Надрыв

      Раннее утро. Я стоял, оперевшись рюкзаком на железные прутья забора. Для меня он служил некой перегородкой, отделяющей школьный мир от реального. Моя футболка, уже насквозь промокшая от пота и душно липнувшая к телу, начинала немного раздражать. Тут, между пыльных городских улиц, я пытался уловить последние ощущения утра «реального мира», в то время как до первого звонка оставалось двадцать минут. В ушах тихо гудела музыка, отвлекая от происходящего вокруг. Я стоял и думал о нём. Единственном, о ком я думал в последние минуты перед тем, как заснуть, и по утрам, пока ехал в автобусе на учёбу. Он, вероятно, ещё не вышедший из темноты своего переулка, делал первый глоток этого нового дня. Далее, выскользнув оттуда, он, обогнув пиццерию и пару кафе, наверное, будет щуриться из-за неприспособленности сонных глаз и попыток развидеть остаток рассвета. Вообразив это, я поднял голову к небу. Высокие, построенные в старом стиле кирпичные дома почти тёрлись друг о друга из-за узкой улочки. Неохотно повернув голову, я рассмотрел: от рассвета и правда оставался только тусклый оранжевый туман. Сам я живу на отшибе города, и добираться мне затруднительно. Автобусы ходят стабильно раз в час. Из-за этого я прихожу раньше, чтобы не опоздать, и перед школой нужно где-то убивать время. С утра я люблю шататься по улочкам вблизи. Мрачные переулки, готические постройки, закаулки, которых не найти во второй раз, — созданные для страстных влюблённых, гуляющих до утра, — и маленькие, плохо освещённые кафе, где можно взять чашечку чая и затаиться в углу, исподтишка поглядывая на чудаков, также случайно нашедших сюда дорогу. Это был мой мир, моя маленькая вселенная. Мои уши первыми услышали тряску поклажи о брусчатку. Опустив глаза, я увидел мелкого блондинистого пацана. У него был портфель на колёсиках с длинной выдвижной ручкой, как у чемодана. Его лицо имело беззаботное выражение, будто он и не замечал шума, что создаёт. Он шёл и напевал песенку себе под нос. Внезапно с тротуара подлетел голубь, а мальчишка почти что схватил его свободной рукой. От неожиданности я чуть не рассмеялся в голос. Выпустив тяжёлый выдох и сдержавшись, я заметил, как парень стремительно начал приближаться в мою сторону. Я достал один наушник. — Приветик… — малой ухмылялся, несмотря на чуть взволнованный вид. — Что, сопли жуем? — Прошу прощения? — А что, ботан? — спросил чемоданщик, пытаясь ущипнуть меня за рукав, но я среагировал и успел отстраниться. — Ты по ушам получить хочешь? — мелкий был ниже на две головы, поэтому я надеялся, что угроза сработает. — Побьёшь меня? Думаешь, раз ты больше, можешь бить таких, как я? — и тут он попытался состроить жалобную гримасу, которая больше напоминала мне старую скисшую сливу. — Я пожалуюсь… своей классной руководительнице! — он сделал вид, что защищается, так, словно я попытался бы на него замахнуться. — Помогите, меня бьют! — закричал чемоданщик, вертя головой по сторонам. — Что за бред? Потише, я тебя даже пальцем не… И тут какая-то волшебная сила заставила ход событий перемениться. — Сука! — проорал мелкий, продолжая вертеть головой, а потом прибавил: — Ну ладно, пока, ботан… Он прошёл вперёд и, как ни в чём не бывало, продолжал напевать заевший мотив. Я проследил, как он вбежал за калитку, попутно встречая одноклассников, видно, уже через секунду забыв про стычку со мной. Сразу после этого правым ухом я уловил: Ззззвззввз — Чёрт… — это был звонок. Вообще, я думаю, я очень везучий. Что бы там ни было, каким бы я ни был социопатом и как бы ко мне ни тянуло таких мелких засранцев, я был безумно счастлив, встретив его. Произошло всё на вокзале. В этом месте — грязном и шумном, с кучей спешащих грузных людей, вонючим запахом табака, оплёванными лавочками и опаздывающими поездами — стоял он. Его