звенящие запястья и нежность чужих ломких прядей

чуя любит закалывать свои непослушные рыжие кудри звездами разного цвета, любит по ночам пинать выдуманных кем-то подкроватных монстров ногами, обернутыми в яркие цветастые носки (обязательно разные! ведь у каждой стопы есть свой определенный набор цветов, что ей позволено носить) и скидывать с себя мягкое пуховое одеяло, потому что то становится слишком горячим где-то ближе к середине ночи. еще он любит морщить свой поистине прелестный (по мнению дазая, чуя с ним в корне не согласен) нос, весь покрытый маленькими цветными точками, которые кто-то когда-то придумал звать веснушками. накахара делает это каждый раз, когда дазай вдруг решает глупо пошутить в очередной раз или вновь прийти к дому того побитым щенком после драки с отцом или каким-нибудь таким же неблагополучным ребенком во дворе, или когда осаму решает зарыться тонкими пальцами-иглами в медные крупные кудри, вызывая у их обладателя тонны мурашек. или много когда еще на самом то деле. но дело совсем не в этом! дело в том, что чуя по-настоящему не любит. и таких вещей куда больше, чем может вместить в себя такой маленький и хрупкий человек как накахара. самыми главными, наверное, являются походы в городскую больницу, что выглядит так, будто кто-то свыше вспоминал о ней последний раз где-то в прошлом столетии. больница эта серая, грязная и кое-где зеленоватая. она до безумия мрачная и люди в ней обитают точно такие же. медсестры, главные врачи, санитары и те, кому не посчастливилось поймать болячку определенно такие же странные, тихие и нервные – "ловят общий вайб с этой больницей" - как сказал бы дазай. конечно, осаму легко говорить об этом, он ведь никогда там не был, не лежал на твердом, уже давно продавленном кем-то матрасе, не пытался впихнуть в себя сгустки клейкого месива, что медсестры упорно называют кашей, не плакал от ужасного синяка прямо в сгибе локтя, который появился благодаря врачу, что долгих пять минут не мог найти вену, не видел как люди постепенно сходят с ума и, наконец, не чувствовал приближения чужой смерти, находящейся настолько близко, что иногда казалось будто она твоя личная, а не соседа по палате. дазай не видел как жизнь постепенно сходит на нет, как точно такие же дети, почему-то застрявшие в теле подростков, перегрызают себе и друг другу глотки, ломают собственные кости и всегда режут вдоль, а не поперек.

***

их городок маленький, абсолютно никому ненужный, забытый даже тем, кто когда-то решил, что основать его будет хорошей идеей. поэтому и все его обитатели тоже совсем никому не нужны. каждый раз когда в этой глупой несчастной больнице становятся слышны громкие, выдирающие с корнем душу крики, все жители знают - умер очередной ребенок. чуе пока поразительно везет, смерть все время обходит его стороной. возможно дело в самом рыжем парнишке, что несмотря на диагноз "нервная анорексия" продолжает терять вес, но стремиться к жизни, может в невыносимо огромном количестве браслетов, фенечек, колец, подвесок и амулетов, что всегда на нем, может в желании не оставлять своего мягкого одноухого кота по кличке арахабаки в одиночестве пустоты маленькой квартирки, а может в дазае. в этом странном, внезапном, длинном как дурацкий фонарный столб (по мнению чуи, конечно же) и удивительно умном дазае. осаму появился резко, без предупреждения, без какого-либо вселенского знака - просто взял и появился на пороге чужой квартиры. весь какой-то помятый, нескладный, одетый в два свитера и постоянно дергающий края своих забинтованных рук. и почему-то остался в жизни чуи. прилип как самый настоящий банный лист. накахара никогда в бане не был, но ему кажется, будто сравнение это определенно самое подходящее.

