Незримый мир

Линию берега, а за ним яркие волны, что бились о гравий, скрывала полоса зелёных кустов, усеянных разных цветов цветами. До чего странный вид, думалось юноше. Вот он на лавке, в парке, чуть поодаль линия зелени, скрывающая за собой бескрайние воды и красоты, даже лучи кажутся подавленными. Правее пристань, совсем безлюдная и одинокая. Но он не видит этого всего, лишь ощущает. Знает, что этот вид живой и он там, за полосой кустов. Он знает, что море чувствует его взгляд. — Знаешь, это даже не визуальное, а внутреннее видение. — То есть? — Не видишь, не представляешь очертаний… чувствуешь. Всё отличается от того, к чему ты привык. — Твой мир другой, ты знаешь его по-иному. — Возможно? — Я не понимаю твоих взглядов. — Ирония. Разве можно понять взгляды незрячего? — И то верно. Занимательно, но мне думается, дело не в твоём недуге, а в твоей уникальности. Ты не знаешь? Ты ведь и внешне другой. — Теперь я не понимаю твоих взглядов, не так ли? Хах, — он хмыкнул и скрыл мутную радужку глаз под веками. — Ты тоже совсем другой, Дадзай. Он свыкся с непониманием и отчуждённостью людей. Но вот Дадзай другой. Он не то что не сторонится, даже достаёт своими замысловатыми беседами. А ещё он необычайно красив. Чуя не может узреть, он так чувствует. Его чувства единственное, на что он может полагаться. Но он знает, что Дадзай улыбается, когда смотрит на него. Он хмурится, если Чуя пытается донести свои видения. Ведь это всё нечёткое и не имеет граней. Он уверен, что даже та пристань, которую чувствует он, совсем не безлюдная. Просто он не ощущает людей. Порой и Дадзай кажется лишь голосом в голове. Но в отличие от тех людей, которых Чуя не ощущает, Дадзай иной. Он берёт Чую за руки и водит по своему лицу его бледными пальцами. Дадзай так назвал его руки. Что же означает бледные? Он говорил, это означает, что Чуя светлый, небесный. Звучит странно. Но Дадзай знает лучше, ведь он видит всего Чую. Под подушечками пальцев он чувствует черты чужого лица. Там, где спадают волосы — это лоб. Ниже, острый уголок — нос. А по бокам, слегка впалые — глаза. Глаза у Дадзая цвета древесины, шоколада, чёрного кофе. Чуя не понимает, но думает, что это очень красивый, насыщенный цвет. А щёки у Дадзая мягкие, Чуя даже может потянуть за них, слушая чужое шипение. Волосы пушистые, шелковистые, словно дорогая ткань, цвета каштана. Каштаны — сладкие плоды. Волосы Чуи шатен ласково называет «рыжими». Они огненные, точно впитавшие свет закатного солнца. А глаза той же синевы, что и бескрайние воды. Чуя с восхищением ощущает переливы цветов, когда Дадзай описывает их обоих. — Замёрз? — Чуя не уверен, но голос у шатена словно разливается тем самым шёлком по уху. — Немного. — Не хочешь на чай? Чуя бывает у Дадзая часто. Мама у него страшно добрая и приветливая. Чуя путается, когда рядом сразу двое людей, в коих он ощущает тепло. А чай у них с травами и бергамотом, с дивным ароматом, сладкий. — Пожалуй. Парк они покидают неспешно. Дадзай придерживает Чую за плечи и ведёт по тротуару через зелёные кусты, усеянные пятнами цветов. Чуя сжимает край пиджака на чужих плечах и насвистывает мелодию, исходящую откуда-то неподалёку. Наверняка из кафе, где отдыхают семьями. Он не любит эти места, ведь не видя, отдаётся полностью во слух и ощущения. И он слышит шепотки чужих голосов, чувствует холод. Поэтому он избегает этих якобы уютных мест, что такие лишь в чужом понимании. — Ступеньки, осторожно, — извещает Дадзай, и Чуя послушно поднимает ногу, ступая по уже изученным шести ступеням. Дальше следует дверь, которую