волосы были яркого цвета чёрной смолы, а кожа казалась белым нетронутым лепестком. Высокий, с широкими плечами и тонкими чертами лица, он стоял, придерживая велик, задрав голову вверх на табло. Но смотрел он не на время, когда прибывает поезд. Он смотрел на пару воркующих птиц, что сидели на нём. Я знал это, ведь позволил себе без стеснения пялиться, когда он повернул голову, когда они вспорхнули и улетели. Я помню кофту, что была на нём: лёгкая, чёрная, с белыми закатанными рукавами. Кто ты такой? Из этого ли мира? Размышляя о первой нашей встрече, оперевшись на те же прохладные прутья, я в конечном счёте опоздал на урок. Но не сказать, чтобы я сильно сопротивлялся. Сегодня первым — математика. У меня нет ни малейшего желания идти в этот дьявольский класс. Ничего, прогуляю разок — ничего не случится. Мне хватает секунды размышления, и я уже знаю, чего хочу: поехать на другой конец города, в горы. Те самые горы, которые каждый раз так соблазнительно зовут меня — с центральных улиц, где на них смотришь, или с мостов, которые проходишь наспех, закидывая голову. Там есть смотровая площадка. Её ещё называют «Львиной террасой», так как по сторонам каменной перегородки вырезаны статуи львов. Вечером там, конечно, полно народу, но утром — ни души. Я бросаю один короткий взгляд на экран смартфона, поставив его на «беззвучно», затем заворачиваю за угол, с каждым метром ускоряя шаг и отдаляясь от учебного заведения. Быстро обгинаю поворот за поворотом. В центре города много школьников и людей. Я иду, не замечая их, не глядя им в глаза. Ловлю автобус и сажусь ближе к носу. Мы проезжаем мимо лавок со всякой всячиной, кафе и магазинов. Какой-то ребёнок громко и жалобно кричит на весь салон. Чем ближе мы к горе, тем меньше людей остаётся в автобусе. Все постепенно убывают, пока я не остаюсь один на один с водителем и каким-то парнем на самом дальнем сиденье. Я обернулся, чтобы разглядеть его лицо; оно показалось мне знакомым, но автобус вдруг качнуло, и я оставил эту затею. В конце концов водитель невзначай забыл про меня, и мне пришлось просить открыть дверь. Второй пассажир, видимо, вышел раньше и затерялся в домах позади. Я выхожу и делаю глубокий вдох. Не оборачиваясь, я начинаю подниматься вверх по крутой улице. Мне ещё душнее, чем раньше; вокруг тишина, слышно только птиц, играющих в деревьях, и отдалённый шум транспорта из центра. Через пару улиц и его уже не уловить. Солнце то и дело попадает мне в глаза, переливаясь с тенью от домов. Люди посбегали за свои крепкие стены, и в этом районе даже машин почти не стоит. Мышцы ног припекают от подъёма в полуприседе. Я не заметил, как уже потерял ровное дыхание и поддался давящему биению в висках. Я остановился для передышки. Во рту сухо, а воду я забыл дома. И тут я снова подумал о нём. А что, если сейчас он сидит на математике, заглядывая на то же небо, что и я? Я люблю математику, а ещё мне нравится смотреть, как он обычно с серьёзным лицом пытается что-то в ней понять. Всё-таки не надо было прогуливать. Дурак, мог бы и потерпеть. Я нервно сглатываю. Я, кстати, новенький в школе. Класс, уже давно разбитый по принципам иерархии, принял меня сначала с любопытством. Но потом, отчасти бессознательно, интерес угас, и я сам был не прочь отстраниться, не горя желанием сдружиться с кем-то из них. Первые дни в новой школе я даже не подозревал о куше, который сорвал. Жизнь будто игралась со мной, наблюдая и присматривая момент, когда я буду наиболее уязвим. Так оно и случилось: одним солнечным утром я вошёл в класс и увидел — невообразимо — сидящего на своём новом месте парня, которого завидел на вокзале. Боже, как я мечтал увидеть его вновь. Я буквально молил судьбу, бога, всё своё существо, чтобы мне позволили увидеть его ещё хоть раз. Неужели мои молитвы были услышаны