№4
1 мая 2024 г., 16:12
Принесло однажды море Господину письмо в бутылке. Так обычно крик о помощи показывается, а посему открывать нужно было немедленно.
Берлин, 04.04.1945
Дорогой Штефан, Жив ли ты, мертв ли, обращусь к тебе как мать, не знающая о судьбе сына своего после становления его человеком самостоятельным. Хочу поведать тебе о пути моем, о коем не мог знать ты после нашей последней встречи. А помнишь ли ты ее, Френд? Как пылали в тот день плиты на дорогах, как солнце обжигало кожу... А тех пресловутых несмышленышей, беззаботно встречающих рассвет? Помнишь ли ты все это, Оз? Осталось ли на твоей памяти хоть что-то, со мною связанное? А давай я тебе все это припомню... Рука моя набита, а мыслей, образов с тех пор накопилось немало. Я думала. Я долго мозговала все произошедшее с нами, перебирала каждый момент, выстраивала в ряд. У меня в голове уже сложилась полноценная история. Ее я тебе и поведаю. О ней я тебе и напомню. Но! Перед началом самым я осведомлюсь о событиях насущих, ибо уже под конец своей записи я не смогу более держать в руках эту чертову бумажку. Ты, мой Дрожайший Штефан, хоть и можешь до сих пор находиться на территории мании злостной-мании войны, но я далека от этого. Причем находишься ты там совсем не как заложник, нет. Тебе там нравится. Я говорю там, потому что сама я против этого фарса, и ты это знаешь. Опустим... Это письмо другу. Это письмо адресуется и предназначается для когда-то сердечного товарища, но я не хочу, чтобы оно было сплошь наполнено моими эмоциями. Возбуждаться вредно, Штефан, и ты это знаешь. Возвращаясь к войне, я бы хотела упомянуть о том, что я... Я не в курсе последних событий. Молодые мельтешатся, молодые вечно снуют туда-сюда, но мне до этого дела нет. Поверишь ли ты, Дорогой Штефан, что я не выхожу из своей каморки уже более 20 лет? Или... 30? Я пыталась быть сильной, честно... Но эта попытка могла быть хотя бы видимой только первое время. У каждого есть свой максимум, и ты это знаешь. Все пролетает мимо меня: те бедолаги-сосунки в военной форме(как называл их твой отец в свое время), гиганты, выродки техники... Но все это чушь. Оно меня не касается, точнее я ничего не могу касаться. Я живу только нами, Штефан. Я помню тебя дворовым ребенком. Ты увлекался географической картой, кажется? Твои "вечно-при-себе" ржавые гвоздики, которые некуда было вдалбливать, и большая карта, которую тебе подарили на десятилетие... Только на краю пропасти под названием "Смэрть" я поняла их истое значение в твоей скорее всего недолгой жизни. Они были твоей отправной точкой. Даже если поначалу ты грезил лишь о недалеких путешествиях и о еще какой-то ерунде, в итоге это все привело тебя к тому месту. Ты сам вырыл себе могилу, Штефан. Хорошо... Я помню тебя дворовым ребенком. Смышленый мальчик с тягой к знаниям-таким тебя описывали окружающие нас люди. И ты в самом деле был таким. Ты был так окунут в эту непонятную мне тягу, что попросту не замечал ничего вокруг. Даже меня. Насколько бы очевидным не было мое желание завести с тобой знакомство, да хотя бы разговор, ты вечно витал в облаках. В твоем еще крошечном мозгу уже успел сформироваться целый мир, отделенный от внешнего крепкой гранитовой стеной. Ты был не только любознателем, но и фантазером. Никому непонятным и недоступным фантазером. Но вот "дворовые" годы прошли, мы с тобой подростки с бурными событиями в жизни. Каждый, поверь мне, каждый стремился в те годы лишь к одному: выставить напоказ свои достоинства. В наших сердцах кипела страсть, в наших движениях чувствовалась показушность, в нашем взгляде читалась неуверенность в ближайшем будущем, неуверенность в себе. Однако именно этот этап оставляет жирный отпечаток на всю жизнь, и я это знаю. Я это испытала. Я увлекалась тогда искусством. Помнишь ли ты те мелкие кружки, состоявшие в основном из особо активных ребят? Твой отец заставил тебя, с твоих слов, присоединиться к одному из них. Может, ты выбрал кружок рисования случайно, а может, и ты "иногда каракулил"... В любом случае, там я тебя сызнова и повстречала. Причем я узнала тебя сразу, по одним только взъерошенным волосам и слишком большим глазам. Ты казался открытым и таким ветреным для твоих новоиспеченных знакомых, и даже заговорил со мной, девочкой первого класса, без всякой неловкости и сдержанности. Будто я и не была для тебя кем-то, будто тех откровенно детских лет, которые я уделяла практически только тебе, и не было вовсе. Ты мой первый интерес, Штефан, моя первая загадка, над которой пыхчу я по сей день. Неужели для тебя внимание красивой и образованной девушки ничего не стоило, а, Штефан? В таком случае мне стоит сделать вывод, что ты просто не умеешь ценить то самое близкое тебе и то, что в любой момент может бесследно пропасть. Ты просто эгоист, Оз, и для нас с тобой это не секрет. Но вернемся к школьным годам... Если до некоторого времени я убеждала себя, что испытываю к