хозяин открывает для Чуи, заводя внутрь. Оставив обувь на пороге и пальто с пиджаком на вешалке, они проходят в кухню. Пока Чуя ополаскивает руки под краном раковины, Дадзай сдерживает умилительные смешки. Чуя вновь надел свитер задом наперёд. Дадзай никогда не скажет, что это его умиляет. Он никогда не ранит такого доверчивого Чую. Шатен заваривает чай и ставит фарфоровую чашечку с напитком на стол перед рыжим юношей. Он прикладывает бледные пальцы к ручке, чтобы гость не обжёгся. Последний благодарно кивает и с осторожностью потягивает горячий напиток, вдыхая его аромат. — А миссис… — На работе, — перебивает шатен, уже предвидя вопрос. — Ты по большей части ходишь в гости не ко мне, а к маме, признайся. Чуя фыркает на такое заявление, отставив кружку. — Глупости. Просто без хозяйки дома ощущается преступление. Словно я проник без спросу в чужой дом, — Чуя криво усмехается, не зная о блеске карих глаз. О, если бы он знал, до чего порой доводит Дадзая. — Чуя самый романтичный преступник на своём веку, — очередь шатена усмехаться под фырканье рыжего. Когда чай допит, они поднимаются на второй этаж, укрываясь в комнате Дадзая. Когда-то Чуя обследовал эту комнату и обнаружил, что стены её обклеены кучей бумаги, не зная, что на ней написано. Дадзай объяснял, что это календари с его заметками, вырезки газет, плакаты с копиями различных картин и музыкантов. И он не врал Чуе, но и признаваться, что заметок и календарей здесь гораздо больше, не стал. А заметки прикреплялись к датам, которые были связаны с их встречами. С самой первой, когда Дадзаю было шестнадцать, и до вчерашней, что он прикрепил вечером, когда ему уже двадцать два. Каждая строчка вкратце описывала их встречу. Иногда это могли быть стихи или пару слов. Сегодня вечером, почти наверняка, это будет стих. Ведь Чуя сегодня до необычного красив и отчасти печален. Дадзай хотел бы знать, как выглядит мир рыжего, хотел бы понять и приблизиться к его состоянию. Он может закрыть глаза и, обняв Чую, ощутить лёгкое прикосновение к чужой душе. Но всё ещё не полностью осознаёт это чувство. Чуя, уже изучивший эту комнату, зная, где полки и как много книг на них хранится, зная об оклеенных стенах и лёгком беспорядке на письменном столе, просто садится на кровать в позе лотоса, прикрыв глаза. Для Дадзая это действие стало бы успокоением, он мог бы погрузиться в тьму и забыть на какое-то время о мире снаружи. Но для Чуи это действие не меняет ничего, ведь он всегда чувствовал и видел лишь темноту перед глазами. Взяв со стола одну из книг, что была раскрыта, шатен присел позади рыжего. За этим не последовало резкого шевеления и отстранённости, как бывало в первые два года знакомства. Чуя шумно выдохнул и замер, когда чужая рука обхватила его талию, а подбородок лёг на плечо. Но рыжик не отстранился, только поморщился, когда каштановые кудри защекотали ушко. Вторую руку Дадзай зафиксировал на коленке Чуи, удерживая книгу раскрытой. Его глаза забегали по строкам, а голос вслух вторил первой строке: «Утром, когда мы завтракали в столовой…». Далее Чуя вслушивался в историю, которую Дадзай читал явно не впервые. И в этом маленьком мире, который понимал только он, темноты которого уже давно не страшился, Чуя помещал целое море чувств. А место нашлось даже для чужих губ, что порой читали вслух книги для него, а порой покрывали нежными, сладостными поцелуями. Чуя не видел, но чувствовал любовь в этих поцелуях, даже не обращаясь во слух. И Дадзаю не нужно было быть зрячим, чтобы видеть, что Чуины настоящие взгляды только для него.