свыше? За что я заслужил такой подарок? Но в тот момент, как ни странно, мной овладела не радость, а страх. Страх — тёмный и вязкий, в котором я погряз за считанные секунды. Вот что случается, когда получаешь что-то большее, чем то, что имел до этого. Вместе с надеждой неизменно приходит страх. Это было его место. Позже я пересел за свободную парту прямо за ним, но левее. Ещё один дар судьбы. Я мог уроками напролёт пялиться на него, а он этого даже не замечал. А если, может, и замечал, я перекидывал взгляд на доску, притворяясь, что слежу за уроком. У меня было достаточно времени его рассмотреть. Насладиться чертами его лица, голубыми, тёмными глазами. Я был готов шагнуть в них, как в пропасть. Нет, скорее утонуть. Они были цвета глубокого горного озера, дна которому не найти. А тот, кто мог на это решиться, заглянуть в его глубины, либо не возвращался более, позволив поглотить себя этой тёмной пучине, либо возвращался — и то, что он увидел в этой давящей темноте, меняло его навсегда. Он сидел и рассматривал свои руки на фоне тетради. Затем хлопнул ресницами и поднял взгляд на меня, стоящего столбом перед партой. Я первым протянул ему руку. — Ардиан. Я тут недавно у вас, новенький, — голос предательски дрогнул. Он миг внимательно смотрел мне в глаза, затем пожал руку и, не отпуская её, всё так же пристально вглядываясь в меня, произнёс: — Да, конечно, мне уже рассказали. Я — Киан. Киан. Имя, которое я бывало произносил, когда сил на что-либо совсем не оставалось, когда я был опустошён, вывернут наизнанку, и мрак моих же мыслей пытался сломать мне волю. Мне достаточно было тихо пробормотать это имя — и тогда жизнь казалась менее безнадёжной и бессмысленной. Я знал его, знал, что он был жив, знал, что он дышит в этот момент. Этого было достаточно. Я было открыл рот, но закрыл его вновь, взволнованно перебирая мысли в поисках подходящего вопроса. Он избавил меня от муки и заговорил первым. — Где тебя посадили? — Кажется, там, где ты прямо сейчас сидишь. — А, вот как. Никто уже, значит, не надеется, что я приду. Я тогда в первый раз увидел, как он усмехнулся. Как много раз я буду видеть его усмешку потом, во время уроков, когда он будет вполоборота поворачиваться к моей парте. И каждый раз будет как первый. Я мельком представлял себе эту улыбку на задворках сознания, когда идти стало тяжелее. Жилые, частные и не очень, дома кончаются. Теперь дорога лежит через лес. Входя в его тени, я чувствую приятную прохладу. Тропинку тут, видимо, пытались облагородить, залив асфальтом, но дожди решили по-своему, вымыв камни наружу и оставив ямы. Немного поднявшись, я вижу знакомую, кажется, православную церковь. Купола ярко жарятглаза, и я знаю, что это значит. Поднявшись ещё выше за этот склон, я успеваю заметить кусочек открывающегося ландшафта. Пройдя ещё выше по дорожке, я вижу неподалёку станцию с фуникулёром и, аллилуйя, достигаю до боли родную террасу. Глаза разбегаются. Весь город передо мной — всё тут, в одном месте, на одной моей ладони. Вот церковь в центре города, выделяющаяся ярко-красным — сейчас такая маленькая, будто сложенная из оригами. Столько жилых, старинных и современных домов — все они смешались, раскиданные по периметру, как части от детского конструктора. В этот момент я вообще не понял, что произошло. Я повернул голову налево, заметив движение. Быстро и беспрепятственно, будто раскалённый нож в масло, в меня попал взгляд. Передо мной стоял Киан. Моё тело решило совсем не дышать, приготовившись к тому, что сейчас каменные львы по обеим сторонам оживут и съедят заживо. Из всех людей в этом городе только он имел для меня значение. Единственный, кого я хотел видеть здесь, стоял передо мной. Это смеются не он, а его глаза. Ухмылку я заметил уже потом. Тёмные густые пряди позади отливаются на