тебе лишь скоротечный интерес и, может быть, в какой-то мере похоть, то именно ты и твои первые шаги открыли мне истину. Только спустя два месяца ты сумел разглядеть во мне что-то. Твои рабочие улыбки для каждого перестали быть такими широкими, а взгляд то и дело бегал, обрисовывал круги вокруг моей фигуры, вот только никогда не был направлен прямо в глаза напротив. Твое неизвестно откуда взявшееся смущение легко было разглядеть, а мне тем более. И... о, Дорогой Штефан, с каким теплом на сердце я вспоминаю это время! Сможешь ли ты представить себе, как приятно и льстиво было мне принимать от тебя различного рода подачки, с каким трепетом вырисовывается у меня в голове береза и та скошенная трава под нашими телами? Ты долгое время попросту не смел прикасаться ко мне, хитро глядеть на мои губы, как это делали другие влюбленные и популярные юноши из нашей школы. Но этот момент рано или поздно обязательно наступил бы. И вот ты, сидя возле меня с учебной книжкой, легонько, совсем несильно, приобнял меня. Твои совсем сухие губы коснулись моих, слегка обветренных и покусанных. Годы наши были раз в раз для дерзких и отпетых ребят, однако наши с тобой отношения не были ни дерзкими, ни отпетыми. В них каждый чувствовал себя легко и невинно, в них не было места буйству и жажде. И знаешь, Штефан, я бы с удовольствием провела бы так всю мою жизнь. Я бы согласилась выйти за тебя замуж, родила бы тебе троих детей, ухаживала бы за тобой в старости. Но эти мысли были только у меня на уме. Ты любил меня, но было то, чему ты готов был посвятить намного больше времени. С кругом рисования было покончено тогда, когда твоей отец попросту перестал обращать на это внимание-тебе ведь было так важно его мнение. Твой гений обратился к тому, к чему обращаются все среднестатистические недоноски не в возрасте, которым не хватает насилия в своем поле видимости-к костюму цвета хаки. И именно здесь ты проявил самоволие. Ни твой отец, ни я не смогли оказать на тебя мало-мальского влияния. Географические карты, гвоздики и игрушечные пистолетики приобрели новый вид, но на этот раз никому было не до игры. Ты решил, ты посмел отдать себя тому, что все твои близкие так презирали, тому, чего почти каждый из твоих знакомых пытался избежать. Я была в недоумении. Как твоя заботливая улыбка, как твои мягкие руки могли вязаться с холодной сталью и человеческими стенаниями, как мог ты прильнуть к тому месту? Оно изменило тебя, Штефан. Ты позабыл обо мне, ты предал меня. Твои беглые взгляды и холодная наружность вызывали удушье и девчачьи слезы. Военная дисциплина? К черту тебя и твои появившиеся привычки. Ты не был способен любить, ты не мог дарить мне те чувства и эмоции, которыми так часто кормил раньше. В твоей голове выгравировали все то, что выгравировывают в головах остальных будущих машин для убийств. Но мое окончательное падение произошло тогда, когда ты решил оставить меня, покончить с прошлой жизнью в нашем райском и тихом уголке раз и навсегда. Твоим долгом было уехать, и ты безоговорочно сделал это. Ты даже не оставил мне записки. Ты не навестил меня. Как думаешь, Штефан, что могло стать с еще совсем незрелой девушкой, потерявшей свой живой ориентир? Ты был центром моей жизни, ты был тем, с кем мне каждую минуту представлялось мое будущее. Я чувствовала себя нетрезвой, брошенной, сломанной. Моя учеба пошла под откос, и я просто бросила её. Мои руки безостановочно дрожали, а к горлу при каждой мысли о тебе поступал ком. И я не могла это контролировать. Я не помешана, я вовсе не лишилась ума из-за хлюпика со двора. Мне просто нужно было забыть, зарыть этот твой образ. Мне просто нужно было закрыться от внешнего, такого немилого мира, и я это сделала. Однако человеческому существу нельзя долгое время находиться наедине с собой. Девочка высшего класса не могла иметь что-то общее с думами о самовыпиле, поэтому я решила задушить себя без дум. И жила бы я одна, будь я тогда чуть повзрослее, моя попытка увенчалась бы успехом. Палата и те средства, которыми меня обеспечивает персонал, сделали мою жизнь краше, но ненамного. Днем я набираюсь опиума для хорошего сна, а ночью грежу о нас с тобой. Картинки в моей голове яркие и четкие, а посему проблем с настроением у меня нет. Однако в последние месяцы я стала слышать слишком много посторонних звуков, скорее всего, связанных с теми местами. Поверишь ли ты мне, Френд, если я скажу тебе, что недавно видела, как все в пяти километрах от меня горит и пляшет? В любом случае, я потеряла нить... И я, кажется, оторвала меньшую половину этого листа. В глазах бардак, Дорогой Штефан, а ты все воешь... Господин покрутил бумашку, поднял с бутылкой над головой да забросил обратно в море. Близился закат, и цвет лисьего хвоста окрасил пухлое лицо персонажа в деловом костюме. В голове заиграла озорная песня, и мокасины уже успели повернуться на 180 градусов, отдалиться от берега воспоминаний.
