадачило, что там осталось чуть больше, чем она ожидала. Смотря на бессознательного Эвана, Сьюзен не сдержала горечь, такой маленький, а стал жертвой жестокой шутки. – Вот же бедняжка, – горестно вздохнула женщина. Меняя капельницу, Сьюзен ушла в свои мысли и будто выпала из мира. Но в разум её вернули пищание приборов и громкий звук, считывающего сердцебиение. Сначала сердцебиение подскочило, а вскоре начало замедляться, пока почти совсем не перестало биться. Медсестра сразу с ужасом спохватилась. Она взяла дефибриллятор и, включив его, сверив вес и возраст мальчика, настроила частоту и мощность. Растерев дефибриллятор, она начала реанимацию, трясущимися руками пуская ток по грудной клетке мальчишки, но сердцебиение в норму не приходило. *** Диван тихонько скрипел под грузом двух людей, а именно мужчин. Дом у дяди Генри хороший, но не очень хорошо прибранный: некоторые пылинки витали в воздухе, где-то стояли кружки, и был небольшой беспорядок. Но всё это не беспокоило двух мужчин, сидевших на старом, но крепком диване. Генри сидел с печальным, даже траурным лицом. Ему невыносимо было видеть юношу 16 лет отроду таким разбитым, таким потерянным. Генри сейчас видел в Майкле себя. Точно то же лицо, те же чувства, какие были у него, когда единственная дочь Генри оказалась мертва. Он помнил, в каком состоянии он был: ни есть, ни спать по-человечески мужчина преклонных лет не мог. Генри помнил ту пустоту, что обволакивала его сердце и душу, каким чуждым казался дом. Эти стены, эта мебель, весь дом был просто свидетельством того, что было раньше, отчего на душе становилось паршиво. И помня всё это, он понимал, даже разделял чувства Майкла. Генри знал, подростку нужны не надежды или заезженные фразы: «Всё будет хорошо». Он знал, сейчас Майклу нужно облегчить бремя вины. – Майк… – обратился хриплым, но таким родным голосом мужчина к подростку. – Ты же знаешь, что ты не во всём виноват? Майкл не поднимал глаз, он пустым взглядом смотрел вниз, сжимая край своей футболки… Глаза наполнились слезами, а сердце защемило, будто его скрутило и сжало в комок. В горле колючий ком мешал глотать и дышать. Тело и душа наполнялись липкой тревогой и виной. – Знаю, – отрезал отчаянно Майкл. – Знаю, что я виноват! Знаю, что я был таким ублюдком!! Я ничего не видел! Это обида! Эта тупая обида и зависть!! Хрипел истерично Майкл, проливая слёзы, ногтями впиваясь в плечи, обнимая себя. Генри напрягся, сердце заболело от этой картины, но он не стал бездействовать. Мужчина приобнял парня за плечи, повернув к себе лицом и посмотрев на юношу ласково, словно Майкл ему самый близкий и дорогой человек. – Ты виноват, это факт, но… – начал аккуратно Генри, – разве только ты виноват? Майкл отчаянно посмотрел на Генри, в его глазах он не находил осуждения или злости. И это… успокаивало Майкла. От слов теплилась капля надежды, что он не всё испортил, что он сможет всё ещё изменить. Но самое главное для парня было то, что он не находил Уильяма в Генри. Он не находил в этом взгляде отчуждения, гнева и самое главное — презрения. – Дядя Генри… – отозвался робко Майкл. – Да? – с лаской в глазах так мягко произнёс мужчина. – Я… я смогу хоть что-то исправить? Я же не безнадёжен? – в отчаянии взмолился плачущий Майкл. – Я ведь не монстр? Я имею право на второй шанс? Подросток смотрел на Генри синими глазами, и нет, они не источали зверства или привычного гнева, который Генри часто находил во взгляде Уильяма. Глаза у Майкла отцовские, но взгляд… Совсем другой, он человечный. Генри поджал губы, слёзы сами наворачивались, он прижал подростка к груди, гладя по непослушным прядям на голове. – Заслуживаешь. Всё. Это было именно то, что Майкл так хотел услышать хоть от кого-то, и от этого сердце смягчилось. Слёзы полились рекой, он руками и телом впиваясь хоть в чьи-то объятия, чувствуя тепло тела. Майкл рыдал, но рыдал уже для того, чтобы просто выплакать горе, что давило на горло. Раздался звонок домашнего телефона, прерывая уютный момент. Юноша вскочил, будто его окатили холодной водой. Тело дрожало, сердце бешено стучало. Он боялся подходить, будто звенящий на стене телефон — страшный зверь, что накинется и оттяпает тебе лицо, а может, и горло. Долго колебаться Майкл не посмел, быстрым рывком юркнув к телефону и дрожащими руками взяв трубку. – Генри Эмили? – раздался строгий мужской голос из динамика. Это был врач. – Майкл… М. Майкл Афтон, – проглотил слова дрожащий Майкл, сжимая телефон. В трубке повисла тишина, отчего Майклу становилось дурно, воздух вдруг стал плотнее, не давая дышать. А вскоре послышался не радостный голос врача: – Майкл Афтон. У меня ужасная новость… – Доктор помолчал и, будто сам глотая слова, ответил: – Ваш брат мёртв. Майкл замер, тело похолодело… в ушах зазвенело. Появилась пустота, земля ушла из-под ног. Лишь одно ужасное чувство томилось в груди — чувство, что всё потеряно. Вдруг всё вокруг стало неважным, совсем потеряло ценность. Все люди, что когда-то имели значение для него, тоже потеряли свою ценность. Руки обмякли, уронив проводной телефон, который, болтаясь на проводе, и стучал о стену. Он перестал чувствовать своё тело, чувствовать хотя бы грамм понимания, что происходит вокруг. Лишь отчаяние заполонило всё тело, будто оно растеклось по всем венам, липко не давая крови поступать к мозгу. Майкл уже не слышал беспокойный голос Генри позади. Он ничего не слышал. Голова закружилась, и ноги перестали держать хозяина. Тело юнеши обмякло вмиг, и он, как тряпичная кукла, свалился назад, в обморок. Генри не удержался и взвизгнул во всё горло, бросаясь к бессознательному телу подростка.