солнце, те, что спереди, — в тени деревьев. Из-за них я всегда находил в нём много общего с древнегреческими богами. Смотря на него исподтишка, то ли на уроке, то ли в школьном дворе, я представлял, как идеально он подходил бы к древним эфирным берегам, наполненным песком и красной глиной, которую подчищает бесконечный океан. Он мог бы гулять среди спелых оливковых деревьев, на фоне голубого небосвода с палящим солнцем. Киан будто был создан, чтобы стоять под стройными колоннадами храмов великих городов. Его широкие плечи были раскрыты, он стоял на земле ровной статью, так, как будто и положено стоять царям тех невиданных земель. Если после смерти я буду выбирать мгновение, в которое мне будет велено заточить душу, я выберу это. По крайней мере, так я почувствовал. Через секунду я расплываюсь в улыбке, сам не зная, чему так радуюсь. И вот он тоже лыбится мне во все свои зубы. Ветер, пришедший из города, щекочет нам шеи, и я подрагиваю. — Привет. — Его голос подобен бархату, он звонкий и глубокий. — Ээ, привет… Он быстро поворачивается к обрыву и начинает: — Погодка класс, скажи? — я ещё раз вздрагиваю. — Да-а… За полсекунды он снова оборачивается, скорачивая расстояние между нами, и резко хватает меня за плечи. Кажется, я издаю тихий стон… Я так близко от его лица, что могу почувствовать его дыхание на себе. Моя дрожь становится больше — уже непонятно, от ветра или от переизбытка чувств. Его голос вновь прорезается сквозь пустоту и отзывается эхом. — Что за «Ээ, да»?! Да она просто шик! Киан стаскивает с моих плеч рюкзак. — Тяжело, наверное, с этими кирпичами? Ненавижу книги носить. — Терпимо, — я отвечаю натянутой улыбкой. Он отворачивается. Запрыгивает на толстую стену, что примерно по пояс, та самая, что отделяет террасу от обрыва с виноградниками. Он захватил мой рюкзак с собой. Он вновь поворачивается ко мне, маня рукой. Мы держим с ним зрительный контакт, и в его глазах выдаётся что-то насмешливое, заигрывающее. Я улыбаюсь в ответ, подхватив его задорный настрой как импульс по проводу. Затем Киан шагает по стенке направо, смотря только вперёд. Только он начинает обходить одного из львов, его тело заваливается в сторону обрыва, там, где рука держит рюкзак. Одна нога слетает. — Ах! — сердце падает в пятки; я только и успеваю шаркнуть по полу кроссовком. Даже не моргая, он ухватился за голову льва свободной рукой и без препятствий перелез через статую на продолжение стенки. Дальше я поспешно решаю последовать за ним. Запрыгиваю и аккуратно обхожу льва, внимательно смотрю вниз. Там не так уж и высоко, как я себе представлял. Может, метра два — упав, Киан бы отделался максимум ушибом. — Ты не умеешь смотреть себе под ноги, — проговариваю я будто сквозь зубы, играя раздражение. — Волнуешься за меня? — он бросил рюкзак позади, так что я бы до него не дотянулся. Я пытаюсь изобразить угрожающий вид. Это, кажется, ещё больше раззадорило его. — Садись тут, — говорит он, указывая место подле себя. Опускаясь, чтобы сесть, я заглядываю в его глаза ещё раз — они сверкают и, кажется, сверкали бы даже в совершенной темноте. У него немного заострённые уши, и мне это нравится. Я люблю линию его челюсти. Я растворяюсь от остроты уголков его губ, когда он улыбается. И уплываю, когда нет, — потому что даже в расслабленном состоянии они так сексуально приподняты. Только сейчас я замечаю, что у него самого никакой сумки нет; он, видимо, и не собирался идти ни на какой урок. Его прическе присущи чуть длинные бакенбарды с обеих сторон, что так ему идут. Над двойным веком нависают ровные густые брови. Только когда он прикрывает глаза, можно увидеть, как там блестит тонкая, влажная кожа. Как можно быть таким? Я не имею ни единого понятия. Я усаживаюсь поудобнее, насколько это вообще возможно на холодных кирпичах, и смотрю на