***

- чуя-я, любовь моя, подскажи на какую из этого невозможного количества полок ты решил убрать упаковку моего любимого чая? - у накахары, если честно, глаз дергается каждый раз, когда дазай зовет его так. и сердце почему-то пропускает пару ударов. глупое оно какое-то. - если ты еще раз так меня назовешь, я спрячу его туда, откуда ты никогда его не достанешь, - рыжий шипит практически, подходя к осаму и наблюдая как по бледному лицу того ползет бесстыдно-бесстрашно хитрая улыбка, оголяющая крепкие резцы. - ну и как же мне тогда тебя называть? - дазай ловит чую за тонкие руки и притягивает к себе, заставляя поднять вверх голову, - "любовь моя" тебе не нравится, за "принцессу" в прошлый раз ты меня вообще отпинал! - он дует губы и прикрывает глаза, а голени начинают болеть из-за воспоминаний о прошлом проигранном сражении. - когда я назвал тебя солнцем ты обиделся и не разговаривал со мной, а когда деткой, то вообще чуть из квартиры не выгнал, - смешок сдержать накахара не может, он пытается, честно, но то как дазай чуть ли не ножкой топает, жалуясь на своего привередливого парня выглядит до безумия глупо и так по-детски мило, что удержаться не возможно, - потрясающе! теперь ты вообще смеешься надо мной, - осаму начинает обижаться уже по-настоящему, ему ведь действительно интересно, как же можно называть рыжего так, чтобы не получить от него хороших таких синяков. он отворачивает голову, похрустывая бинтами на шее и хочет отпустить чужие, звенящие браслетами и сверкающие яркими ногтями руки, как к нему прижимаются ближе, дыханием упираясь куда-то рядом с сердцем, - милый... - что, прости? - милый, говорю, неплохое прозвище. дазай будто озаряется светом, обвивая свои длинные руки вокруг маленького тельца парня напротив. он и правда маленький, хрупкий ужасно - расстройство потихоньку доедает от него последние куски, заставляя осаму переживать все больше и больше. та самая больница никак не помогала раньше, не помогает сейчас (только лишь в самые критические моменты, когда все, что от нее нужно - это заставить чую быстро набрать немного недостающего веса, лишь для того, чтобы потом тот вновь его сбросил) и явно не поможет в будущем. дазай не любит думать об этом, они оба еще лишь дети, застрявшие в чуть более взрослых телах, которым почему-то приходится выживать, а не жить. поэтому он лишь обнимает чую крепче, касаясь подбородком чужой макушки. - значит, "милый" не так уж и плохо, да? - шепчет куда-то в чужие ломкие пряди, - тогда, милый, свет очей моих, - он улыбается, чувствуя как накахара морщится куда-то ему в грудь, но стойко выдерживает новое, еще никогда до этого не озвученное нежное прозвище, где все-таки находится мой чай? *** они сидят прямо на полу, соорудив там подобие маленькой сказочной столовой: со скатертью в виде трех бумажных салфеток с нарисованными синицами, с одной единственной тарелкой шоколадного печенья на двоих, двумя побитыми кружками с какими-то персонажами из аниме, укрытые от всего мира кучей мягких цветастых подушек. из телефона поставленного на откуда-то взявшийся деревянный кубик доносятся звуки очередного мультика, за окном плотной стеной проливают свои слезы тучи, что весь день собирались темными покрывалом над городком. А печенье ест лишь дазай, изредка отрываясь от происходящего в мультфильме, чтобы посмотреть на своего парня, укутанного в две футболки, свитер самого осаму, теплые штаны и вязанные носки, потому что: "холодно, дазай, холодно пиздец!", который уже практически уснул на забинтованном плече. когда-нибудь у них все обязательно будет хорошо. будет свой дом, много-много разноцветных шерстяных котов и кошек, еще больше заколок в виде звезд и звенящих браслетов. и чуя будет здоров. да, возможно не полностью, со срывами и возвратом к не принятию себя, но будет хотя бы психически стабилен. наверное. а может и не будет. может, смерть прямо сейчас крадется к этой маленькой квартирке, огибая по пути ненужных ей пока других людей, чтобы уже завтра забрать накахару из теплых объятий осаму. все-таки, будущее непредсказуемо.