горизонт. Город. Здания. Недавно поспевшие деревья. Зелёные виноградники. Солнце высоко в небе размывается, оно обвито лёгкими белыми тучками, но по-прежнему ярко светит. Небо смешалось с ним и облаками в густой молочный суп. В далеке я проверяю ветряки, как всегда, на своём месте. Я замечаю, как Киан заглядывает мне в лицо. Ревниво, по-кошачьи, пытаясь сцапать для себя хоть чуточку внимания. — Тут красиво, — говорю я дрожащим и неестественным голосом. У меня всё ещё отдышка после подъёма. И после всего остального. — Я сюда часто заглядываю, — уверенно отвечает он. Да, живёт он пару кварталов отсюда. Но, конечно, как каждому жителю города, об этой террасе ему известно. Мы сидели в тишине пару минут. Я переборол себя и спросил: — Так ты следил за мной? — Да, видимо, так это называется. Прости, это, наверное, пиздец как странно, — он рассмеялся, — Я стоял неподалёку, за мусорным баком, а потом, когда ты развернулся, пошёл за тобой. Вообще я не собирался тебя преследовать, думал, мы разминемся. Клянусь, я сам хотел поехать сюда! Кстати, когда я там стоял, то сначала подумал, — и тут он поднял брови, но всё ещё заигрывающе ухмыляясь, — что белобрысый будет наглеть и выкинет что-нибудь. — Да, я тоже не особо понял, что он хотел от меня… — пробормотал я, про себя представляя, что он имеет в виду под «наглеть»… — Это потому, что ты новое лицо. Он тебя проверяет. А ещё, он, кажется, заметил, что есть свидетели. — А ты… Почему ты здесь? Ну, я имею в виду, что… — я смутился. — Ну, я люблю это место… А прогуливать занудные уроки намного приятнее в приятных местах, — он обернулся на город, а потом добавил, — А ты почему здесь? Потому что только тут я могу расслабиться, Киан. Только тут я мог быть одним, без других. Но теперь всё изменилось. Я больше никогда не смогу быть здесь одним. Каждое очертание дома вдалеке, каждая лавочка неподалёку, каменные львы, каждая прорезь на камне, эти крошки, что остаются под ладонями, — всё это будет говорить мне о тебе: что ты здесь. Сидишь тут со мной. И пока это место не снесут, пока бульдозеры не выкопают эти чертовы виноградники с корнями, — это место будет моим самым сокровенным, почти святым. — Я… Потому что я тоже люблю его. — Потому что ты тоже любишь его, — задумчиво повторил он. Не зная, что сказать, я отвернулся и закрыл глаза, пытаясь собраться с духом и расслабиться. В нос прорезался его манящий запах. Волосы, одежда, даже его дыхание пахло. Солнце приятно припекало мне лицо. Я дышал полной грудью, пытался, наверное, ухватить как можно больше аромата. Биения в висках потихоньку утихало, что не скажешь о жгучем чувстве в груди. Он спросил меня, почему я прогулял, я сказал, что было неохота идти. Он согласился. Я немного подрагивал, пытаясь смириться с тем, что я сейчас с ним. Вдвоём. В лучшем месте этого ебучего города. Разговариваю. Он улавливал мою дрожь. Я раздражался, что моё тело так реагирует, раздражался, что он это знает. Раздражался ещё больше, что он находит это смешным. Но потом я видел его улыбку и снова сдавался. Он спросил: — Тебе холодно? — Не знаю… — я подумал мгновение, — думаю, что нет. Киан внимательно рассматривал меня, пока я попытался сделать вид, будто для меня это ничего не значит. Поверил ли он мне? — Думаешь, что нет, — он рассмеялся, пародируя мой голос. Мы смотрели на кисло-зелёную траву внизу, потом на спевшие виноградники, потом на дома, а затем в самый дальний угол горизонта. Через время Киан поднялся со своего места; ему, кажется, нравилось смотреть на людей сверху. — Вставай, мы уходим, — приказал он. — Куда? Брюнет соскочил со стенки и стал подниматься вверх по тропинке. Я быстро схватил рюкзак и спрыгнул с перегородки, последовав его примеру. Я кинул последний взгляд на город, зная, что ночью буду лежать в постели и вспоминать его детали.